Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 30 страниц)

Боже, эта вонь скотобойни и параши…

Я не хочу быть женатым. И не хочу быть здесь. Я просто хочу, чтобы малышка, Пенни-Сеф, появилась на свет, без лишней суеты…

Давай, Пенни-Сеф, завязывай уже это всё. Пристрой меня уже в приличную школу, блядь…

Я смотрю на Аманду -с её жалкими складочками и пугающе вялым духом-она морщится от боли и обливается потом. Всё, что я могу – держать и сжимать её руку, пока уёбищная акушерка, чьё строгое, назидательное лицо меняется от холодной, гестаповской надзирательницы до приторной, жирной служанки. Она воркует:

– У тебя всё получится… давай, тужься…

– Ты сможешь, Клубничка-Невеличка, – это всё, на что меня хватило.

Игнорируя меня, Аманда издаёт агрессивный рык: – БЛЯДЬ… ЁБАНЫЙ В РОТ! Господи…

Мысли мечутся: выдерни себя нахуй из этого паршивого момента, отмотай назад: роды – результат беременности, беременность – результат ебли без резинки… дальше… дальше… дальше… не смыкая глаз, я визуализирую свою родную обитель… хату на Бананах… солнце, отражающееся от серой облицовки, кричащих чаек над головой, запах свежескошенной травы на обочинах… вся пошло по пизде, когда я покинул дом на Кейблс-Уинд в Лите…

Быстрее, Пенни-Сеф, поторопись, девочка моя…

Я неожиданно вспоминаю, что Аманда постоянно говорила мне: ты лучший любовник, который у меня был… я слышал это от множества женщин. Либо я действительно великий любовник, либо они прогоняют эту хуйню каждому парню, с которым ебутся, чтобы их контролировать? Будь я женщиной, я бы тоже, естественно, выбрал именно эту единственно логичную стратегию. Почему бы и не повторять это каждому убогому, тупому обладателю члена, который ты приняла в себя, чтобы наблюдать, как эти идиоты с глупой ухмылкой на лицах опустошают свои кошельки?

Куда катится моя жизнь? Что я буду делать, когда молодые надменные мажоры, юные версии этого гандона Конингсби, начнут обхаживать Пенни-Сеф? Да я их всех переубиваю, нахуй…

– Тужься, – говорит акушерка…

– РРР… Я ПЫТАЮСЬ… – рожа Аманды в моменте напоминает мне физиономию Де Ниро, когда он играл Джейка Ламотту в «Бешеном быке». Тот момент, когда Шугар Рэй Робинсон пиздит этого мудака, пытается его нокаутировать…

Пиздец, этот едкий, металлический смрад крови и мяса…

Голова кружится… Я сейчас в обморок упаду… Кончики пальцев будто наизнанку выворачивает.

– Показалась головка… – кричит сварливая акушерка, потом поворачивается ко мне, идентифицируя меня не иначе как угрозу собственной империи, – Смотри, Саймон, смотри… ты что, не хочешь посмотреть?

– СМОТРИ! – орёт мама.

Вы, блять, серьезно, вы, ёбнутые, жалкие, престарелые недоёбаные мутанты? Да как вам вообще в голову пришло, что я хочу видеть голову, вылезающую из болезненно растянутой пизды, которую я не прочь и дальше поёбывать? Вы хотите на корню загубить нашу сексуальную жизнь, наши отношения? – Просто вытащите её уже нахуй, – шиплю я акушерке, она на мгновение зависает, Аманда визжит, а Мама крестится, бормоча что-то по-итальянски. Ну прям сцена из «Экзорциста»!

И тут внезапный крик, мучительный, насильственный, он разносится повсюду, прорезая мой пьяный транс насквозь резонирующей частотой. Повисает необычайно густая, религиозная тишина, я слышу голос акушерки: – Поздравляю, это мальчик… – снова слышу крик, Аманде в руки передают эту скользкую, уродливую массу, и я чувствую, как некая призрачная, бесплотная сущность, ускользает из меня прямиком в это существо. Я пересекаюсь взглядом с мамой, у неё суровое лицо, но в глазах читается вина. И я осознаю, что это уходило ядро её любви. Она мгновенно взрывается безумной, слепой эйфорией, но мы оба ощутили жестокий, ключевой момент великой перемены.

Я всё ещё сжимаю руку Аманды.

Она держит… мальчонку, которого нам, походу, надо как-то назвать, и ревёт от боли, вперемешку с радостью…

– Она должна была быть здесь… моя мама должна была быть здесь!

Её причитания тонут в собственном бурном ликовании, под аккомпанемент шумного, кудахчущего восторга присутствующих здесь баб. Для них это всё равно что «Хибс» выиграли Кубок Шотландии Меня вдруг осеняет: вот зачем мужикам нужен футбол – мы ж не можем рожать. Акушерка вытирает пацана, я пялюсь на его лицо и впервые считываю его шок…

…холодная обитель, в коей содержалось моё неприступное сердце, тает, и это всё вытекает из меня, как дерьмо, которое я уже никогда не запихну обратно в задницу…

…Я чувствую себя чистым, но опустошённым. Возвышенным, но будто я где-то далеко отсюда.

Затем внезапный удар раскиселивает меня изнутри. Что за хуйня тут творится? Пацан орёт, женщины воркуют, а в моей голове, меж пульсирующих висков, играет на повторе «Mirror Man» группы Human League. Песня, которую я всю жизнь на дух не переносил…

Единственный способ сохранить рассудок – выпустить свежий тираж ВЕСТНИКА ЁБЫРЯ и смаковать в томительном ожидании, как этот номер примут в Айлворте: «когда весть о рождении их первого внука, Бенито Стэнтона Алтафини Уильямсона (да, меня вынудили рассмотреть и мужской вариант), дойдёт до Кэнтли-Лодж, Годфри и Джулия Конингсби неизбежно будут переполнены отчаянием»

Держись за эту мысль, Саймон Дэвид, держись за эту мысль…

– Не хочешь своего сына подержать? – рявкает в лицемерном укоре властная лесба-акушерка, поднимая кровавый, склизкий свёрток из рук Аманды, перекладывая его в мои, принуждая меня принять эту ношу.

ВЖУУУХ… ощутить бесконечность в каждом уголке этого театра… чтобы реальность и человеческое существование перезагрузились во что-то недвижимое… ощутить силу этого маленького нечто… Я в шоке, который я даже не могу выразить. Слова кажутся чем-то незначительным, но именно их от меня ожидают возбуждённые женские взгляды, окружающие меня. – Блять, – выдыхаю я, – этот пиздюк мелкий – вылитый я, нахуй…

– То же самое сказал твой отец, когда ты родился, – говорит Мама.

При обычных обстоятельствах столь кошмарное сравнение вызвало бы бурную реакцию. Но ничего не происходит. Вместо этого хлынули слезы, словно в моей груди разрушается ранее мной неизведанная бетонная плотина, –блокирующая то, что я называю резервуаром любви– и прорвавшаяся оттуда радость каскадом выплёскивается в космос. За ребенка на моих руках, безусловно, но также и за его измождённую мать, сидящую на кровати, смотрящую на меня мечтательным взглядом. Сколько моментов подобного трансцендентного опыта сможет вынести человеческая душа, прежде чем ей придётся сбросить свои хрупкие оковы и устремиться к небесам?

Я люблю их.

Я должен стать лучше.

Я стану лучше.

Дитя моё, ты спишь, у меня под боком, а твоё нежное дыхание, слышимое в этой глубокой тишине, заполняет промежутки и мимолётные паузы между мыслями! Мой малыш так прекрасен! Сердце моё трепещет нежной радостью, когда я смотрю на тебя.

Глава 30Бедный ребёнок

Что такое цели, которые в то же

время являются обязанностями?

Это совершенствование себя

самого и счастье других

– Иммануил Кант

За двадцать три года Годфри еще не сталкивался со столь уничижительной, пугающей злобой со стороны Джулии. – Ты позвонишь, – шипит она, словно змея, – и не Аманде – использует имя, которое выбрала их дочь, чтобы усилить эффект, – а ему. Ты скажешь Саймону, что свадьба состоится. Где и когда им будет угодно. А наше пожелание – венчание в церкви и прием здесь, следующей весной или летом!

– Ты правда считаешь, что это уместно? Я имею в виду, церковь…

– Из-за того, что твой внук – бастард?

Годфри Конингсби краснеет: сперва от смущения, затем от гнева. – Мать вне брака. Мы воспитывали ее достойнее!

– Очевидно, недостаточно хорошо, – язвит Джулия, в тон его ярости. Джослин позвонила ей и рассказала, что Аманда плакала после родов, говорила, что мама должна была быть рядом. Даже с учетом склонности этой пугливой мелодраматичной девушки к преувеличениям, эти слова обожгли Джулию изнутри.

Годфри идет к холодильнику. Наслаждается прохладой на лице, доставая бутылку белого вина. Но когда он наливает рука дрожит, зубы стиснуты. – Мы всё для нее сделали! Сначала университет, когда она оттуда вылетела – чертовски дорогая клиника, потом квартира, место у Вива Гранчестера, которая обычно берёт на работу только выпускников…

– Тогда, судя по всему, ключевым оказалось то, чего мы ей недодали.

Годфри понимает: она не уступит ни на йоту. А он хочет увидеть его, ему нужно увидеть ребенка, своего внука, малыша Бена. Даже если для этого придется быть любезным с Уильямсоном, он будет рядом с этим бедным ребенком. – Принято: я позвоню им… ему, – и он поднимает бутылку. – Могу ли предложить…

Хмурый взгляд Джулии даёт понять: она распознаёт неуклюжую попытку сменить тему. – Когда? Когда ты позвонишь ему?!

– Ой, ради всего святого, сейчас, – он берет записку с номером, постыдно нацарапанным почерком его жены. Набирает номер.

К его огромному облегчению, на другом конце провода раздаётся голос дочери. – Алло?

– Жен… Аманда… это я. Папочка, – добавляет он слабым голосом. – Я звоню, чтобы принести свои поздравления. Мы оба невероятно рады… Я невероятно рад, – выделяет он под напором Джулии. – Такие моменты заставляют осознать… ну… я так счастлив за тебя… за вас обоих. Ты… ты в порядке?

Молчание дочери столь долгое, что Конингсби невольно думает, что она бросила трубку. Но понял, что она, вероятно, держит паузу чтобы подошёл он. На заднем плане слышится приглушённый детский плач: мой внук. Затем голос Аманды, холодный, сильный, сдержанный. Тот самый, каким, по словам Джулии, он был, когда они разговаривали на прошлой неделе. Прежде такого голоса он от неё никогда не слышал. – Я в порядке. Спасибо.

Годфри пользуется случаем, чтобы предложить своё свадебное мирное урегулирование.

– Очень любезно. Мы это обсудим, – резко отвечает Аманда.

– Можно нам его увидеть, малютку Бена? – Конингсби чувствует, как мольба отчаянно вырывается из него.

– Как уже было сказано, мы это обсудим.

– Я могу поговорить с… Саймоном… сейчас, если хочешь.

Снова молчание. Затем: – Если честно, я не думаю, что это хорошая идея. Саймон нечасто пополняет свой список недругов, но если уж он это делает, люди, как правило, остаются в нем надолго. Благодарю за звонок, – и она кладет трубку, оставив отца в полнейшем ошеломлении.

– Ну? – напирает Джулия.

– Обдумать они собираются, – он хмуро глядит на трубку, опуская её в рычаг. – Они, черт возьми, играют с нами, за дурачков нас держат, используют ребенка как разменную монету, – визжит Конингсби, воображая, что слышит, как в Северном Лондоне они отбивают друг другу пять.

– Будем надеяться, они скоро смягчатся, – Джулия мрачно смотрит на него. – А ты можешь начать с того, что подашь им пример.

Годфри Конингсби подносит бокал к губам. Глоток вина обжигает горло. – Кто он такой? Этот Уильямсон? Мы ж ни черта о нём не знаем! Чем он зарабатывает на жизнь?

Джулия выглядит слегка пристыженной. – Он занимается видео, фильмы какие-то снимает. Свадьбы, крестины, и все такое. Это большой рынок, как-никак.

Годфри Конингсби порывается что-то сказать. Не может. Чувствует, что его убежище, тёмная комната, где он предается не только своей страсти к фотографии, отчаянно зовет его.

Глава 31Дух приключений

Энергия – Вечный Восторг.

– Уильям Блейк.

Жизнь с Моник представляла собой круговорот из работы, отдыха, клубов и ебли. Как друг с другом, так и с другими людьми. Она больше никогда не произносила слово на букву «Л», и недвусмысленно давала понять, что у неё не будет претензий, если я буду встречаться с кем-то ещё. И я с энтузиазмом взялся за проект «ебать всех, кто даст». Почти всех девчонок я цеплял в клубах с Арьяном, исключением была Мила с работы. С Куртом, тем здоровенным бритоголовым качком, который жил и работал в Роттердаме, они, судя по всему, расстались. Ну мы и начали стыдливо поёбываться, врямя от времени, всегда на том же флэте, что она обжила на вполне законных основаниях, как сквоттер ⁹⁰. Это был офисный блок, где по муниципальной инициативе одобряли краткосрочную аренду людям из листа ожидания жилья. Прикольно было трахаться под люминесцентными лампами на матрасе, брошенном прямо на жёсткую ковролиновую плитку: тот самый офисный роман, который никогда не случится при обычных обстоятельствах.

Моник это, видимо, вообще не парило. Да и с чего бы? Она трахалась с Ральфом, с Энди, и хуй его знает с кем ещё. Мои похождения беспокоили меня больше, чем её. И дело не только в Курте: натягивать бывшую такого бугая довольно рискованно, но мне казалось, что я должен быть только с Моник. Хотя секс с Милой мне и нравился. Когда регулярно спишь с несколькими женщинами, ты волей-неволей начинаешь сравнивать даже не столько их, сколько то, как ты ведёшь себя с каждой из них. В сексе я интуитивно погружался в процесс, иногда неуместно пускаясь в романтику с партнёршами, которым просто нужно было, чтобы их хорошенько отъебали: поток любовного лепета, желание задействовать все чувства. Я давно решил: раз уж самому кончить не особо-то и сложно, то твоей главной целью как любовника должен стать женский оргазм. Выяснить, что их заводит, и доставить им как можно больше оргазмов, прежде чем сам испустишь.

А мы с Моник тем временем существовали в этой странной зоне бурных страстей вперемешку с заурядной бытовухой. Ходили за покупками в местный Albert Hein ⁹¹, по утрам завтракали круассанами с кофе, а вечером, когда она возвращалась домой, если я не уходил на ночную смену, мы укуривались, жрали сыр, смотрели старые фильмы по TNT или просто шатались по Вонделпарку. Как-то раз мы залипли, заворожённые процессом вылупления бабочки из кокона. Она просушила крылья на солнце и упорхнула прочь. – Ты – бабочка, которая думает, что она всё ещё гусеница, – улыбнулась она, сжав мою руку. У меня аж дыхание перехватило.

Наша жизнь на стороне редко в это вторгалась. Иногда, если мы вместе тусили в клубе, мы могли пересечься с Ральфом или Энди. Оба вели себя весьма учтиво, как правило они ограничиваясь вежливым приветствием и оставляли нас в покое. Ральф всё ещё держался отстранённо. Он, судя по всему, завязал с алкоголем и стал более собранным. Это было так пиздецки по-взрослому. В Лите такие отношения закончились бы жёсткой зарубой: вражда расползлась бы на несколько семей, полыхала бы в разных формах сквозь поколения, даже спустя долгие-долгие годы после того, как каждый из этих мудаков забыл бы, с чего всё реально началось. Но все мы были атомизированы здесь, в ином месте, свободные от оков традиций, ожиданий и связей с нашими прежними социумами.

Но лишь до определенной степени.

А остальное время Моник гуляла сама по себе. Сначала я просто торчал дома, потом на меня накатывало беспокойство, скука, и я отправлялся штурмовать клубы. Если на тусовках я замечал её с каким-то незнакомым парнем, становилось совсем худо. В такие моменты я даже чувствовал извращенное, уёбищное родство с Ральфом и Энди. Мы были друг другу дьяволами, несчастными куртизанками, ожидающими благосклонности Моник.

Хоть Моник и сама подстёгивала меня цеплять других женщин, я это особо не афишировал, даже Милу не упоминал. Главным образом потому, что чувствовал – она хочет поговорить об этом, чтобы обменяться впечатлениями, рассказать мне про парней, с которыми ебётся. А для таких разговоров у меня была кишка тонка

Одним вечером, когда мы с Моник пребывали в свободном полёте, я нарвался в клубе на встречу, которая, как я ощутил, могла перевернуть мою жизнь. Это была не очередная желанная женщина, а слегка пухловатый парень из Мидленда. Я был под кайфом в «Mazzo». Моник особо не любила этот клуб, и потому я часто ходил туда, чтобы не пиздострадать, завидя её с кем-то другим. Меня размазало у бара, я пытался справиться с лютым приходом от таблетки, которая уже начинала ебашить. Этот парень -чутка пухловатый, коротко стриженные каштановые волосы, выпученные глаза-подошёл ко мне, приобнял за плечо и протянул бутылку воды. С акцентом, не поддающимся определению, он выдал: – Ты выглядишь примерно так же, как я себя чувствую.

Его звали Мартин Армитаж.

Мы всю ночь проговорили о танцевальной музыке, клубах, рейвах и диджеях. Мартин устраивал кислотные рейвы ещё в Мидлендсе, а потом сбежал из-за разбитой любви в Амстердам, чтобы найти что-то. Что именно – пока не разобрался. Его приятель Ренальт был местным диджеем, и он, как менеджер, выбивал ему выступления.

Пару дней спустя я случайно наткнулся на них в магазине «Concerto», присматривал там пластинки. Мы пошли выпить кофе. Ренальт был из тех голландцев, что считают себя пупом земли, но по факту обычные, слегка поверхностные мудаки. Я уже водил дружбу с Арьяном, так что его понты и банальности меня особо не отталкивали. А вот Мартин был другой, мы даже без ешек были на одной волне. Хоть нас двоих и пёрло с техно, мы сокрушались по поводу повсеместного доминирования этого жанра на местной танцевальной сцене. Спустя несколько часов Ренальт ушёл, солнце уступило место полной темноте, и мы двинули в бар. Мы говорили только о музыке: группах, диджеях, клубах, лейблах, продюсерах. Вскоре мы стали постоянно тусоваться вместе, ходили по магазинам винила и планировали грядущие клубные похождения. Именно этого момента ждали пролежавшие несколько лет на банковском счёте бабки с наркоты.

Недавно мы провели безбашенные выходные: шатались по улицам, тусовались у него на квартире в Де Пип, это было недалеко от места, где я не так давно кантовался. Мы бухали в барах, дули в кофешопах, зависали в виниловых магазинах и, конечно же, врывались в клубы. Мы цепляли и теряли по пути людей: Арьяна, Милу, каких-то лютых тусовщиц из Эссекса ⁹², но сердцем этого запоминающегося уикенда оставались только мы вдвоём. Меня впечатлило то, что как бы сильно мы не объёбывались, Мартин будто сохранял фокус и контролировал ситуацию.

Тем воскресным днём я вернулся домой совершенно измотанным, но невероятно воодушевленным. Моник готовила еду, а на CD-плеере, что она привезла со своей старой квартиры, играла Pink Floyd – «Wish You Were Here». Она бросилась мне на шею, будто не видела меня сто лет. – Мой дивный мальчик! Я так соскучилась… Боже, как же от тебя несёт… В душ, – скомандовала она. Я подчинился, сорвал с себя одежду и побросал её в стиралку, прежде чем прыгнуть под струи. Почистил зубы, надел свежую одежду, а затем съел миску овощного рагу с тофу и рисом, которую она поставила передо мной. – Ну и как она?

Я завис на секунду. – Не было никакой «её».

– А выглядишь так, будто оторвался по полной!

– Есть такое, – отвечаю, подавляя экстатический зевок, который грозил оторвать мне нижнюю челюсть. – А ты как?

– Я тоже тусила. Но я скучала по тебе, – повторила она. – Не ночевал дома две ночи подряд… это слишком много, мой хороший. Мне нужен мой мальчик.

– Какой именно? – рассмеялся я.

Обычно в ответ на такую подъёбку она отшучивалась и выдавала что-то загадочное. Но на сей раз мой вопрос, судя по всему, её задел. – Я хотела поговорить с тобой обо всём этом. Меня это больше не вставляет. Такой образ жизни.

– Что ты имеешь в виду? Что хочешь быть только со мной?

– Да.

Кажется, я никогда в жизни не был так счастлив. Любовь, которую я сдерживал в себе, теперь можно было высвободить на всю катушку. Но разумно ли это? Вот бы Эдди Рис объявился в каком-нибудь амстердамском баре. Да даже Больной дал бы совет, как выгоднее разыграть такую карту…

Глава 32Не смотри – делай

То порою из мрачной пещеры,

То порою из темной чащи,

То порою на миг появлялся

На поляне, солнцем звенящей.

– Сэмюэл Тейлор Кольриджа

Эта поездка в Эдин сулит быть бравадной, триумфальной. Мы избавили Коннингсби от страданий: выбрали дату свадьбы летом, разослали приглашения. Привязанность – это препятствие: самое удивительное, что именно я стал инициатором этого, предположив, что это укрепит мой свежеиспечённый статус мужчины, и выделит меня среди всех этих хуедрыг с Уок.

Вот что-что, а носить малыша в этом кенгурятнике настоящая мука. Висит там, смотрит на меня. И не с той улыбкой, которую он дарит матери. А с этим слегка озадаченным выражением, вопрошающим: и кто ты, нахуй, вообще такой? Моменты подлинной близости довольно редки и неизбежно смущают: иногда я чувствую, как его любопытный рот пытается нащупать сосок, чтобы присосаться к нему. Мой внутренний неандерталец вопит: не мужская это тема. Никто не поставит под сомнение мои феминистские убеждения, но с биологической точки зрения это исключительно бабское занятие. И если начистоту, он, очевидно, считает так же: я, как минимум, недостаточно сисястый для него. Когда мы садимся в такси на Уэверли, я упоминаю об этом Аманде. Она помогает мне отстегнуть малышарика, и возвращает его на его законное место.

Возвращаемся к маме, в ветреный Саут-Сайд. Мёртвые листья с Мэдоуз и шуршащие обёртки от чего только можно безразборно летят нам в лица. Мы заходим в квартиру с преступно низкими потолками, моя довольно болезненно выглядящая мама, завидев бамбино, оживает с чрезмерным предубеждением. – Дай мне подержать его-о-о-о-о-о-о!!!

Аманда послушно отстегивает дрыгающегося малыша Бена и передаёт его. Карлотта и Луиза ждут своей очереди, выглядят как самые пропащие наркоманки с Киркгейта, жаждущие дозы. Его реакция на всю эту суету – агрессивно нахуячить в подгузник, под восторженные вопли окружающих. Этот мерзкий акт впервые в его жизни вызывает хоть у кого-то одобрение. Имя Бен было её идеей, в честь какого-то дяди по линии матери. Однако вместо Бенджамина я настоял на итальянском варианте – Бенито. А позже до меня дошло, что у меня тоже есть дядя Бенни: работяга и профсоюзный деятель, старший брат моего отца, с которым у него всю жизнь не ладятся отношения. Получается, его внук назван в честь ненавистного ему брата! Я заёбываю старого пидора даже на подсознательном уровне!

А сейчас… ВЕСТНИК ЁБЫРЯ:

«Уильямсон радушно принял в состав клуба юного Бенито Стэнтона Альтафини. Но чувствовал, что даже статус играющего тренера не гарантирует ему попадание в основу. Без сомнений: женщины, которые открыто восхищались его игрой на ключевых позициях – любовница/супруга, мама и сёстры, – теперь зациклились на новичке. Однако, вернувшись в родную Шотландию, Уильямсон всё ещё приценивался к крупному трансферу на юг, в Кэнтли-Лодж…»

Пора бы уже валить с этого клокочущего шабаша. Выдавив извинения сквозь кашель, я объявляю, что мне нужно увидеться с шафером и ухожу в непогоду исполнять свои визитёрские обязательства в гордом одиночестве. Прохладно, хорошо, что накинул на себя своё пальтишко от Fendi. А дождь всё идёт, в этой блевотной, неумолимой,

эдинбургской манере, нахаляву раздавая дозы бронхита местному населению. На пару с табаком он замечательно уничтожает дыхательную систему. Я выворачиваю пальто наизнанку, чтобы защитить драгоценный мех.

Да хуй я на автобусе поеду. Прокатиться в металлическом гробу с трясущимися уклонистами от загробного призыва? No grazie ⁹³. Я хватаю такси под управлением угрюмого налогоплательщика и добираюсь до самого унылого района западного Эдинбурга, до серых просторов беспонтового Джамболенда. И как я мог сравнивать яркий парижский квартал Фабьенн с этой сраной трущобой? Настолько тут убого, что я даже некое облегчение испытал, добравшись до омерзительной тюремной комнаты ожидания – идеальная инкубационная камера для любого рода вируса, какой только можно себе представить. Я оглядываю неряшливых жён, подруг, матерей, детей и корешей заключённых в заношенной одежде, и мне хочется заорать на них: умоляю, просто посмотрите на себя в зеркало, а затем вдумайтесь: неужели тюремное заключение вашего любимого человека действительно стало для вас такой неожиданностью?

Ненавижу посещать Саутонский отель. Моё любимое заведение в сети надзора – Корнтон-Вейл, «бабская тюрьма». Но минули те дни, когда я водился с падкими пролетарскими девицами за крошечный выхлоп. Ввиду различных подработок у Лоуренса, Мокси и Андреаса я был вынужден окунаться в эти стоячие воды, но по сути своей, это была лишь отработка навыков перед моим выходом на более доходный буржуазный рынок. Но некоторые вещи в жизни остаются незыблемыми. За каждой посаженной девчонкой стоит как минимум один козёл ебаный. А за каждым дурачком, угодившим в тюрьму, обычно стоит несколько таких. Многие сразу рождаются с пожизненной пропиской в тюремной системе. Большинство умирают, так из неё и не выбравшись. А влачить существование в этой системе по доброй воле – это уж совсем за гранью добра и зла, но никто не донесёт это писюнам на улицах.

Сдав наши скудные пожитки надзирательнице с ебалом-топором, мы толпой проходим через череду ворот и дверей в зону, где зэки, как в школе, сидят за партами аккуратными рядами. Ну прям как встарь: Фрэнсис Джеймс Бегби решительно занял заднюю парту.

Бедный Франко. Его всё-таки выбили из колеи все эти перешёптывания про его педерастию. А всё из-за того, что какой-то бессовестный аноним прислал ему целую кучу лютой гейской порнухи. Жаль его. И всё же, то, что сажает его обратно в тюрьму, меня из неё вытаскивает. Теперь я спокойно могу жениться и назначить кого-то более-менее вменяемого, вроде Кроки из колледжа Хакни, Андреаса, а может даже Лоуренса или Мокси. В общем, того, кто подготовит речь, достойную моего шафера.

Как и остальные собравшиеся неудачники, Попрошайка козыряет стандартной голубой тюремной рубашкой. Когда я присаживаюсь, он выглядит довольно расслабленным, даже лёгкая улыбка на губах играет.

– Франко, – говорю я, стараясь сохранять лёгкий тон. – Прикид – огонь. Не то чтобы сильно модно, базара нет, но практично, – ухмыляюсь я, замечая, как его улыбка стирается, как в школьные годы. – Ты как?

Это я тебя здесь, долбоёба тупого, держу. Каждый раз, с каждой моей новой посылкой, ты устраиваешь кипиш, кого-то пиздишь и оформляешь себе новый срок…

– За меня не парься. А ты всё умничаешь, сука, в курточке пидорской своей, – бросает он, но я улавливаю в нём толику симпатии, которая предсказуемо испаряется при малейшем намёке на её обнаружение. Он понижает голос до тихого шипения. – Видишь того уёбка, – он кивает на какого-то косоглазого убийцу, с короткими светлыми волосами ёжиком, которого я смутно распознаю из всей этой гавёной массовки, – я ему нихуёво так навтыкал.

Судя по близкому к сексуальному смакованию в голосе, мясной штык-нож Бегби уже наметил себе маршрут прямиком в его угольную шахту.

Уловив мою непроизвольную двусмысленную усмешку, он резко добавляет:

– Ну заточкой, бля, типа.

– Ебло монгольское ⁹⁴, – и тут я вспоминаю Линкс, школьный парад на прибрежье Лита и китайский ожог ⁹⁵ запястий, любезно оформленный мне этим хуесосом, – что заслуживает – то получает, – нетерпеливо отвечаю я, надеясь пропустить утомительную предысторию очередного мелкого конфликта, который интересен мне чуть меньше, чем нихуя. Увы, не судьба: Бегби в красках расписывает неизбежную участь Доннелли, затем переходит к схожему повествованию относительно Сикера, не забывая параноидально сверлить меня взглядом в поисках любой предательской реакции, и в конце концов добирается до подробного описания того чистилища страданий, что предстоит вынести Рентону, прежде чем жизнь покинет его. – Знаешь, чё я сделаю, когда поймаю его? – спрашивает он безрадостным низким рыком, и не дожидается ответа. – Сниму рыжий скальп с головы этого уёбка. Ёбаным мачете. Просто отхуячу верхушку с его башки ёбаной.

– Всё правильно, Фрэнк, по делу, – говорю ему я, стараясь поскорее вернуться к фальшивой цели моего визита. Теперь, когда я знаю, что он сидит, надеюсь, пожизненно, я могу спокойно разыграть спектакль, позвать быть моим шафером. – Но если позволишь вмешаться, я пришёл сказать, что свадьба снова в силе. Мы наметили дату на июль следующего года. Вот приглашение, – я пытаюсь передать ему тиснёную карточку, но борзая надзирательница тут же качает головой, так что я убираю её обратно. – Пришлю почтой. Ты откинешься до свадьбы, будешь моим шафером?

– Не, мне походу трёшка светит. Край полтора, если никому башку не проломлю.

Три дивных года, значит. – Очень жаль. Трудно будет тебя заменить.

– Этот пидор Сикер, повезло ему, блять, что он откинуться успел, – опять свою шарманку заводит, – потому что он знает, где Рентон. Вы ж с ним корешили в том рехабе ебаном!

Да господи, блять, боже.

– Мы просто лечились от героиновой зависимости в одно и то же время, он точно мне не друг, – заявляю я категорически. – Никогда мне этот парень не нравился. А вот с Коварным Рыжим Ублюдком они не разлей вода были. Железо тягали каждое утро, как педики визжали.

Это задело. В глазах заискрил огонек, как у Терминатора. Но это заставляет его параноидальный мозг перезагрузиться, а я сохраняю спокойствие перед лицом этого сканирующего взгляда. – Ага, ну так и найди уёбка и выбей из него, где Рентон!

Саймон Уильямсон: 178 см, 63,5 кг; любовник, не боец. Сикер: 196 см, 101,6 кг чистых мышц, человек, который, возможно, отъебашил больше отъявленных психопатов, чем эта машина для убийств, что сидит напротив меня. И, исходя из всех источников, самого Бегби напиздошил. Просто ахуенная идея. Букмекеры не будут долго ломать голову с выставлением коэффициентов на этот бой. – Ну и как я, по-твоему, должен это сделать? – спрашиваю я, почти соблазнившись сказать: если ты не вывез этого уёбка, что ты от меня ожидаешь?

– Блять, придумай что-нибудь!

Я закатываю глаза и выдыхаю, наслаждаясь тем, что между нами стол, потные надзиратели и три года тюрьмы. – Слушай, Фрэнк, я хочу найти Рентона не меньше твоего, но если уж ты решил давить на Сикера, ты же знаешь куда более серьёзных чуваков, чем я. Ну типа Нелли, Лексо там, Райленса, или этого типа, Ларри Уайли… Почему бы не припахать их?

– ДА ПОТОМУ ЧТО Я, БЛЯТЬ, ГОВОРЮ ТЕБЕ, ЧТОБ ТЫ, СУКА, ЭТО СДЕЛАЛ!

Пара надзирателей вытягивает шеи, а обитатели других столов оборачиваются на нас. Бегби обводит их всех долгим взглядом, и они отворачиваются. Все, кроме этого неадеквата Доннелли, который со своим равно ублюдочным скалящимся приятелем пугающе пристально впивается взглядом в меня.

– Слушай сюда… – говорит Бегби, втягивая воздух, пытаясь взять себя в руки, – в этом, блять, замешаны наши бабки. Не ёбаного Нелли, не ёбаного Райленса, не ёбаного Лексо, не ёбаного Ларри, врубаешь?

– Дошло, чем меньше посторонних замешано, тем лучше. Дельная мысль, – признаю я. Если честно, это была ошибка уровня младшей школы. Узколобому зеку-альфе виднее, как лучше поступать в такие моменты.

– Заебись, что хоть кто-то из нас соображает, – рычит он, потихоньку успокаиваясь. – Никого больше в это не впутывай, особенно этих жадных мразей. Это наши бабки, блять, не их, – повторяет он, стиснув зубы для убедительности. – Так что пиздуй и найди Сикера.