Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 30 страниц)

– Что ты имеешь ввиду? – Аманда удивлённо прищурилась и откинула волосы назад.

Он снова поцеловал её. На этот раз страстно. Крепко сжав её, не спеша работая языком. Он наслаждается её реакцией и их поцелуй становится всё более страстным. Когда они отходят друг от друга, он ощущает её лёгкую дрожь, но не придаёт этому большого значения: она пока только восстанавливается после наркозависимости, её чувства могут быть всё ещё взвинченными. Однако её поведение и сияющий взгляд служат более весомым доказательством того, что он произвёл на неё сильное впечатление.

– О Боже… что…

Чтобы на глаза навернулись слёзы, Больной вспоминает случаи несправедливости в свой адрес, остановившись на буллинге, который он пережил в школе. Он в совершенстве владеет искусством принуждения к сочувствию. Этот навык очень помог ему в отношениях с мамой, сёстрами, школьными учительницами и любовницами. Он прошептал ей на ухо:

– Sono dipendente dei tyoi baci…

– Соно… чего… Что это значит?

– Это значит «Я зависим от твоих поцелуев». И как подобает настоящему наркоману, я вернусь за дозой. – Что ж, я тоже весьма неравнодушна к твоим.

Под настенным телефоном, он замечает старый блокнот. Поднимает его и протягивает ей.

– Я хочу, чтобы ты написала здесь своё имя и номер телефона, разумеется. Только полное имя. Хочу чтобы это было написано от твоей руки.

– Типа как Саймон Дэвид Уильямсон?

– Именно.

– Мне не очень нравится одна часть моего полного имени… немного неловко.

– Пиши. Я не буду осуждать.

Она сворачивает листок. Он смотрит на имя, которое написала Аманда витиеватым, но аккуратным почерком. Указывает на неё пальцем.

– Серьёзно?

– К сожалению, да.

– Увидимся, Аманда Женевьева Конингсби, – он подмигивает и уходит.

Философия первых свиданий Больного, в основном зиждется на рыцарском принципе: «Для начала я бы хотел чтобы мы узнали друг друга получше». Стратегия заключается в том, чтобы оставить оппонентку максимально сбитой с толку. Чем меньше тебя смогут понять, тем больше будут стараться разгадать. Жизнь, по сути, состоит из сделок и переговоров, и одной из главных гарантий достижения твоих целей является контроль над уровнем неопределённости другой стороны.

Путь до Ислингтона ⁵, вместо поездки на метро, пролегает по величественным, но обветшалым закоулкам северных переулков Лондона. Деревья щедро сбрасывают листья, подчиняясь полному уходу лета и началу осени. Токсичные автомобильные выхлопы усиливают нарастающее отчаяние, несмотря на бодрую музыку, которая всё ещё доносится из открытых окон некоторых домов и проезжающих машин. Но для Больного это словно вторая весна.

Вернувшись домой на Оффорд-роуд, он ложится на кровать и вожделенно мастурбирует, представляя, что Аманда делает то же самое. После того, как героин вышел из организма, либидо полностью восстановилось и Саймон Дэвид Уильямсон был доволен, что смог устоять перед искушением, особенно перед Амандой Женевьевой Конингсби – её полное имя, написанное на листе бумаги изящным почерком, который он воображал похожим на руку Джейн Остин⁶ или Эмили Бронте ⁷, так активно возбуждающих его.

Но рассматривать её как девочку исключительно для перепихона – ошибка дилетанта. Если так относиться к людям, то они неизбежно ответят тем же, а две недели эндорфинового всплеска оставляют обеим сторонам сложную задачу – выковать комфортные отношения из-под пропотевших простыней. Руководить посредством секса, но не быть им ведомым. Контролировать свою похоть – вот в чём было испытание. Как только Аманда незаметно вошла в общественный центр, Больной сразу понял, что он охотится на более крупную дичь.

Ты пиздец какая красивая… ты не достанешься моему смуглому грибо ⁸ коллеге Андреасу… не одна из этих одноразовых пизд избалованных… Аманда Женевьева Конингсби…

Но подобные проекты нужно засевать правильным зерном, и Больной чувствует как желчь медленно подкатывает к горлу при мысли о своём бывшем рыжеволосом кореше.

Рентон.

Он чувствует как член обмякает в руке.

Глава 3Занюхать в Амстердаме

Ты не поймёшь, что такое достаточно,

пока не станет более, чем достаточно.

– Уильям Блейк.

Иначе как «хуйнёй обоссаной» этот отель не назвать. Город, где за любую любовь приходится платить, а у меня двенадцать штук на кармане, прожигают манящую дыру прямо до самых яиц. Я никогда не платил за секс, а сейчас меня интригует сама мысль, что теперь я могу себе это позволить. Каким-то чудом мне удалось открыть банковский счет в ABN-AMRO⁹ , благодаря отзывчивому клерку, который помог прорубиться сквозь безумный ворох голландских формуляров. С такими деньжищами можно было бы заселиться в «Golden Tulip», «Doelen», «American», а то и в «Amstel Hotel». Но это мой капитал, а не средства на проживание. Деньги бесполезны, если не пускать их в ход.

А куда пустить – хуй его знает.

Да и дёрганый, сопливый нарик на ломке, в дорогущем номере будет смотреться столь же уместно, как пизда в бочке, полной хуёв. Я остановился здесь из соображений анонимности: последнее, что мне нужно – лишний кипеш. Стукачей ебаных везде хватает: в Эдинбурге, Лондоне и даже в Амстердаме.

Запись в дневнике

До меня дошло, что так грязно подставив пацанов, я сжёг все мосты и всё похерил. Мои родители. Семья. Друзья. Родной город. Я выпал из их окружения. Сознавая потери, я чувствую себя ещё более мерзко, чем когда-либо прежде. Иногда это пиздец как угнетает. Но очень-очень редко я думаю, что в этом не было абсолютно никакой необходимости.

Всё, чем я занимался дома, – стремился любыми способами выставить себя в роли жертвы. Если бы я только мог взять с собой остальных, я бы так и сделал. Но это было тупо невозможно.

Тебе нужно выбрать деньги, чтобы выбрать жизнь.

Нет, я не могу вернуться домой, даже если вид из окна на серый Сингел ¹⁰ из этого мрачного отеля доканает меня. Меня уже достало вести этот дневник, возможно это показатель того, что мне становится лучше. Я стал чаще выходить в люди, шататься по кафе и барам, в надежде поймать взгляд симпатичных незнакомок.

Естественно, они всегда отворачиваются, должно быть думают: слизняк. Я уже достаточно долгое время лишен компании, чтобы параноить из-за таких ситуаций, и я прекрасно понимаю, что со стороны я выгляжу как вонючий фриковатый лузер.

Да, с наступлением темноты, улицы любого города не рады тем, кто слаб духом. И всё же, я ловлю себя на том, что иду к выходу, мимо подозрительного клерка, худого как карандаш гадa в белой рубахе, с потухшими, запавшими глазами. Держу путь в квартал красных фонарей, прохожу мимо окон, забитых шлюхами, и вспоминаю, как Больной затащил меня однажды в подобное место. Для меня было неприемлемо заниматься сексом с женщиной за деньги. Мне казалось, что это неправильно. Я заплатил ей и мы просто болтали. Поначалу было неловко, но потом мы заговорили о Дрездене, она оттуда приехала, потом о вой не, и набирающем обороты фашизме в Европе. Она сказала, что я хороший мальчик и поцеловала меня в щёку. Когда я встретил Больного в отеле, он хлопнул меня по спине и потащил в бар.

Позже той же ночью он сказал:

– Восхищаюсь твоим умением не хвастать похождениями, Рентон, даже если это было с какой-то шлюхой. Есть в этом свой шарм, чувак.

Я с радостью двигаю с этих улиц, прочь от шаркающих у Дамрак ¹¹ диллеров и разводил, пересекаю Йордан, и вот оно – то место, где меня ждёт погружение в гущу потных тел. Плетусь в клуб – неуверенный в себе одиночка. Танцпол полупустой; люди как могут двигаются под заезженное диско, что здесь играет. К счастью, выходит другой ди-джей и быстро переключается на более интересную и энергичную электронику. Исполнители типа Divine, рубят мощнейшие биты, которые бьют прямо через подошвы кроссовок, и народ начинает всё охотнее подтягиваться на танцпол. Вскоре маленькое помещение забивается под завязку, а сухой лёд наполняет всё густым шотландским туманом – тяжёлым, давящим на мои хилые лёгкие. Чувствую, будто мои ноздри стали стволами дробовика. Если я чихну, то покрою весь клуб и его посетителей огромной зелёной соплёй. Пробиваюсь через толпу к бару. Взял себе лагер, встал в угол и смотрю на всю эту движуху. Я, наверное, выгляжу странным и неуместным, стоя тут, потягивая пиво. Одиночество по сути и есть забитый танцпол. Вдруг я слышу голос у себя в ухе:

– Спиды есть, чел?

Манчестерский акцент: у меня этот город всегда ассоциируется с кайфовой атмосферой и потрясными людьми. У меня нет ни диазепама, ни спидов, ни ешек ¹², которыми сейчас каждая пизда закидывается, но я завязываю разговор с этим парнем Гаретом и его приятелем Тедди, перебирая извечные темы – музыку и футбол. Тедди болтает с парой девчонок, опрятный внешний вид и непринуждённая уверенность выдают в нем блядуна. Он ненадолго отошёл и вскоре вернулся с дексом и экстази. Примерно через полчаса нас нихуёво так накрыло, впёрло как никогда в жизни. Таблы мягкие и плавные, без сильных визуалов, скорее прущие потанцевать. Тут довольно много девчонок, и мы с манкунианцами зажигаем с ними на танцполе: иногда прерываем танец, орём друг другу какую-то херню, которую сами не слышим, но при этом сохраняем дешёвые мультяшные улыбки.

Жизнь ахуенно прекрасна. Амстердам ахуенно прекрасен. Люди ахуенно прекрасны.

Эйфория заражает так же легко, как паранойя отталкивает. Наша атмосфера привлекает небольшую компанию, и в итоге мы все оказываемся на тусовке в одной из квартир на канале Принсенграхт. Это флэт голландца по имени Арьян, с которым я пару раз пересекался в клубе. За нами также увязались три знакомые ему девушки: Антония, Серена и Кэлли. Может, так подействовали ешки, но все они слились в один ослепительно прекрасный массив красоты и изящества – их глаза, зубы, волосы и кожа излучали сияние коллективной божественной энергии.

Этот пидорас Арьян невероятно заносчив. Когда я указываю на зияющую дыру в его потолке, он заявляет, что может починить её «вот так» -и показательно щёлкает пальцами перед моим лицом-но не хочет, чтобы «арендодатель лишний раз заёбывал». Тот факт, что у него стоят несообразно дорогие кожаные диван и кресло-реклайнер, наводит на мысль, что он, возможно, и не пиздит. А в основном, вся хата завалена книжками. Конечно же, мне дико интересно, о чём они все. И он эту ноту уловил, я прямо чувствую, как его зенки ебучие меня прожигают. Попутно он в открытую клеит Серену, которая без ума от красавчика-манкунианца Тедди. Мне кажется, он тоже на неё запал, но не показывает это, пока мы наслаждаемся гостеприимностью хозяина флэта. Когда таблы начали отпускать, Арьян принёс немного кокаина. Я пробовал его пару раз: говно редкостное. Но этот – совсем другое дело. У меня немеет лицо, сердце колотится в груди, я потею, как шлюха, которую всю ночь прут в очко, и подумываю о вторжении в Польшу. Качественный стафф!

Это, по крайней мере частично, объясняет гибрис ¹³ Арьяна. Он треплется без умолку на своем идеальном голландско-английском, рассказывая нам о месте под названием Зандфорт, которое находится недалеко отсюда. – Нудистский пляж… чувак, там кисок… простите, девочки, – он поворачивается к девчатам, – красивых хуёв там тоже навалом, чтобы и вы кайфанули… Антония и Серена демонстративно игнорируют это, а на Келли это, похоже, не произвело никакого впечатления.

– Эй, да и тут есть киски, – говорит Гарет. Звучит это максимально неловко, и, когда Арьян кашляет, можно почувствовать, как все три тёлочки мысленно тянутся за своими пальто.

Тедди презрительно смотрит на своего кореша, затем на меня. – Это же кокс, а не таблы! – и он спасает тусу, включая микстейп манчестерских групп: Roses, Mondays, New Order, Cairpits, ACR, 808 State.

– Манчестер! – кричит Антония – Я так хочу туда съездить.

– Приглашаю, приезжай когда захочешь, – Тедди с широкой улыбкой оглядывает всех собравшихся. – приезжайте все.

Когда девочки немного оттаивают, Арьян принимается вчёсывать мне, что его друг владеет риэлторским агентством и сможет достать мне квартиру «как нехуй».

Звучит как выебон под коксом: с жильём в Амстердаме сейчас пиздец как туго. Проходит какое-то время, вечеринка, как и наркотики, заканчивается, и все мы уходим навстречу утреннему свету, ведомые нашими зомбированными мозгами и телами по разным путям.

Я вернулся в отель, но никак не могу уснуть. Не видел эту секси-тёлу Моник уже целую вечность. Наверное, уехала. Я сажусь и читаю «Кентерберийские рассказы» Чосера, кайфуя от староанглийского. Ты должен читать её вслух, чтобы уловить смысл; мы просто не привыкли видеть такие слова на бумаге. Снизу слышится знакомый шум – подают завтрак. Я на цыпочках спускаюсь вниз и заставляю себя проглотить два чёрных кофе, круассан и половинку сырного рулета. Потом я иду прогуляться вокруг подковообразных каналов. Я ненадолго вырубаюсь в Вонделпарке, под лучами щадящего солнца. Просыпаюсь через несколько часов: ощущение, будто какой-то уёбок мне в рот нассал.

Вернувшись в отель, к своему удивлению, я обнаруживаю на ресепшене записку для меня от Арьяна, где он просит позвонить какому-то парню по имени Миз.

Позже я встретился с Гэретом и Тедди в кофейне «Pink Floyd» на Харлеммервег. Мы объёбываемся гашем и шлифуем это дело космическим пирогом ¹⁴. Я не то чтобы травокур, никогда им не был, обычно меня от неё клонит в сон, и все вокруг становятся занудами, но сейчас, надо сказать, меня нихуёво так поплавило. Вообще она помогает справиться с героиновой ломкой, которая всё никак не уходит, или она теперь сменилась на кокаиновую или экстезийную… Кто знает?

Но мне нужно завязать со всем этим дерьмом. Я так и буду заниматься хуйнёй, всё будет идти по пизде. Это по-любому. Это просто игра. Но сейчас я чувствую необходимость заслужить возможность так жить, чтобы это было по настоящему. Мне нужно всерьёз заняться чем-то, что мне нравится.

Гарет и Тедди направляются на Центральный вокзал, чтобы сесть на поезд до аэропорта. Жаль, что они уезжают: таблетки, порошки и клубы раскрутили нашу дружбу, как это обычно и происходит, и теперь мы прощаемся словно старые боевые товарищи. Скорее всего, я загляну к ним, и кое-кому ещё в Манчестере. Всегда любил этот город. Всю дорогу до отеля меня преследует чёрная туча с улыбкой Фрэнка Бегби. Мой старый друг, который, я уверен, будет всю жизнь одержим лишь одной миссией: выследить и убить меня. Не совсем Джекил и Хайд, скорее Хайд, возведённый в квадрат. Оно словно подначивает поднять глаза, чтобы бросить ещё один взгляд украдкой. И когда я это делаю, всё сжимается, после чего в моих ушах расходится оглушительный грохот.

Глава 4Разрушительная магия любви

Играл на арфе я мотив

Я пел и пел без остановки.

И песнь моя так подходила

К той вокруг замка обстановке.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

В это серое утро я потратил уйму времени, раздумывая, что выбрать: свой верный скутер «Lambretta» или нерегулярную, но бесплатную -ибо хуй там кто проверяет билеты-линию «North London», чтобы добраться до своих ебучих курсов по кинопроизводству в колледже Хакни. По мере надвижения апокалиптических туч, я выбираю последнее. С нетерпением жду возможности показать отрывок отснятого материала с Моной и Кэнди – двумя вечно объёбаными телочками из паба «Pepys», которых я убедил, во имя искусства, трахнуть друг друга.

На прошлой неделе я попал в пиздорез из-за одного козла по имени Клейтон – костлявого, дерганого, объёбыша. Нас с ним свёл наш общий кореш Берни на вечеринке у ямайцев в Хаггерстоне, куда Андреас затащил меня с той телкой из Плимута, которую мы тогда клеили. Похоже, у него на Мону тоже были свои виды – не смог точно определить, сутенёрские или романтические, но атмосфера чувствовалась откровенно враждебная. А то мне не похуй! Меня она интересовала только с точки зрения искусства, но я так и не смог это внятно объяснить бьющемуся в истерике уёбку под крэком, потому что был немного накурен. По итогу, Берни после этого оставил мне сообщение на автоответчике: – Держись подальше от Клейтона, ма, он плохооой челик.

Делать мне нехуй. Дешёвые драмы других мужиков меня абсолютно не интересуют.

Здание колледжа – бездушная дыра, но я влетаю туда, пружинящим шагом, и сгораю от желания показать свою работу на уроке монтажа, который щедро финансируется правительством через комиссию по кадровым вопросам.

Но мой боевой настрой быстро улетучивается. По мере воспроизведения моего фильма, стоны с экрана начинают пародировать в зале, к этому добавляется неодобрительное цоканье и хихиканье. Мои одногруппники и наш преподаватель, Мервин Дуглас, неловко ерзают на своих местах. Мне хочется сбежать не только из аудитории, но и из этого затхлого района, который мы с Коварным Рыжим Ублюдком некогда называли домом, и как можно скорее вернуться в благополучный Ислингтон.

Это длится несколько мгновений, после чего следует несколько пренебрежительных комментариев, а затем Спермин-Мервин поднимается, щёлкает выключателем VCR и извлекает мою кассету под улюлюканье остальных восьми человек в классе, включая Лизу, одну из фемочек, которую я обуздал. Она би и ярая противница любой цензуры. Мервин не в восторге. – Это, ну… смонтировано-то неплохо, Саймон, но мы не можем представить это как курсовую работу… Ты же ещё и снял это на оборудование колледжа, – протестует он, его бесподбородочная шея раздувается под потухшими глазами и щёткоподобными усами. – Я хочу сказать, что это неприлично откровенно. Это же порнография!

Ёбаный бюрократичный пидорас, не способный осмыслить искусство. Все мои старания теперь кажутся мне ещё более бессмысленной тратой времени. В этих безликих коридорах и безжизненных кабинетах плодится обывательство. Этот бездарь ничего так и не снял в своей жизни, кроме студенческой хуйни. Разве возможно что-то объяснить такому замшелому университетскому мудаку, который не способен уловить разницу между утончённой эротикой и жёстким поревом? Я не первый день работаю в этой индустрии.

Моя потеря интереса к этому курсу -начавшаяся, когда я объездил двух единственных пригодных для этого кобылок-достигла критической массы. Одна из них, Кейтлин, бросает на меня злобные взгляды. Она всё ещё насторожена после моей пламенной речи: «Мужчинам, пожалуй, даже важнее быть феминистами, учитывая влияние патриархата на все наши жизни», которую я толкнул, чтобы затащить её в постель. Теперь мои мотивы вызывают всеобщие подозрения. Пора наносить ответный удар. Я смотрю Мервину в глаза.

– Это ведь урок монтажа, верно?

– Да, но…

– Получается, содержание отснятого материала уступает по значимости требованию его сборки в стройный нарратив, верно? Ведь и оценку мы получаем именно за монтаж, не так ли?

– Слушай, я правда не думаю, что…

Но я не закончил. – Вы же сами сказали снимать то, что нас интересует, разве нет? И это оно, – я указываю на пустой экран, – женская сексуальность.

– Я вынужден попросить вас убрать это из колледжа.

– Да это же цензура! Ёбаный беспредел!

– Колледж Хакни финансируется Управлением образования Внутреннего Лондона, которое ведёт политику борьбы с сексизмом, и мы…

Я несколько раз бью кулаком по столу, чтобы заткнуть его. – Именно! Только сексуализация и сексизм – разные понятия! Дискриминация по признаку сексуальной ориентации противоречит политике равных возможностей в этом колледже. А здесь две гомосексуальные женщины занимаются любовью! Спермин-Мервин раздражительно качает головой. – Это просто снятое с типично мужской точки зрения порно. И ты не лесбиянка, Саймон.

– Если бы я родился с киской вместо члена, то непременно ей стала бы.

Лисса хихикает, как и Крокси – дёрганый панк с ирокезом и единственный парень в этой шараге, которого я хоть как-то переношу благодаря его дару молчания. А на всех остальных мне плевать. Рентон обесценил для меня мужскую дружбу. Я больше никогда и никого не подпущу к себе так близко. Они лишь тратят моё время: до ахуения уродливые, глупые, самовлюблённые, эгоистичные пидорасы. Ещё их голоса эти тупые, которыми они несут свою резкую, бессвязную, высокомерную хуйню.

После этого унизительного трэша, мы решили двинуть в «Pepys» пропустить по пиву. Паб забит сквоттерами ¹⁵ – живущими на пособие мудаками выдающими себя за студентов, и бедолагами, согнанными с биржи труда на рабский труд по программе Комиссии кадровых услуг. Из-за стойки бара на наш стол зыркают исподлобья и строят похотливые рожи два пустобрёха-алкохищника среднего возраста. Но их настолько развезло от выпивки -и язык заплетается, и кишочки шалят-что никаких шансов на успех у них нет, даже с такой слабенькой добычей, как мы. Кейтлин немного смягчилась и советует мне забить на порно. А потом, после ещё одного стакана, спрашивает: – В этой теме вообще крутятся хоть какие-то бабки?

– Деньги можно найти во всём, от чего ты прёшься, – отвечаю я рефлекторно, не веря ни единому своему слову. Она хочет снимать рекламу. Разумный выбор.

Лиза, мечтающая снимать агитпроп, встревает: – Беспонтовая, блять, трата времени.

Неловкую паузу прерывает Крокси, пуская по кругу свёрток с кристаллами крэка и скорости. Он всегда не прочь разъебаться по полной. Я вежливо отказываюсь. Я больше никогда не допущу, чтобы наркотики, любого вида, вмешивались в мой бизнес.

Поэтому я отвергаю предложение выпить по второй пинте и прощаюсь с ними. На улице, перед ратушей, проходит какая-то акция протеста. На хуй эту дрисню: я направляюсь на запад, в Сохо. Хакни, со своей тотальной недоступностью метро, ощущается как осколок южного Лондона, небрежно заброшенный на северный берег. Может всё и начинается с востока -моим первым лондонским пристанищем был в Форест-Гейт, в Ньюэме-но двигаться всегда нужно на запад.

Проходит целая вечность, прежде чем я начинаю петлять под дождём по настоящим улицам Лондона по направлению к лавке. Книги почти не видны сквозь заклеенные наглухо окна, которые ещё и загрязнены настолько, что в тонировке стекла особо не было смысла. Я переступаю порог под обшарпанной вывеской: САЛОН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ: КИНО И ЛИТЕРАТУРА.

Кроме очкарика-студента, нервно листающего зачуханный экземпляр «Истории О», на первом этаже никого нет. Мне интересно, кто сейчас работает в подвале, но я просто иду в глубину магазина и взбираюсь по крутой спиральной, больше похожей на стремянку, лестнице в кабинет с двумя окнами наверху. Смрад от сигарет просто невыносим. Тони Мокридж, приземистый коренастый мужик, стоит у окна и взирает на свой квадратный километр пошлятины, излучая привычное раздражение. Он курит одну сигарету за другой, рассуждая вслух о скачках: –…надо было ставить на ту клячу ебаную, забег в 2:30, в Сэндауне… не то чтобы это была серьёзная наводка. Ещё ведь Белка ебучая напела. Достойная спортивная форма…

Шельмец Линкольн Лиам рассасывает марку ЛСД развалившись за столом и лениво ковыряется в ролодексе ¹⁶. В грязи под его ногтями -жёлтыми от никотина, словно черепаший панцирь-можно было вырастить солидную долю урожая картошки для его малой родины. Мокси, хронический пиздабол, кивает мне, а Лиам -угрюмый, надутый уёбок, от которого вечно разит затхлым подвалом-игнорирует. Я чувствую остаточное напряжение в комнате: здесь явно не обошлось без ссоры. Подтверждая мои подозрения: – Линкольн, – Мокси смотрит на меня, потом на Лиама, – кстати, тоже там бывал. И не то чтобы там было закрыто: но его туда так и не пустили.

Я улыбаюсь. Лиам, задетый своим уничижительным прозвищем ¹⁷, сразу это замечает.

Его провинциальное происхождение не вызывает уважения в криминальном кругу, где он вращается. И конечно же, пацаны никогда не упускают возможности подколоть его за это. Под зловещее хихиканье Мокси, Лиам с показным усердием сосредотачивается на самокрутке.

Лицо Тони Мокриджа напоминает половинку покрытого гнойниками яйца, с чёрными волосами, ниспадающими абсурдной чёлкой, кончики которой почти смыкаются с его густыми бровями. Из этой кирпичеобразной физиономии выбиваются лишь необычайно голубые глаза и ослепительно белые зубы.

Не так давно я начал работать у него на полставки, по рекомендации Андреаса, моего кореша-сутенёра-слэш-владельца отеля у Финсбери-Парка. Мокси, как он сам выразился, попал в порно-бизнес через «задний ход». Через какие-то тёмные темки он заполучил полуреспектабельный книжный магазин в Сохо. Немедленно прощупав рынок, он сначала организовал отдел с дешёвой пошлятиной в подвале, выбросив всю литературу, кроме авиационных триллеров и «изысканных» работ вроде «120 дней Содома» и «Истории О». Затем он устроил ребрендинг: затонировал витрины, переместил литературную похабщину наверх, а нижний этаж забил порнухой и секс-игрушками. Завершающим штрихом стала новая вывеска, где напыщенное «СОХО – САЛОН ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ: КИНО И ЛИТЕРАТУРА» сменило простенькое «СОХО – КНИГИ».

Слегка токсичный взгляд Тони, остаётся прикованным к макушке погружённого в процесс Лиама, прежде чем он оборачивается, чтобы одарить меня ухмылкой. – Всё пучком, сынок?

– Само собой, мужики, – и, чтобы разрядить обстановку, решаю уделить внимание и хмурому Лиаму, – готов к труду и обороне, – я чётко салютую.

Лиам не обращает внимания, Тони снова уставился на него.

Не желая более дышать этой ядовитой атмосферой, я удаляюсь в подвал, где обычно и работаю, продавая видео, дилдо, вибраторы и надувных кукол разномастной клиентуре. Основу клиентской базы составляют отпетые лузеры-дрочеры: студенты, поневоле соблюдающие целибат, туристы-зеваки, латентные пидоры-бизнесмены и нервные обитатели пригородов, чьи жёны давно позабыли вкус хуя – по крайней мере того, что принадлежит им. Время от времени наведываются и шумные стайки подвыпивших офисных девиц на приколе, чтобы затариться всякой дрянью для вечеринки.

Как ни странно, дороже всего для меня небольшая, но набирающая популярность секция для геев. Я решил, что именно она станет источником материалов, которые я буду щедро отправлять своему старому другу на родину. Теперь, когда он снова стал гостем Её Величества ¹⁸, за тупейшее, ничем необоснованное нападение в пабе и буквально окружён хуями двадцать четыре на семь, он сможет по достоинству оценить все эти богатые секс-фантазии, воплощённые на видео. Подвал пуст, если не считать одного-единственного извращенца, который пытается собраться с духом, чтобы купить коробку со сдутой куклой. У неё такое шокированное выражение лица, что выглядит она примерно так же сексуально, как зародыш Ворзела Гаммиджа ¹⁹. Пока он суетится, я втихаря пакую отобранные фильмы в уплотнённый крафтовый конверт, для отправки на север. В этот самый момент появляется Тони Мокси со своим подельником, Лоуренсом Крофтом, чьи глазки-бусинки сразу же замечают, что я кручусь в отделе с гей-порно. На секунду замешкавшись, он отводит Тони в угол. Они переговариваются вполголоса, и очевидно, их разговор не предназначен для чужих ушей, так что я стараюсь держаться на почтительной дистанции.

Я замечаю, что Тони недоволен настолько, что это можно заметить невооружённым глазом с Луны, понимаю, что принял верное решение и удаляюсь на кухню в подсобке, ставлю чайник и делаю себе кружку растворимого кофе «Bird’s».

В дверях внезапно появляется Крофт и пристально смотрит на меня. Приятный такой дядька, лет сорока, с аккуратно уложенными соломенно-белёсыми волосами (подозреваю, тут не обошлось без лосьона и щипцов для завивки), в солнцезащитных очках, свисающих с видного носа, одетый в шёлковую желтую рубашку под стильной коричневой кожаной курткой. Я знаю, что он участвует в создании порно-роликов.

Надеясь приобщиться к этому действу, я показал Тони свои студенческие работы, и он, конечно же, проболтался. Затем я слышу, как Мокси тяжёлой поступью поднимается по лестнице, пока Лоуренс вразвалочку подходит ко мне. – Слышал, ты интересуешься еблефильмами, дорогуша.

Несмотря на его стан, слегка театральную манеру и аромат, словно всё содержимое первого этажа «John Lewis’s» ²⁰ было размазано по его телу, Крофт – истинный выходец из Юго-Восточного Лондона. Парень из Ротерхита, с руками грузчика, способными задушить ротвейлера. И он никогда не бывает более угрожающим, чем когда использует слово «дорогуша». – Да. Я прохожу курс по видеопроизводству и монтажу в колледже Хакни, и я снял…

– Мне твои демки не нужны – грубо обрывает он. Прожигает меня взглядом. – Мокси сказал за тебя, что ты пройдоха с твердой операторской рукой, и в бабах шаришь. Может, ты мне и сгодишься на что-то. – Он достаёт из внутреннего кармана маленький блокнот. Кладет его на стойку. – Черкани тут своё имя, адрес и номер телефона. Похоже, разумнее всего будет подчиниться.

Пока я записываю свои данные, Лоуренс, почти не разжимая губ на своей ехидной роже, медленно цедит: – Выходит, мы работаем на грека в Финсбери-Парке, дорогуша, следим чтобы объёбаные шлюшки не разбежались?

– На Андреаса, да, – отвечаю я с ледяным спокойствием, дописываю, отрываю страницу и протягиваю ему.

– Мокси говорит, ты надёжный. И деликатный, типа.

Это приятная новость. Я даже не думал, что Энтони Мокриджу не похуй на меня. Следовательно, моя правильная реакция сейчас крайне важна. – Ну, я никогда не сую нос в чужие дела, пока меня об этом не попросят. Я не прочь подзаработать в серую и держусь за тех, кто даёт такую возможность.

Он будто даже не слышит мой ответ. Вместо этого он прищуриваются, внимательно изучая бумагу. – С севера, да? – Он аккуратно складывает листок и убирает его в бумажник. – Я нанесу тебе визит. Обсудим твоё будущее. – его тревожное, утрированное подмигивание вызывает жжение в моей утробе, будто туда накачали тонну едкой спермы. Он поворачивается, выходит и поднимается вверх по лестнице.

Я чувствую как учащается моё сердцебиение: предприятие намечается рискованное, но меня прёт от сладкого запаха возможностей, бьющего в мои ноздри. Я чувствую, что настоящие деньги в порно – именно в видеопроизводстве, отсюда и курс в Хакни. Я одержимо смотрю весь этот дешёвый порношлак не для того, чтобы оценить качество съёмки. По факту, я проматываю эту безвкусную хуйню до титров, выискивая имена актёров, продюсеров и дистрибьюторов, чтобы понять, кто в индустрии рулит.

Я впахиваю четыре смены в неделю в лавке Мокси. И ещё парочку – в отеле с Андреасом, который твердит, что я обладаю особым талантом общения с женщинами. Я-то знаю, в чём дело: выросший под крылом итальянской мамаши и двух сестёр, ты с пелёнок учишься тому, как лучше ими манипулировать. Я рос с уверенностью, что их почти всегда можно мягко склонить к добровольному сотрудничеству. Главное – понять, на какие кнопки жать, а дальше эстроген сделает всё сам. И, разумеется, самые лёгкие добычи – социально или психологически неполноценные.