Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 30 страниц)

– Да, да… – соглашается Толстушка Эшли-Толстэшли. – Слава богу, что ты зашёл, я уже и не знала, что делать!

– Ну так что, по-твоему, план ничего? – спрашиваю я, ожидая отклик на опустошённой моське, – когда мы зайдём к ней с утра пораньше, она уже успеет как следует отоспаться. Ей там, скорее всего, дадут успокоительное и обезболивающее. Это поможет ей прийти в себя. Шок и сотрясение, я надеюсь, немного отступят. Она сейчас в самых лучших руках, – и я сжимаю маленькие, леденющие ручки Толстэшли в своих. – Да?

– Да… я вообще сейчас ничего не соображаю… спасибо тебе огромное, Саймон…

– Я сейчас больше о тебе беспокоюсь. Ты, должно быть, тоже в шоке. Ты же видела это всё своими глазами. Этот псих на колёсах и тебя чуть не сшиб!

– Да… это было как дурной сон, – её губы искривились в мучительной, дрожащей гримасе, – я ничего не видела, только услышала рёв мотора… потом крик, она уже на земле, а они умчались прочь!

– Тебе нужно пропустить стаканчик, да чего-нибудь покрепче. Здесь есть что-нибудь?

– Нет – говорит Толстэ…-нет, будь мужиком, блять-Эшли, её глаза остекленели.

– Ну ладно, давай сбегаем в ближайшее кафе. Доктор Уильямсон прописывает большую порцию бренди, чтобы избавиться от шока.

– Хорошо, я не смогу сидеть здесь в одиночестве… и я тут никого не знаю… я так рада, что ты зашёл, – и она смотрит на меня с мольбой, как бомжиха, – Дай мне пару минут, лицо умою.

– Конечно, – улыбаюсь в ответ. Я вовсе не горю желанием выходить на улицы Парижа с кем-то, кто выглядит так, будто сбежал из Сальпетриер ⁴⁴.

Картина вышла довольно приятная: мы устроились за уличным столиком в кафе на углу и глушим коньяк, счёт за который, естественно, оплатит Эшли. Час пик уже позади, но бульвары города оживают в сгущающихся сумерках. Из-за моей спины прямиком в душную ночь просачивается соблазнительная аккордеонная музыка. Надменные, уверенные в своей неотразимости женщины всех возрастов грациозно расхаживают туда-сюда. Присущее французским тёлкам чувство того, что необязательно выглядеть как проститутка, чтобы двигаться соответствующе, а если двигаешься как проститутка, то и выглядишь соответственно, никогда не перестанет меня поражать.

Бедняжка Лидия. Пока Эшли пересказывает подробности этого ужасного происшествия, я смотрю на неё, и рептильная часть моего мозга вопит: лучше бы на её месте была ты. И дело не в сексизме, или надежде на более приятную еблю, тут сугубо прагматичный расклад: жировые амортизаторы толстушки снизили бы вероятность повреждения. Когда Эшли спрашивает, где я остановился, я объясняю, что живу у друга, на южной окраине, в самой жопе.

И как по заказу, мобильник в кармане заводит тошнотворное, вибратороподобное жужжание. Фабьенна на линии, походу в ярости. Связь хорошая. Я даю ей проораться с полминутки, позволяя ей загнать саму себя в угол, продемонстрировав всю глубину своего эгоцентричного мелочного бытия. Когда она выдыхается, я обрушиваю на неё свою контратаку размеренным, прерывистым тоном. – Очень плохие новости, Фаби. Моя подруга… – Эшли смотрит на меня с благоговением истинной верующей, наблюдающей за явлением святого, – …попала вочень серьёзное ДТП, её сбила машина и водитель скрылся с места преступления. Завтра первым делом я лечу к ней в госпиталь Бельведер. Другая подруга, видела это всё своими глазами, она до сих пор в шоке, так что сегодня вечером я присматриваю за ней. К тебе завалюсь demain ⁴⁵.

– Но мы же только сегодня встретились…

– Понимаю, мне тоже жаль. Но дело серьёзное. В таких ситуациях нужны все руки на палубе, – я улыбаюсь официанту в белой рубашке и черном жилете, который подносит ещё два коньяка, и подмигиваю напряжённой Эшли.

– Но…

– Повторюсь: очень серьёзное ДТП, подруга в больнице. При таких обстоятельствах мы просто обязаны помогать. Позвоню позже. Оревуар, – и кладу трубку, отшивая эту яйцекрутку.

– Всё в порядке? – Эшли умоляюще смотрит на меня.

– Да. Расставил приоритеты. Главный на данный момент – Лидия и ты.

– Но тебе не стоит портить себе отпуск из-за нас…

Я прерываю её поднятием руки и качаю головой. – Я сделаю всё возможное, чтобы вы обе были в порядке. Когда люди протягивают мне руку дружбы, как это сделали вы на пароме, я, как говорят американцы, встаю к домашней базе ⁴⁶. Какой же я после этого человек, если отвернусь от друзей в беде?

Она снова осыпает меня сбивчивым потоком благодарностей. Аккордеонист проплывает мимо, затем резко останавливается и скорбно смотрит на нас. Это приятное вторжение, хотя Эшли от этого неуютно, и она кидает несколько франков в протянутый берет, чтобы отвадить его.

Изрядно накидавшись, мы возвращаемся на флэт. Эшли обнимает меня и смотрит на диван. – Не знаю… я не знаю, смогу ли я сегодня переночевать одна…

– Понимаю, – беру её за руку и смотрю в глаза, – Давай я лягу спать с тобой. Приставать не буду, – уточняю я, пытаясь различить разочарование в её выпученном взгляде. – Мы просто будем рядом, чтобы поддержать друг друга. Звучит неплохо?

– Думаю, меня это устроит…

Мы, пошатываясь, добираемся до спальни. Я раздеваюсь до семейников и залезаю в постель. Толстушка исчезает, предоставляя мне время, чтобы достать гандон из часового кармана джинс и положить его на тумбочку. Возвращается Эшли, облачённая в длинную, тошнотворного вида ночнушку. Беспардонно несексуальное бельё – даже маман сочла бы этот наряд слишком викторианским и целомудренным. Gesu cazzo onnipotente ⁴⁷!

Эшли забирается под одеяло. Её голова падает на подушку, я пододвигаюсь и обнимаю её. Она шумно выдыхает, когда её глаза вспыхивают в скудном свете. Я начинаю поглаживать её преступно короткие, но всё ещё роскошные вьющиеся каштановые волосы, мои вторгающиеся кончики пальцев наслаждаются углублениями кожи головы между фолликул.

– Ты как?

Она тревожно кивает.

Мой стояк упирается ей в живот. – Извини. Так уж вышло, что это естественная реакция, когда лежишь рядом с прекрасной женщиной.

– Я не прекрасная, – говорит она, наморщив лицо, – я толстая.

– Чушь. Ты исключительно привлекательная девушка, – говорю я, любуясь её милым личиком. – И у тебя шикарная фигура.

– Нет, не шикарная. Я толстая.

Я прикладываю палец к её губам. – Если ты ещё раз произнесёшь слово на букву «Т», я буду вынужден настаивать, чтобы ты сняла эту ночнушку.

Она тихонько хихикает с этого.

– Я уверен, тебе уже куча парней говорила, что у тебя красивые сиськи.

– Ну может, один или два, – кокетливо отвечает она.

– А дай-ка мне посмотреть.

– Нет! Я так не могу, – говорит она с наигранным возмущением.

– Да ладно тебе, сними ты эту ночнушку, – уговариваю я, потирая ткань на подоле между большим и указательным пальцами. – Ну же. Будь умницей. Дай хоть мельком глянуть на твои сисечки.

– Не могу, я слишком…

И снова палец к губам. – А-а-ааа… что я тебе говорил? Ну давай! У тебя же был парень, да? Ты же занималась любовью?

– Один раз… с парнем из универа…

– Что ж, парню очень сильно повезло, – улыбаюсь я ей в пыльном свете, – Дай мне посмотреть на твои сиськи, – шепчу я.

Она садится на кровать и нервно стягивает с себя ночнушку, обнажая пару крышесносных дынь. Животик слегка выпирает, но она, ахуенно крепко сбита, а не расползается во все стороны, как я боялся. Она трепетно смотрит на меня, ожидая одобрения.

– Какие формы!

– Спасибо… Рада, что тебе понравилось…

– А кому бы они не понравились, – говорю я, протягивая руки и медленно обхватываю упругие груди, она делает резкий вздох, будто я ударил её ножом, – Просто, блин, а-хе-рен-ны-е!

Она издаёт странный слезливый смешок, но я чувствую, как её тело поддаётся. – Мне немного неловко, потому что я крупнее большинства…

– Чушь! Ты выглядишь совершенно потрясающе. И готов поспорить, твоя попка настолько же восхитительна, как и твои сиськи!

– Даже и не знаю, что сказать!

– А ты и не говори, – подбадриваю я, – просто перевернись на животик и дай посмотреть.

Она лукаво повинуется, переваливаясь, как детёныш панды через бамбуковую чащу, и два полулуния возникают прямо у меня перед лицом. Я начинаю медленно мацать её булки, шепча на ухо: – Ты прекрасна, Эшли: у тебя потрясающее тело…

В такт плотным круговым движениям моей руки по её попке, Эшли начинает прижиматься, а затем тереться лобковой костью и клитором к матрасу. Она стонет, пока я осторожно работаю сначала одним, а затем вторым пальцем свободной руки по её тугой влажной щёлке. Когда я ввожу практически до второго сустава, я останавливаюсь, позволяя ей задавать ритм своими движениями. Вскоре она уже активно налегает на мои твёрдые пальцы и кончает, издавая трель прелестных писков. Я натягиваю резинку, приподнимаю её бёдра и вхожу в налитый кровью, обрамлённый густой чащей, тоннель любви, наслаждаясь восхитительным стоном, доносящимся из другого его конца. Начинаю медленно её ебать: идеальное сочетание влажности и упругости. – Оооу…

– Скажи мне, что ты красивая, – приказываю я сквозь стиснутые зубы, почти срезая фаску со своего члена об её металлическую кухонную щётку.

– О-ох… продолжай… – рявкает она, вцепляясь в изголовье кровати, – …это так приятно… ох… ох…

У английских телочек всегда «ох», у шотландских – «ау». Я останавливаю толчки и выхожу из неё наполовину. – Только если ты скажешь мне, что у тебя красивое тело.

– Пожалуйста, Саймон, не останавливайся…

Я дважды медленно ввожу и вывожу член, повторяя условия сделки.

– У меня красивое тело! – выкрикивает она с напускным торжеством.

Я возобновляю ёбку в размеренном ритме: она вытягивает шею, чтобы посмотреть на меня, затем её глаза захлопываются, и она взрывается, как самка кашалота, получившая ржавым гарпуном флотилии старого Грантона прямиком в пиздень. – АААХХХ ОООХХХ… ох ох ох АААААГГГХХХ…

– Видишь, как всё просто: позитив вознаграждается, – резюмирую я, выходя из неё, затем переворачиваю её запыхавшееся тело на спину и снова вхожу, выгнув спину, приподнимаясь на руках, и смотрю сверху вниз на сбивчиво дышащую массу. – Разве не странно, что мы ебёмся, ты уже кончила, а мы даже не целовались. Ну это же не дело, – повторяю я с показным безразличием, зависнув над ней. Она пытается притянуть меня к себе, но я сопротивляюсь. – Ты знаешь правила. Ты должна сказать, что у тебя красивое тело… Что скажешь о своей заднице?

– У меня… у меня красивая задница…

– Хорошо… хорошо, теперь расскажи мне об этих сиськах, – требую я, довольно крепко сжимая одну из них плавно двигая её.

– У меня огромные сиськи… – говорит она, уже на грани новой детонации.

Я думаю о Паоло Росси, ну что это был за игрок. Родом из Тосканы. Я бы с радостью съездил туда хоть раз, вместо калабрийской постиндустриальной крысиной помойки, откуда родом мамашины предки. Я как-то съезжал к ним, спасаясь от женских преследований. А потом пришлось сваливать и оттуда, после того как я обрюхатил местную католическую принцессу … мой хуй рано или поздно втянет меня в серьёзные проблемы …но Тоскана… еда… вино… тёлки… – Расскажи мне о своей киске, – чувствую, как черты моего лица напрягаются, – Что ты расскажешь мне о своей прелестной, девственно-тугой пиздёнке, милая?

«девственно-тугая пиздёнка»… какого хуя, звучит как-то по-педофильски… но помогает держаться…

– У меня самая тугая пизда на этом ёбаном свете, – задыхается она, полностью отдавшись танцу.

Я опускаюсь на неё и вонзаюсь в эту обильно обитую плотью конструкцию. Приникаю своими губами к её. Мой язык у неё во рту, мы сосёмся и ахуенно мощно кончаем. Я выдавливаю остатки спермы в презерватив, который остаётся в её пизде, размышляя о том, как же ненавижу эти штуки и что можно было и не надевать его с таким свежим экземпляром. Но если бы я её заправил бамбинами, из неё наверняка выскочил бы этакий пухлый маленький вышибала! С щёчками, созданными для того, чтобы Мама в приступе умиления зажимала их между большим и указательным пальцами!

Я отскакиваю от Эшли, как советский гимнаст, и с улыбкой поворачиваюсь к ней. Сквозь испещренную темноту очень чётко видно её большие глаза. Я концентрируюсь на них, не смотря шире, зная, что без искажающей линзы похоти всё что я увижу – лишь малыша-слонёнка Бабара ⁴⁸ и кучу недостатков. Толстушка Эшли. Толстэшли.

– А я же говорил, будет круче, если мы поцелуемся.

– Да… да… это было…

Я, конечно, слегка преувеличил, но такова природа постельной игры. К тому же у телочки хорошие данные и для своего же блага она должна понять, что ни один мужик не оказывает ей услугу, трахая её. Я верю, что настоящие мужики всегда феминисты.

Возможно, это просто эмоциональный всплеск, но, кажется, в эту пухленькую губку начинает просачиваться сожаление. Она тараторит о бедной Лидии в больнице, а я думаю об Аманде, потом о Фабьенне, и о том, настолько радикально их тела отличаются от Эшли. Да эту еблю можно спокойно расценивать как совершенно другой вид спорта. И сейчас я борюсь с позывом быть беспредельно жестоким по отношению к этой тяжёлой, во всех смыслах, пизде.

Пробивайся через это дерьмо…

Я решаю не компрометировать свой благородный лик в её глазах ради дешёвого катарсиса, и выдавливаю парочку невинных, как роса, слезинок.

На следующий день мы просыпаемся ни свет ни заря. Я отъебал её ночью ещё разок и утром тоже обработал. С каждым разом она всё больше раскрывается и расслабляется.Но на похмельных дрожжах это не так-то просто: да ещё и её мочалка для сковородок мне всю кожу посдирала! Что ж, она определённо взяла с меня по полной за ту бутылку дешманского вина на пароме и пару снифферов коньяка!

Когда мы добираемся до больницы, Лидия уже может самостоятельно садиться и к ней, судя по всему, в полной мере вернулось сознание, но она всё ещё немного в шоке. Повреждения на её правом профиле: всё лицо в синяках, один глаз заплыл фиолетово-желтым. Левая нога в гипсе, но не на подвесе, а лишь слегка приподнята на паре подушек. Она откидывает одеяло, чтобы показать его нам, но я разглядываю её другую, стройную ножку, покрытую синяками. Мельком смотрю на её, когда подол ночнушки задирается выше колена. Подхожу и целую её в неповреждённую щёчку, наслаждаясь смешением ароматов духов и больницы, и предлагаю, чтобы мы с Эшли немедленно позвонили её родителям, рассказали им всю историю, а потом передали ей трубку. Лидия соглашается, но хочет поговорить с ними первой.

Я помогаю ей в этом утомительном процессе дозвона по мобильнику. И наконец: успех. Она начинает с ритуала развеивания их страхов, обнадёживающе сообщая, что она с Эшли и Саймоном – описывает меня как ещё одного друга, – и они следят, чтобы с ней всё было в порядке.

Я потею, как шлюха, представляя, во что мне встанет этот звонок -и финансово, и физически-ведь розовые ⁴⁹ полетят из кармана Лоуренса. Лидия наконец заканчивает разговор, и мы ещё немного болтаем. К своему счастью, она почти ничего не помнит о самом происшествии: туман, какие-то крики, а потом она очнулась здесь, в окружении людей, орущих ей инструкции по-французски. Когда Эшли уходит на поиски туалета, я решаю воспользоваться моментом. Наклоняюсь ближе, к её кровати.

– Спасибо огромное, – говорит Лидия, – что так помогаешь. Мы ведь только познакомились…

– Я с нетерпением ждал нашей следующей встречи. И когда Эшли сообщила мне эту новость, меня пронзило осознание, что всё было близко к тому, что эта встреча могла никогда не состояться, – я провожу рукой по неповреждённой стороне её лица, затем смахиваю потные волосы со лба. Она смотрит на меня с разинутым ртом, буквально. – Как же это неуместно… – я отстраняюсь. – Я сказал много лишнего, это непростительно эгоистично с моей стороны, учитывая, что тебе сейчас нужно сосредоточиться исключительно на своём выздоровлении…

– Что… Что ты имеешь в виду?

Я отворачиваюсь. Нагоняю слёзы на глаза, прежде чем резко -и довольно драматично-развернуться к ней. – Я не верил в любовь с первого взгляда, пока не увидел тебя на том пароме, – заявляю я, слегка поглаживая тыльную сторону её руки, словно это лапка больного щенка.

Её глаза выпячиваются в непонимании.

– Прости, что говорю всё это, но видеть тебя такой разбитой… мысли о том, что мог тебя потерять… – я начинаю что-то чувствовать. Конечно, не такую интенсивную страсть, как с Амандой, но что-то, определённо, свербит. И я пытаюсь понять, что это: любовь или просто дичайший кайф, получаемый парнем с натурой хищника, который исподтишка проник в центр жизни незнакомки. А ебля – лишь закономерное завершение этого процесса.

– Это не взаправду, – она качает головой, отводит взгляд, промаргивается, затем медленно поворачивается обратно ко мне, – всё это. Это… это как странный сон, – походу она вот-вот разрыдается. – То, что меня сбила машина… то, что я здесь… а сейчас ты ещё и говоришь мне всё это… это же безумие!

– Быть может, это и есть любовь, – говорю я ей, затем бросаю беглый взгляд на дверь. – Ответь мне, быстрее, пока Эшли не вернулась, я трачу твоё время впустую?

Одна сторона её лица выглядит как раздавленный фрукт, другая – великолепна, безупречна. Её очки лежат на тумбочке. – Я… я не знаю, но…

– Я тебя сейчас поцелую, – говорю ей. – Если ты дашь мне пощёчину или оттолкнёшь, я пойму, что у меня нет шансов, – её глаза становятся мутными, но в то же время странно сосредоточенными. Нижняя губа дрожит.

Я приникаю к её податливым губам, и мы погружаемся в глубокий поцелуй. Я просовываю руку под одеяло и нежно веду её вверх по неповреждённой ноге, попутно проходясь по её мягкому и шелковистому кустику, не то, что агрессивная металлическая мочалка Эшли. Я начинаю теребить её клитор, вскоре он становится твердым, как пулька от пневматики, и я наращиваю интенсивность поцелуя, полностью отдаваясь ему и ритму своих пальцев.

Её дыхание начинает сбиваться, сменяясь булькающим звуком, и, несмотря на травмы ноги и рёбер, она сильно, но сдержанно прижимает бедро к моей руке.

Я чувствую какое-то волнение в воздухе позади нас. – Что происходит…

Это толстушка!

Мы разрываемся, и я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться Эшли. – Dobbiamo cercare di portare l’amore dove troviamo l’amore, – оправдываюсь я, пуская в ход одну из моих любимых итальянских фраз. Мы должны пытаться брать любовь там, где её находим.

– Что это значит? – Эшли надувает губы. – Что… что тут происходит?

– Не знаю… – Лидия криво улыбается, переводя взгляд с меня на Эшли и снова на меня, – иногда что-то происходит, и не просто так.

Просто обожаю, когда люди несут подобную ахинею, в основном, когда не могут придумать ничего лучше на данный момент. – Я в это свято верю.

– Нам пора идти! – командует Эшли, глядя на меня с горьким увещеванием. Неужели моё мимолётное легкомыслие разрушило вашу многолетнюю дружбу? Какая трагедия!

Мы напряжённо прощаемся, оставляя растерянную и ошеломлённую Лидию. На оживлённой улице суетятся водители-курьеры, борющиеся за места для кратковременной парковки, чтобы разгрузить товар в ненасытные торговые точки, Эшли быстро идёт впереди, сохраняя молчание, нарушать которое у меня нет ни малейшего желания. Когда мы спускаемся в метро, она обретает дар речи и изливает своё возмущение. Пока она задыхается от прерывистого дыхания, я пытаюсь обрисовать ситуацию. – Слушай, она была расстроена, постоянно твердила о своей ноге. Я утешал её, чисто по-дружески…

– Что?!

– …а она вдруг начала меня целовать! Не буду врать и говорить, что не нашёл всё это несколько странным, но в её состоянии… не, ну мне, естественно, было неловко её оттолкнуть, вот я как бы и поддался, понимая, что ты скоро вернёшься. И да, спасибо, что поторопилась, кстати. – саркастично бросаю я.

– Чт… ты хочешь сказать, что тебе не зашло?

– Нет. Конечно не зашло! Это было ахуенно унизительно! Где ты была?

– В туалете, этажом выше… – сомнительно произносит она, заходя в вагон, – …но ты ведь…

– Я не пытался её соблазнить, – оглядываю почти пустой вагон, – ни той ночью, ни этим утром, ради всего святого. Не хочу показаться образцом добродетели, но мои моральные принципы несколько выше уровня среднестатистической канализационной крысы!

– А ты подумай, как это выглядело! Представь, что я почувствовала!

Плохой ход. Ошибка школьницы. Наказать.

– Представь, что я чувствовал! Меня домогались! Твоя подруга! – а теперь, пас на расщепление защиты: – Я всего лишь пытался быть со всеми милым!

– Я знаю. – она гладит меня по руке, поезд подъезжает к следующей остановке. В вагон набивается больше пассажиров. Она понижает голос. – Прости…

Непрошенные извинения. Ошибка школьницы номер два! Быстро! Пробей штрафной, пока соперник все еще сотрясается в бесполезных обвинительных речах! – Да что с ней, блядь, не так? В унике Лидия такая же распутная? Она вроде не из такого типа… хотя, дело не в типе, полагаю.

– Нет, ну, то есть не знаю… – она растерянно качает головой, – мы учимся в разных универах. Она не была такой дома… она, вроде, упоминала парочку парней… но нет, раньше она так при мне себя не вела…

При таком раскладе, дилетант сказал бы что-то вроде: ага, это при тебе она так себя не вела. А профи в таких ситуациях бросает взгляд полный сомнения, за ним следует еще один, знаменующий внутреннюю борьбу, и только потом заявляет: – Наверное, не стоит её слишком строго судить, возможно это результат шока или сотрясения. Или это связано с лекарствами, которые они ей давали, – размышляю я вслух, когда мы сходим с поезда и всплываем с тёмной станции в Город Света. Суета и красота Парижа. Жёлтый туман застилает оконные стёкла. Как же это место пляшет перед глазами!

– Ты и правда думаешь, она не осознавала, что делает? – Эшли смотрит презрительно, но теперь этот взгляд адресован подруге. Судью на мыло…

– Честно, не знаю, что и думать, кроме того, что мне очень хотелось бы забыть весь этот неловкий инцидент, – и я резко останавливаюсь посреди улицы, гладя её по щеке. Глубокий взгляд в глаза. – Прямо сейчас я беспокоюсь о тебе…

– Я в порядке… просто было странно видеть вас вдвоём вот так…

Я обнимаю её за плечи покровительственной рукой, и мы идём дальше по бульвару разбитых грёз. Я прохожу мимо пяти телочек, которых с удовольствием прокачал бы, но гоню такие мысли прочь: сосредоточься на мезоморфке.

– А каково, по-твоему, было мне?

– Понимаю, – неуверенно говорит она, глядя на меня сверкающими глазами. – И что ты теперь собираешься делать?

– Что ж, я, пожалуй, вернусь в своё жилище. Но я совсем не в восторге, что оставляю тебя одну.

– Так не оставляй, – предлагает она, с трогательным оттенком отчаяния, пробивающимся сквозь ее замешательство, – Ты можешь остановиться у нас.

И очередная ошибка в обороне, приводит к совершенно ненужному пенальти! Рефери совещается с линейным арбитром…

– Думаю, нам лучше дать друг другу побольше личного пространства, – я соотношу гибкую динамику бёдер Фабьенн с долгой дорогой в Френчестер Хейлз на парижской электричке. – Странные выдались деньки. Взгляни с моей точки зрения: я встретил очень милую девушку, которой я более чем слегка очарован. Потом её подруга, которую переехала машина, домогается меня прямо с больничной койки, а она решает неверно истолковать ситуацию и я внезапно оказываюсь злодеем в этой пьесе, – я наблюдаю, как из остекленевших глаз Эшли вытекает напряжение. – Пожалуй, нам лучше просто взять паузу… – я сопровождаю взглядом проезжающего мимо велосипедиста, медленно крутящего педали к светофору.

Я тебе педали в очко затолкаю, уёбок! Съебал отсюда на хуй!

– Прости, Саймон, но ты же сам понимаешь, как это выглядело…

– Ну, разумеется, понимаю. Тебе не стоит извиняться, – и теперь я по полной наслаждаюсь этим спортом. – Ты сейчас даже заставила меня усомниться в себе. Полагаю, если уж на то пошло, то это я должен извиниться… Боюсь, я каким-то образом ввёл её в заблуждение.

Подружаня резко останавливается посреди улицы, вынуждая какую-то старую скрюченную психованную шмару отпрыгнуть в сторону, попутно испуская невнятное нытьё на французском. – Ты о чём вообще?

– Ну, ты же видела, в каком состоянии её лицо, она же явно стесняется этого… – я начинаю приукрашивать ложь, чтобы окончательно добить эту толстую куру. Будет недостаточно убедить Эшли, что она всё неправильно поняла, несмотря на то, что она всё видела собственными глазами. Конечная цель – заставить её почувствовать себя дерьмом из-за этого.

Она должна извиниться передо мной. И от всего сердца. Эшли оглядывается на меня, совершенно потрясённая, дрейфующая в реке гнетущих сомнений. Той самой реке, что питает застойный водоём низкой самооценки и, в конечном итоге, впадает в самые бурные и неспокойные воды моря отчаяния. От которого лишь Капитан Уильямсон может предложить спасательный круг!

Будь благословлён, древний мореход, Эдвард Рис. Покойся с миром.

Судья снова указывает на точку.

– Она называла себя развалиной, – я напускаю на себя печальный, полный сожаления лик, – и что никто в здравом уме даже не посмотрит на неё. Я сказал ей, что это просто синяки, они сойдут. А она завела всю эту чушь, типа: «я – урод». Я сказал, что ей стоит расслабиться и сосредоточиться на выздоровлении, что она прекрасно выглядит и ей не стоит об этом беспокоиться. В общем, я её приобнял, а она засосала меня! Как я уже говорил, я был, мягко говоря, ошарашен!

Он замахивается… и отправляет голкипера в другую сторону! Времени на контратаку уже нет… да, судья даёт финальный свисток!

– Прости меня, Саймон, ты прав…

Это всё, что я хотел услышать. Не так уж и сложно, правда? Уильямсон: три очка в кармане!

– …она перенесла серьёзный шок. Да, давай не будем судить её слишком строго.

– Согласен, – я делаю шаг вперёд и обнимаю эту коренастую малыху. – Есть только одна Мейдстоунская Дева, к которой я подбивал клинья, чтобы познакомиться поближе, позвольте вас заверить в этом!

– Ладно…

Собака, дворняжка с дикими глазами, хочет пойти домой с Саймоном. Да, хочет! Мы с Эшли обмениваемся умилительным ромкомовским смешком, пока он стоит, оперевшись передними лапами на мою ногу, и глядит снизу вверх. Его хозяйка, очередная чопорная старая французская шлюха, которую не помешало бы выебать как следует, хмурится на него, оттаскивая прочь.

– Ouvre le chien, – говорю я, пуская в ход французский, которого нахватался от Боуи, после чего поворачиваюсь к подружане. – Если я заскочу к тебе попозже, окей? Часов в шесть?

Она решительно кивает, и мы целуемся на прощание. Я знаю, что она обернётся, и, отступая от принципов Риса, тоже оглядываюсь, чтобы поймать ее возбужденный, настойчивый взмах рукой.

Я решил вернуться к Фабьенне на электричке, вышел из зловещей подземки и зазвонил телефон – Аманда, я оставлял ей свой номер. Связь плохая, я широкими шагами выбираюсь из-под грохота потока машин на эстакаде сверху. – Саймон…

Её голос заставляет меня чувствовать себя предателем, и я больше не могу рационализировать, будто делаю это для нас. Словно моя любовь к ней имеет некие параметры, и они заключены в извращённую тюрьму исключительности. – Я уже возвращаюсь, дорогая. Мама вроде бы немного окрепла, дальше сёстры со всем справятся.

– О, Саймон, я так рада, – говорит она сквозь помехи, но разобрать можно, – Я так рада, что ты возвращаешься домой!

Дом. Там, где она.

– Я так хочу к тебе, малышка, – я слышу свой же жалкий голосок, – Планирую уже завтра сесть на первый поезд из этого захолустья.

Мне нужно быть с тобой, не здесь…

– Хорошо, ведь я по тебе очень соскучилась. Всего две ночи, неужели мы такие жалкие?

– Взаимно и помножено на вечность, детка, но связь ужасная, ты прерываешься. Уже завтра увидимся. Скучаю – капец!

– О, и ещё, Рональд звонил.

– Рональд?

– Сказал, что он твой друг по университету.

– А, это, наверное, Крокси. Рональд Крокстон.

– Он что-то говорил о задании, которое нужно сдать в университет. – я уже сказал этим ебланам, что больше не вернусь. Кажется, уйти просто так невозможно.С тех пор как я стал зашибать с Лоуренсом и Тони, я туда больше и не ходил.

– Я разберусь с этим, дорогая, не волнуйся, это не так важно.

И мы кладём трубки. Смотрю на хаты перед собой. Поворачиваюсь, чтобы взглянуть на туннель, через который только что прошёл. С одной стороны – ебля с тощей в отвратной халупе. С другой – пухленькая, но привлекательная курочка с толстым кошельком в одном из самых утончённых районов, возможно, величайшего города мира. Но все мои мысли лишь об одной: Аманда. Я влюблённый мужчина.

Я вернусь к ней. Не остановлюсь у Фабьенны. Не спизжу двести фунтов у Эшли. И не буду пытаться откачать ошеломлённую Лидию в больничке.

Да ну нахуй: мир не прост. Что по итогу выходит? Любовь заставила меня отказаться от всех прелестей. Еблетур уже выполнил свою функцию: показал мне, что я повержен.

Когда ёбырь влюбляется…

Глава 11Весна пришла

Не всякая птица на своих крыльях

взлетит высоко.

– Уильям Блейк

Выходной. Вольная грамота из этой адской дыры. В воздухе пахнет весной. Зарождающееся солнце пробивается сквозь прозрачную пелену облаков, и его ослепительный отблеск рябит на инертной глади канала. Я окружен светом, мои яйца в тонких льняных брюках приятно вибрируют от велосипедного седла, ощущая каждый кирпичик брусчатки Херенграхта. Тёлочки гуляют, их дивные прелести движутся в неповторимом ритме города, и каждый мимолетный взгляд подстегивает мое дикое возбуждение, запечатлевая желание.

Пункт «детокс» – выполнен.

Пункт «жильё» – выполнен.

Пункт «работа» – выполнен.

Осталось только поебаться.

Сворачиваю направо, переезжаю по узкому мостику, но дальше вынужден спешиться, вливаясь в людную торговую улочку Калверстрат. А мне это даже на руку: больше времени, чтоб поглазеть на пёздочек. Я тащу велосипед дальше, до Дамрака, к офису по сдаче жилья в аренду.

Несмотря на слегка замызганный вид, от моего арендодателя, мистера Миза, так и веет авторитетом, который подчёркивает его прямая осанка. Когда я расплачиваюсь за аренду, он приподнимает брови и оттягивает губы, обнажая крупные, пожелтевшие бивни. – Друг Арьяна. Как он там?

– Да так же.

Он долго смотрит на меня изучающим взглядом, будто я ставлю контрловушку на ту, что поставил он. Может, так оно и есть. Кто знает? Мы так часто действуем за порогом сознания. Миз из того типа людей, которых добротой не проймёшь. Он обычный мудак, сам это осознает, и не ждет от мира ничего, кроме враждебности. И скорее расстроился бы, если бы её не получил. Интересно, в какой семейке вырос такой уродец. Позволив жалкому ублюдку насладиться тем, что я первый отвёл взгляд, забираю чек и отправляюсь домой.

Сижу у балконного окна, потягиваю зеленый чай и смотрю вниз на длинную мощёную улицу, пролегающую вдоль канала. Обмениваюсь взмахами руки с Руди, датским пареньком, который поливает растения в корзинках, свисающих с борта соседнего плавучего дома. Он живёт на этой посудине со своей жёнушкой Эллен и двумя детишками. Я всё надеюсь на приглашение, интересно же, какого это, ютиться в такой конуре.