Текст книги "Влюбленные мужчины (ЛП)"

Автор книги: Ирвин Уэлш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Но сегодня утром грандиозного avanti ⁸⁴ не случилось: я слышу из холла скрежещущее напряжение в обычно крайне спокойном голосе Аманды, она говорит по телефону. Я подтираюсь, смываю кислый флёр, мою руки, и когда я выхожу, она вешает трубку, уголок нижней губы печально опущен. Это тревожно. С тех пор, как мы между делом объявили о беременности в прошлом месяце, преимущество было на нашей стороне, Конингсби пребывали в полном смятении. Но, судя по всему, уже нет. Глядя на дрожащие губы Аманды, я чувствую, что слезы вот-вот польются, и это происходит, как только я ее обнимаю. – Детка… что случилось?

А сейчас… ВЕСТНИК ЁБЫРЯ:

«После того как Годфри и Джулия Конингсби узнали о зимней беременности своей дочери, им потребовался целый месяц мучительных колебаний, чтобы снова пригласить диссидента итало-шотландского происхождения, Саймона Дэвида Уильямсона, в свой дом. Того, что он может отклонить означенную просьбу, они предусмотреть не сумели».

Но по итогу, этим сырым летним утром, по завершению двадцать четвёртой недели, моя уверенность в собственных намерениях оказывается подорвана моим прекрасным внутриутробным врагом. Когда я вхожу на кухню под щелчок вскипевшего чайника, становится ясно: у моей босоногой, беременной, укутанной в халат Риверсайдской Принцессы больше не осталось сил терпеть. – Саймон, мама и папа меня жёстко прессуют, – она намазывает масло на тост и рассеянно вгрызается в него, – Не могут поверить, что скоро станут бабушкой и дедушкой. Они очень рады и хотят помириться. Ты поговоришь с ними?

Я переступаю свою жажду мести, побуждающую ещё немного их помариновать. Да и в конце концов, именно она принимает весь удар на себя. – Если для тебя это важно, я непременно поговорю.

И вот, отважный Уильямсон вознамерился отправиться в глухие края Айлворта, дабы нанести повторный визит в Кэнтли-Лодж.

Аманда смотрит на меня с мрачным видом. Несвой ственная ей неряшливость, передняя часть халата вся в крошках, её лицо и глаза говорят о том, что все это дерьмо её доканывает. – Мне стоит поехать с тобой. Туда не так просто добраться. Поблизости нет метро. Ближайшая станция – Ричмонд, а оттуда топать и топать. Айлворт вообще…

– Не надо, сам найду, без проблем, – усаживаю её за стол, – они и так тебе уже нервы потрепали. По-моему, тебе уже хватило их закидонов. Я поеду туда исключительно с миссией обаяния.

– Ты же его видел, его так просто не пронять. Он – твоя полная противоположность. Иногда он кажется просто… бессердечным.

– Просто ты судишь о нем с точки зрения дочери. Он теперь будет большим Дедой-Медведем. Это все изменит!

– Ты в каждом что-то хорошее найдёшь, – Аманда тепло улыбается. И хоть я искренне тронут её верой в меня, её наивность вызывает беспокойство. – Но я боюсь, что он тебя на завтрак сожрёт!

– Эй! Я уже большой мальчик.

Она встает, расстёгивает мою ширинку и запускает руку внутрь. По её мордашке расползается мефистофельский оскал. – Как же мне повезло в тот день, когда я встретила тебя! Ты знаешь это?

– Это мне повезло, – улыбаюсь я, и мы, взявшись за руки, направляемся в спальню.

Полчаса спустя я плетусь по улице, вдоволь наебавшийся.

Добираюсь до станции Госпел Оук, в голове всё ещё блаженный туман. Я прыгаю на чух-чух до Ричмонда и направляюсь в Кэнтли-Лодж. Стиснутый потной толпой плебеев в этой летней духоте, на протяжении всего пути я размышляю о будущем. Аманда (очень надеюсь) носит под сердцем мою дочь. Сын, с началом пубертата, стал бы сущим наказанием: мне будет уготована роль моего старика в изнурительной вой не на истощение, где старость гарантированно -если в пацане будет хоть что-то от меня-приблизит мою капитуляцию. Нет, это девочка, сто процентов. Я перебираю вызывающе пафосные имена: Элоиза, Эсмеральда, Пенелопа, Тамара…

Пенелопа. Пенелопа Персефона Уильямсон-Конингсби.

Щепотка томной средиземноморской богини, классической английской розы и ясноглазой каледонской принцессы судьбы… ёбаный стыд, я думаю о собственной нерождённой дочери, и у меня привстаёт…

Когда я пересекаю парк –наглядный памятник тому, что девяносто процентов британцев здесь де-факто люди второго сорта– и прохожу сквозь эти увитые плющом стены, в моём шаге появляется лёгкость. На этот раз малышу Уильямсону не нужен провожатый и красться через чёрный ход тоже не придётся. Я готов рвать и метать. Вообще, попасть сюда можно только через дверь в каменной стене, со стороны парка. Дом стоит на Темзе, прямо у набережной, а даже лодки нет нихуя…

Я толкаю тяжёлую дверь и смотрю вдоль длинной гравийной подъездной аллеи – Кэнтли-Лодж предстаёт во всём своём великолепии. Впереди, на пороге дома, медово-русая фигура матери Аманды; синие джинсы и красная футболка обтягивают пышные формы, руки буквально мокнут от волнения. Я марширую к ней, дорожка хрустит под ногами, как хлопья в молоке. Встречает меня с натянутой улыбкой. – Я Джулия Конингсби, – начинает она с осторожной дипломатичностью. Стоит признать: женщина она красивая. – Боюсь, в прошлый раз мы не представились должным образом. Всё это было для нас большим шоком.

Не красная дорожка, конечно, но сойдёт.

– Очень приятно, Джулия, – улыбаюсь я, пока мы заходим в прихожую, но в ответ получаю ледяное безразличие, знаменуемое плотно сжатыми, слегка угрюмыми губами и острым, пронизывающим взглядом. Ничего страшного, она оттает, я уверен. Так обычно и бывает.

– Год ⁸⁵ у себя, – она указывает в сторону большой гостиной.

Бог? Ты, блять, угараешь?

Приходится взять себя в руки, когда меня снова прошибает ошеломляющая роскошь. Эта ёбаная двухсторонняя лестница посреди мраморного холла… Я борюсь с рефлекторным позывом прикинуть стоимость всей этой живописи и предметов интерьера. Вместо этого я фокусируюсь на Конингсби.

– Я Годфри Конингсби, – властно рычит очкастый хуй с проседью, опуская «Telegraph» на журнальный столик, и поднимается с обитого честерфилдовского кресла. На нём кардиган небесно-голубого цвета на крупных пуговицах, бежевые фланелевые брюки и уёбские коричневые лоферы. Обувь без шнурков – это хорошо: она символизирует слабость.

На мгновение задумываюсь, не протянуть ли ему руку, но не буду предоставлять этому уёбку возможность для отказа. Он ведь откажет, я прям чувствую.

– Что ж, перейдём к делу, – рявкает Конингсби, снимая очки и агрессивно выпячивая подбородок. – Вы станете членом нашей семьи. У вас с моей дочерью будет ребёнок, – говорит он, и я различаю лёгкое смягчение голоса на слове «ребёнок». Фатальный просчёт. – Это не то, чего мы для неё хотели–

– Что вы уже предельно ясно дали понять, – резко перебиваю я, наслаждаясь проблеском неуверенности в его глазах. Этот уёбок привык всё контролировать. Что ж, я уже вычёркиваю его фамилию из полного имени леди Пенелопы Персефоны…

– Но мы должны двигаться дальше, и мы готовы принять, что нам нужно иметь какие-то отношения…

– Очень великодушно с вашей стороны, – передразниваю я его резкий тон, – вы говорили со мной откровенно, так что позвольте и мне ответить взаимностью, чтобы предельно ясно всё обозначить, – мамочку тоже подключаем, – у меня совершенно нет желания иметь хоть какие-то отношения ни с одним из вас. Это понятно?

«Бог» Конингсби ощетинивается: не этого он ожидал. – Что ж, это не слишком конструктивно, не находите? – огрызается он, но заметно, что он явно сбит с толку.

– Пожалуйста… будьте благоразумны… – скулит Джулия, в ужасном осознании того, что шлифованным полам Кэнтли-Лодж так и не суждено будет познать топот крошечных ножек леди Пенелопы Персефоны. – это же наша кровь…

Годфри укоризненно смотрит на неё, будто она раскрыла все карты. А именно это она, собственно, и сделала. Я вклиниваюсь, глядя на них с тем же самым непомерным высокомерием, с которым «Бог» встретил меня. И сейчас это выражение сползает с его лица.

– Хорошо, и на чём тогда сойдёмся? – фыркает он. – Свадьба же не за горами, в конце-то концов…

– На том же, на чём и до этого: ни на чём, – отвечаю я. Вспоминается величественная речь Джона «Красного Клайдсайда» Маклина ⁸⁶ со скамьи подсудимых, откуда он и отправил всех этих гандонов под суд: «Я стою здесь не как обвиняемый, а как обвинитель». – Я готов играть в дружную семью, ради Аманды. Но насчёт свадьбы – не загадывайте. Вы очень ясно дали понять, что вы обо всём этом думаете, и знаете что? Возможно, вы правы.

– Но это было до того, как… – он резко обрывает себя.

Я презрительно вскидываю брови, уловив слабину. – Скажем так: планы на свадьбу заморожены. Если мы всё же решимся – обязательно проинформируем.

Я наблюдаю, как по их лицам, обращённым друг к другу, расползается немая боль. Они-то ждали типичного ханыгу-золотоискателя – тупого, примитивного мудака с непомерными запросами. А столкнулись с чем-то совершенно иным.

– От вас мне вообще ничего не нужно, – поясняю я. – Что касается моей жены и моего ребенка – только ей решать, какие отношения у неё с вами будут, но можете не сомневаться, я ей своё мнение выскажу.

Как же прекрасно наблюдать этого уёбка в глухой обороне! Высокомерие сходит на нет, слой за слоем. – Да бросьте! Это же невозм–

Я поднимаю руку, прерывая его, качаю головой. – Думать надо было, прежде чем говорить Прежде, повторяю.

– Но это был чёртов шок, – его голос срывается на противный фальцет, – это же наша дочь, ради всего святого…

– Поговорите с кем-то, кто склонен прощать или забывать. Вы допустили грубейшую ошибку, – тычу в него пальцем, подражая Клафу ⁸⁷, выделяя каждый слог, – ре-шив, что я из таких. – и, развернувшись на каблуках, выхожу.

Я слышу, как он начинает говорить, а Джулия шикает на него. Затем она выбегает на улицу и окликает меня, когда я спускаюсь по ступеням крыльца на розовую гравийную подъездную аллею. – Саймон…

Впервые кто-то из них обратился ко мне по имени. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней лицом. – Оу, надо же, у меня есть имя.

– Пожалуйста, будьте благоразумны… это было большим потрясением для всех нас.

Я упиваюсь этим моментом, как же это ахуенно! – Вы говорите о благоразумности? Мне? Спросите себя: ваше поведение по отношению ко мне или к вашей собственной дочери – было ли оно благоразумным?

– Но это наш первый внук или внучка… Год станет дедушкой, он всегда этого хотел, а ваше поведение может весьма затруднить его отношения с собственным внуком!

– Затруднит, можете не сомневаться, – я улыбаюсь, разворачиваюсь и ухожу.

– Саймон, пожалуйста…

Я ненадолго оборачиваюсь. Джулия выглядит разбитой настолько, что, кажется, я мог бы оттащить её навверх по этой величественной лестнице в спальню и отъебать до бесчувствия, встретив лишь символическое сопротивление. А «Бог» стоически наблюдал бы за этим, непроизвольно поглаживая набухающую залупу через свои нелепые фланелевые брюки. – Мне больше нечего сказать, – и я продолжаю путь по гравийной дорожке.

Эти мрази будут молить меня о прощении.

Снобы. Они ведь почти с пелёнок вдалбливают своим дочерям: не вздумай залететь от нищеброда. И это действительно лучший совет, что они могут дать своим отпрыскам. Добром это не кончится. Для меня же это – ахуительный успех. Теперь я контролирую уровень их неопределённости. В этом салоне появился новый босс!

Пересекаю петляющую реку, двигаю на станцию Ричмонд –путь неблизкий, ещё и в такую-то жару, но Сайон-Лейн, на мой взгляд, слишком вульгарна и убога– и покупаю в газетном киоске «Times». К тому моменту, как я добираюсь до Аманды в Хайгейт, я прочитал в ней всё хоть мало-мальски стоящее, а содержание там, откровенно говоря, скудное. Слегка оживляюсь, когда замечаю того, в ком безошибочно узнаю футболиста Чарли Николаса: он беззаботно вышагивает по улице, под руку с шикарной тёлочкой. Он перешёл из «Арсенала» в «Абердин», но, как не крути, только клоуны вроде Рентона готовы переехать в Гранитный Город, и он, судя по всему, понял, что эта дыра не сравнится с Северным Лондоном по перспективам ебли. Приятно встретить еще одного шотландца, тусующегося в шикарном Хайгейте!

Я забыл ключи, Аманда впускает меня через домофон. Ее молчание и неловкое выражение лица говорит обо всем, пока я поднимаюсь по лестнице, улыбаясь ей в ответ.

– Мама и папа… как всё прошло? Мама звонила, сказала, что ты был очень зол и не хочешь иметь с ними ничего общего, – выпаливает она на одном дыхании.

Когда мы заходим, я целую её, обхватив лицо ладонями.

– Да. Разумеется, мне пришлось их немного пропесочить. Они довели тебя до слез. И я это не забыл: я такого никому не спущу.

– Мама ещё сказала, что ты был очень властным, – личико Аманды раскраснелось от возбуждения, – что они тебя недооценили!

Усаживаясь с ней на диван, я ощущаю фантомное тепло, но стараюсь подавить эту хуйню. Я сам слишком часто использовал лесть как оружие, чтобы не распознать столь явную попытку контрманипуляции со стороны моей аристократичнойбудущей тещи.

– Я просто выложил карты на стол.

– До этого никто и никогда не перечил моему отцу и не ставил его на место! – Аманда цветёт и пахнет, выглядит пиздец соблазнительно.

Я убираю волосы с её лица. Как же мне хочется отлюбить её. Ни малейшего намека на то, что её дырочка мне приедается. И уже целых восемнадцать месяцев! Рекорд, несомненно! – Я не из тех, кто живёт конфликтами, но когда есть за что бороться… – я впиваюсь в неё жёстким взглядом… и вот оно, её змеиный язычок выскальзывает, чтобы стереть кристаллики соли с верхней губы… Готов поспорить, у неё сейчас там влажно, как в болоте. Исследование, проведённое пальцем, скользящим по животу, что набух под тяжестью драгоценного груза в лице леди Пенелопы Персефоны с короткой остановкой в пупке перед нырком под резинку леггинсов и трусиков, подтверждает это подозрение.

Временами меня грызёт совесть. Осознание того, что Аманда носит моего ребёнка, обрушивается на меня кузнечным молотом. Её мир – это роскошные дома, престижные частные школы, лошади, конюшни и дорогие заграничные курорты. А мой – коробки муниципальных многоэтажек, футбольчик, наркота, воровство, темки и сутенёрство. Что бы ни ждало нас в будущем, мы создали кого-то, кто всегда будет частью нашей жизни, связующим звеном. Когда становится совсем тяжко, я начинаю перебирать все возможные сценарии, при которых всё может пойти по пизде. В такие моменты мне кажется, что я вижу финал наших отношений, как конечную станцию извилистой железной дороги, появляющуюся из-за поворота. Но сейчас не время для подобных мыслей. – Детка, когда я разлучён с тобой даже на пару часов, сердце моё терзает ноющая, схожая с зубной, боль.

– Ах ты ж… – отвечает она таким тоном, что я не понимаю: то ли она раскусила мою пургу, то ли призывает её приумножить. – Я люблю тебя… – Аманда издаёт восторженный вздох, стягивая топ через голову, – … это так здорово… – мы направляемся в спальню и валимся на вечно заправленную кровать.

Я презираю лентяев, которые не заправляют свои кровати. Это ж секундное дело. Ленивое, вонючее, омерзительное быдло: я бы истреблял таких уёбков. – Sei tutto cio’ di cui ho bisogno, – говорю ей я, снимая с себя одежду, и сжимаю её в объятиях, сила в её руках и теле приятно отражает мою собственную.

– Что… что это значит, Саймон…

– Ты – всё, что мне нужно… – шепчу я, когда мы избавляемся от остатков одежды, наслаждаясь прохладой пододеяльника в цветах итальянского триколора.

Меня заводит эта её наглая, властная манера: она со всей силы впечатывает мне в грудь обе ладони, и сопровождает моё падение, затем взбирается на меня, и дюйм за дюймом поглощает вагиной мой пульсирующий фаллос. По итогу, они с Пенни-Сеф мягко опускаются на меня. Какая же силища и контроль в этих бёдрах и ягодицах! Уроки верховой езды не прошли даром, как и гимнастика с балетом, о которых она вскользь упоминала в разговорах. Что же до меня – зарождающийся «спасательный круг», расплывающийся по матрасу, подсказывает, что пора бы уже начать пользоваться абонементом в спортзал, который Лоуренс мне подогнал. И шла бы на хуй эта муниципальная залупа на Хайбери-Филдс. Ах, Леди Гера, ты была требовательной госпожой, но были у тебя и свои преимущества… Держа её за руки, я подаюсь вперёд, чтобы уменьшить давление на Пенни-Сеф. Мэндс прогибается назад, схлопывает мои бёдра ногами, как венерина мухоловка, и дрыгаясь, извиваясь в неистовом экстазе, вопит: – Еби меня! Жёстче еби!

– Ммм… – я дразню её: сначала двигаюсь томно, медленно, потом подаю таз с сокрушительной силой, стараясь уловить ритм, после чего предательски его нарушаю.

– Ох, Саймон… – она вскрикивает, кончая с рекордной скоростью, затем осторожно высвобождается и падает на подушку, лицо раскраснелось, как у сокамерника Бэгби, глаза закатываются.

Бóльшим свидетельством того, что в нашем городе появился новый шериф могло быть только одно: если бы она достала из сумки отрезанные гениталии своего отца, и начала бы размахивать ими в воздухе.

Я не кончил в неё, и направляю её руку к своему стволу. Она медленно, размеренно надрачивает, я впиваюсь в её губы, и вдавливаю палец в клитор – у неё снова спирает дыхание… Я склеиваю спермой её с пододеяльником, стеная: – Quando sorge il sole, dobbiamo tutti crogiolarchi al caldo… ⁸⁸

Обнявшись в посткоитальной истоме, под аккомпанемент трёх наших сердец, бьющихся в унисон, я накручиваю на указательный палец прядь её волос. Мы поглаживаем набухший животик болтая о ходе беременности, наших ожиданиях на Пенни-Сеф, и о том, как мы будем воспитывать будущую принцессу. Всплывает убогое слово на букву «С», и я с трудом подавляю отвращение. Меня бесит, что если у нас родится сын, то лучший пост-Рисовский совет, который я смогу ему дать, будет: «Найди тёлочку постарше и попроси, чтобы она научила тебя правильно лизать пизду. Следуй её инструкциям неукоснительно, импровизируй только тогда, когда обретёшь уверенность, а придёт она с опытом. Применяй эти навыки на каждой встречной девчонке». Если у меня получится передать этот совет, я дам пацану огромную фору по жизни. Мой папаша-мудак мне вообще нихуя не дал.

А вот старая шмара Лиз МакКриндл, лучшая подруга моей тети Паулы, как-то раз схватила меня за яйца в «Dockers» и потащила к себе на Академи-стрит, чтоб показать, как оно делается. Хоть я пересрался тогда (но и завёлся), по итогу это было лучшее, что могло случиться. – Мы делаем это для твоего же блага, – сказала мне она. Она не соврала, и, как выяснилось позже, это был акт небывалой щедрости. Лиз была женским аналогом Эдди Риса, только учила делом, а не словом.

Самое время закинуть удочку Аманде. – Слушай, любовь моя, мне нужно сгонять на север, на пару дней. У мамы со здоровьем неважно, какие-то проблемы с грудью.

Она поворачивается ко мне лицом.

– Я хочу поехать с тобой, снова всех повидать. Я люблю твою маму, и Карлотту, и Луизу! Они такие настоящие!

– Мы съездим вместе, но не сейчас. В доме Уильямсонов сейчас довольно неспокойно. Ты уже успела мельком познакомиться с той ложкой дёгтя в бочке мёда: папаша опять там ошивается, и я не позволю, чтобы ты снова пересеклась с этой мразью.

– Он не показался мне настолько плохим!

– Настоящие – это одно, а озлобленные психопаты – другое. Дай мне время задвинуть папашу обратно на обочину, чтобы всё прошло как настоящий итальянский праздник, без примеси литского безумия.

Аманда пожимает своими стройными плечами. Её глаза загораются. – Договорились.

Звонит телефон, она вздыхает, вскакивая с кровати и идёт к трубке. По оживлённым интонациям из коридора понимаю – снова мать.

– Что?! Да вы там с ума посходили?!

Ай да Конингсби, какой уверенный стиль игры!

– …НЕТ! Так и передай ему – нет! Не смейте решать за нас! Насрать на ваши свадебные планы!

Ого! Вот это заявочка!

– …да вас только это и волнует! Показуха! Чтоб ребёнок не родился вне брака! А то, что он появится на свет в любви, для вас ничего не значит! Передай ему – не нужна нам его чёртова великодушная свадьба!

Без сомнений: Аманда Женевьева Конингсби заметно преобразилась под руководством Уильямсона! Алекс Миллер, ваше слово? – О да, девчонка теперь представляет реальную угрозу для ворот противника.

– …НЕТ! Хватит этой чепухи!

И бросает трубку. Я впечатлён. Телефон звонит снова. Она не берёт, возвращается в спальню.

Впешатляющая игра Конингшби, Шаймон.

Точняк, Шон.

– Прикинь? Теперь он хочет оплатить свадьбу, – она возмущённо выдыхает. – Я сказала маме – свадьбы не будет!

– Я слышал, – ухмыляюсь я. – Впечатляет.

– Это всё ты, – подтверждает она, сияя. – Ты придал мне смелости, чтобы дать им отпор. Давно стоило это сделать! Мы переезжаем на Оффорд-роуд, – объявляет она, откидывая волосы и оглядывает свою опрятную спальню. – Не хочу больше жить здесь, в месте, которое принадлежит моему отцу, даже не смотря на то, что я плачу за него аренду.

– Правильно, молодец, – я пытаюсь добавить в голос энтузиазма, и мне это вроде бы удаётся. Как бы я ни любил Хайгейт и эту халупу, в перспективе, это хороший тактический ход – показать долбоёбу, что мне от него ничего не нужно. Это его смутит. Но реальность, разумеется, зеркальна: я хочу его, нахуй, до нитки обобрать.

На секунду задумался о втором заходе, но Аманде сегодня нужно в офис. Она одевается, уходит, а я подвожу итоги. Свадьба отменена, и именно она поставила точку. Полный облом. Само собой, из соображений приличия, нужно сообщить об этом моему шаферу. Сквозь мою неимоверную усталость пробивается призрачное злорадство. Я беру телефон и набираю последний номер, который он мне дал.

Бегби, как ты можешь думать, что ты кому-то нравишься? Что ты можешь предложить, кроме насилия и угроз? Ты правда считаешь, что люди видят в тебе справедливого, порядочного мужика, который защищает их от озверевшего быдла? Мечтай дальше, самооправдывающийся дрочила. Ты и сам быдло, ты делаешь нашу жизнь невыносимой, и что бы мы тебе в лицо ни говорили, мы тебя, блядь, ненавидим!

Я чувствую, как по моей моське расползается вампирская улыбка, когда он берёт трубку.

– Хуёвые новости, Фрэнк. Боюсь, свадьба отменяется.

– Ебать, а я тут даты жду, когда выезжать, вот ты уёбок!

– Что ж, прости, что порушил твои планы, но у меня тут жопа полная, – говорю я ему, и боль моя искренна. – Её родители меня ненавидят, – чувствую, как меня распирает гордость, – но Аманда на моей стороне.

Обычное человеческое сочувствие этому еблану, разумеется, неведомо.

– Хотите жениться – женитесь, ёбана рот. Их вообще ебать не должно, – усмехается он. – Двадцатый век на дворе, долбаёб!

Вот он, прогрессивный либерал, Фрэнсис Джеймс Бегби.

– Да я-то не хочу платить ни за какую свадьбу, – я опускаюсь обратно до уровня дешёвых афер, из которого планирую уйти навсегда, чтобы ещё разок схлестнуться с этим бичом. – Либо эти мудаки платят, либо все отменяется.

– Вот же сволочь жадная, – раздаётся прерывистый смех: до него наконец дошла моя логика. Он услужливо добавляет: – Могло быть и хуже, ты мог бы быть одним из тех китаёзов-уёбков на площади Тяньаньмэнь!

– Ну, да, – признаю я, мог бы, да не был бы, кретин ебаный, – В общем, – я смотрю на задний двор, где пышные деревья и растительность раскинулись в мареве летней жары, – хватит о моих личных мытарствах от рук столичной буржуазии. Как там во Фрипорте?

– Если ты про ебаный Лит – хуёво, как обычно. Родители Рентона переехали. Пришли мы туда, а на их квартиру уже Дейви Копленд переехал, со своей шлюхой необъятной.

– Ага, я туда сам первым делом наведался, он сказал, что Рентоны съехали на побережье, – вокруг меня жужжит назойливая синяя муха, – Больше ничего?

– Слышал, что в Данбар. Я их, бля, найду. Но я не хочу их трогать за то, что их пидарюга-сын натворил. Они-то со мной всегда по-людски.

– Согласен, грехи отцов, вся хуйня. Что ещё там в Лите?

– Да ничего… ну кроме того, что я отъебал одну тёлочку, чьё имя я хуй скажу: сиськи – ахуенные, жопа – тоже в поряде. Во все дыры нахваталась…

Эдди Рис, да храни же Господь тебя и твои советы бывалого торгового моряка: съёбывай из Лита!

Синяя муха несколько раз врезается в стекло, наконец находит открытую форточку и вылетает. Я уже скучаю по ней, подсчитывая сумму за этот разговор, пока Бегби несёт свою хуйню про еблю и разборки, набирая обороты. Те, на кого нацелились его член или нож, имеют одну общую черту: любой здравомыслящий человек перейдёт на другую сторону улицы, лишь бы под них не попасть. Потом он обвиняет меня в том, что я его задерживаю, и бросает трубку.

Я сажусь в гостиной, включаю вентилятор и стягиваю с себя прилипшую футболку. Желчь разъедает слизистую моего желудка. Я думаю об этом Рыжем Уёбке Рентоне и о том, что если в его коварстве и был некий замысел, то заключался он в том, чтобы оказаться в таком положении, при котором этот псих ебанутый Бегби и эти жалкие неудачники Спад и Второй Призёр больше никогда не появятся в его жизни.

Мне нужно сделать то же самое.

Но нужно продумать стратегию. Открыто порвать с ними было бы ошибкой.

Глава 28Талантливый мистер Мёрфи

Жила она вдали за речкой Дав.

Среди нехоженых дорог.

Не по душе был многим её нрав –

Любить её не всякий мог.

– Уильям Вордсворт

Я так старался не тратить эти бабки, чтоб жить, не привлекая лишнего внимания, просто щипал чутка оттуда чтоб счета оплачивать. Эли, походу, не спалила. У Больного со свадьбой облом, Франко рассказал. Он, кстати, опять в каталажку загремел. Говорят, в «Volley» дело было, разбил стакан об башку парнишки, который что-то сказал про педиков. Пацан в бильярд играл, вообще Франко не трогал, просто что-то сказал своему кенту про то, что шло по телеку над барной стойкой. Франко вообще наглухо отбитый, я так скажу. Ну и я-то, типа, тоже не святой: приторчал маленько. Не так чтоб прям палево, но деньжата бы сейчас лишними не были.

И вот, я сажусь на автобус до Порти ⁸⁹, где я закопал вторую часть денег. Холодрыга лютая. Я с лопатой Второго Призёра, завернутой в мусорный мешок. Добираюсь до набережной, вообще никого.

Это хорошо.

Я иду вдоль разделительной стены… один… два… три…

…до шестнадцатой ступеньки… потом четыре налево… достаю лопату из пакета и начинаю копать. Пока ничего, но я продолжаю. Слышу залив. Не волны, а так… плещется чё-то вдалеке. Ну кажется, что далеко, но в темноте-то не разберёшь, может, и близко. Жаль, что я не шарю в приливах. А по идее надо бы, я ж из Лита, так-то. С другой стороны, сверху, доносится звук редких проезжающих машин. Два пьянчуги грызутся. Я копаю, копаю, копаю… копаю эту яму…

…да, блин, все еще ничего! Не нравится мне это. Не припоминаю, чтоб так глубоко закапывал. Может, я со ступеньками напутал. Начинается настоящая паника. Но я продолжаю копать…

…и вдруг вижу уголок пакета!

Пакет! Бабки!имииииииф

Вытаскиваю его, стряхиваю песок. И тут я слышу какой-то шум, меня ослепляет яркий свет, бьет прямо в глаза…

…да, блин… полиция, походу…

…прямо передо мной проявляется сморщенная рожа в капюшоне с гнилыми черными зубами. Страшный, как смерть, чувак… Не видно нихера. Ещё фонарь этот… сейчас он прижал его к своей груди, и свет под его полупрозрачной рожей в темноте, прям как в ужастиках…

– Ты чё тут делаешь? – рычащий голос. – Чё у тебя там?

– Ничего! Не твоё дело!

Мужик замечает лопату у меня в руке, всё это время её не выпускаю! Он отступает на шаг, всё ещё держа фонарь…

– А ты сам что здесь делаешь?

– Я местный пляжный мусорщик. Это мой обычный маршрут. Я каждую ночь сюда прихожу, ищу, кто чего забыл. За добычей, типа, – он показывает на пакет. – Это моё по праву, потому что я на этом пляже работаю!

– Ага, щас! Выкуси, пьянчуга неумная! Это я закапывал! Это моё!

– Так не пойдет! Я на этом пляже годами работаю! Все знают! Спроси про Бэгси, Бэгси Джексона, – мужик тычет себя в грудь, – это мой участок! Я здесь каждую ночь!

В какой-то степени, мальчишка-то прав. Ну я, короче, лезу в пакет и даю ему полтинник из пачки. Он смотрит на него, потом на пакет. – Многовато, – он суёт купюру обратно. – Я ж сопьюсь, такие деньжища. Есть у меня с этим проблемки, скажем так.

Да он вообще не врубается, мужик. Я машу перед ним пакетом. – А мне, ты думаешь, каково!

– Ну и отдавай тогда!

– Нетушки! Моё! Отвали

Я делаю шаг вперёд, он пятится, и начинает бормотать на каком-то странном языке, который я вообще не врубаю, и на меня прям зырит. – Maledicimus daemonibus! Expellimus eos ex hac terra!

Ну дела, чувак. – Ты чё творишь? Чё ты там городишь?

– Это латынь! Порчу на тебя, блядину, навожу!

– Ага, удачи, дурачок, – говорю я, поворачиваюсь и ухожу, оставляя этого котана бубнить себе под нос. Ну типа, я ему полтинник просто так предложил, ему многовато оказалось, а потом он вообще всё захотел! Что за люди. Вот терпеть не могу бычку и халявщиков, не, ну серьёзно. Я сваливаю с пляжа и возвращаюсь на главную дорогу.

Но порча, чувак, это уже перебор. Нельзя так с людьми. Мужик-то, наверное, просто дурачок безобидный, но ведь говорят же, что в древности пророки и всякие провидцы такие и были. Поступать так с тем, кто пытается дать тебе полтинник за просто так: да куда вообще катится этот мир.

Глава 29Рождение

Я пел ей о его страданьях –

Тяжёл и грустен был мотив,

Я показал любовь чужую,

Свою так проявив.

– Сэмюэл Тейлор Кольридж

ПИЗДЕЦ…

Твою мать, малютка Доун, бедняжка, холодная и мёртвая в той паршивой кроватке… а что, если и эта малышка умрет… наказание за то, что я ушел… но я же не просил Лесли беременеть… малютка… синяя, мертвая… а эта, боже, она вчера даже не пиналась…

…а если Пенни-Сеф вытащат бездыханной из чрева Аманды… а если моя любовь умрет при родах… как Лесли передознулась с теми ублюдками из глазго… но говорят, она в порядке… а если Аманда выживет, но мы потеряем ребенка… да она ж ёбнется… господи, забери меня… забери меня нахуй отсюда…

Если коротко: я пиздец обосрался. Я не хочу здесь находиться. Что я здесь делаю? В чём, нахуй, смысл? ДА ЧТО ЗА ХУЙНЯ ЗДЕСЬ ТВОРИТСЯ?

Мэндс сидит, подпёртая подушками, лицо красное, взгляд бычий. Пухлая акушерка и медсестра её подбадривают, она пытается выдавить обитателя своего чрева…

Живи, Пенни-Сеф… ЖИВИ!

…Мама и Карлотта кружат вокруг кровати, как стервятники. Я распознаю поток бессмысленных клише, но, к счастью, мой мозг отказывается тратить время на расшифровку этой ерунды: я вижу лишь движение их резиновых ртов. Джослин, бывшая лучшая подруга Аманды, с жидкими сероватыми волосами, всё время на нервяке, смотрит на меня влажными, но жёсткими, оценивающими глазами. Её тонкая, гибкая фигура ярко контрастирует с потной одутловатостью Аманды

Кто я?

Что это?

Акушерка – это женская особь мерзкого, несущего только боль чудовища. Видимо, доверить это волшебное неземное событие можно лишь тому, кто искренне презирает человечество, чтобы жестоко низвести этот процесс до толкания и пихания, как при толчее в закрывающиеся двери вагона метро, следующего в лавку безумных мясников…