Текст книги "Заложник силы (СИ)"
Автор книги: Ирина Шевченко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 55 страниц)
Глава 7
Амелия Ламиль стала Клариссой Санье шесть лет назад. Когда неопытной шестнадцатилетней художнице, решившейся подать работы на объявленный престижной галереей конкурс, понадобился звучный псевдоним, подруга предложила использовать название не слишком популярного, а потому мало кому известного сорта розы.
Конкурс рисунки Амелии не прошли, но заинтересовали молодого и в то время востребованного иллюстратора Поля Флави. Тот предложил девушке поработать вместе… А через месяц, вдрызг разругавшись с семьей, Ами, а точнее – уже Кларисса, перебралась в его квартиру рядом с университетом. С той же легкостью, с которой Поль рисовал иллюстрации к приключенческим романам, он живописал картины их дальнейшей жизни: известность, достаток, особняк в центре города, пышная свадьба и однажды, лет через десять, – пара милых ребятишек, красивых в мать и талантливых в отца.
Но известность преходяща, заказов от издательств поступало все меньше, а картины не находили покупателей. Достаток, соответственно, тоже падал, и на пышную свадьбу уже не хватило бы средств. Кларисса согласилась бы и на скромный обряд, но единственное предложение, которое она получила – переехать из квартиры в центре, ставшей Флави не по карману, в Ли-Рей. Девушка согласилась. Деваться ей было некуда, родители не жаждали ее возвращения, а сестра недавно вышла замуж, и мешать молодой семье Кларисса, еще помнившая, что была Амелией, считала себя не вправе. В целом мире у нее оставались лишь Поль и Софи, которой доставало своих хлопот. А после, когда дела у художника пошли совсем худо, у Клариссы появилась соперница: Поль все чаще сбегал от нее к бутылке. Случалось, возвращался под утро, лил покаянные слезы и обещал, что этого никогда не повторится, а через несколько дней забывал все клятвы. Но это не мешало ей в следующий раз снова ему верить.
Кларисса взяла его дела в свои руки. Дорисовывала иллюстрации и отсылала в издательства. Заканчивала заброшенные натюрморты, чтобы продать за гроши и купить еды. А вечерами вытаскивала загулявшего художника из кабаков и тащила домой, слушая дорогой то проклятия, то любовные признания. Уж насколько терпелива и жалостлива была Софи, но и та стала высказывать ей, что нельзя терпеть подобного обращения, и ничего хорошего жизнь с пропойцей в дальнейшем не сулит. Но девушка продолжала надеяться на чудо.
Однажды Поль не пил почти неделю. Этого времени хватило ему, чтобы оценить, какая все же замечательная женщина рядом с ним, и, не откладывая до очередного запоя, он предложил ей в довесок к сердцу, которым она и так безраздельно владела, и руке, за которую уже год как тянула, свою известную в определенных кругах фамилию. Кларисса подумала и согласилась. Но при условии, что он не будет пить хотя бы полтора месяца – именно на такой срок отложили их заявление в мэрии…
Флави сорвался через одиннадцать дней. На двенадцатый невеста забрала заявление, но из квартирки в Ли-Рей не ушла. Не смогла, и некуда. У нее по-прежнему были только Поль и Софи.
А потом от Поля, от того Поля, которого она знала и любила, осталась лишь половина. Затем четверть. А после – хорошо, если десятая часть…
И только Софи, вся без остатка, была рядом, готовая поддержать во всем.
Но все же, когда Кларисса решилась оставить безнадежно опустившегося художника, гостеприимством подруги она не воспользовалась. Не только потому, что не хотела стеснять. Софи предлагала комнату в своей квартире и помощь в поисках работы, а Кларисса-Ами уже не представляла жизнь за пределами Ли-Рей. Вставать рано утром и идти на работу? Возиться с бумажками или стоять у прилавка? Не чувствовать, просыпаясь, запаха краски и свежезаваренного кофе? Нет, такая жизнь ее не манила.
Недолго думая, Кларисса приняла предложение давно симпатизировавшего ей немолодого, но весьма интересного, обеспеченного и, главное, непьющего антрепренера Марио. Правда, вскоре выяснилось, что тот не употребляет алкоголя из-за болезни, но ночные приступы, визиты врачей, микстуры, таблетки и всеми правдами и неправдами добываемый морфий казались сущей ерундой в сравнении с тем, что она пережила рядом с неизлечимым алкоголиком.
Но и болезнь Марио оказалась неизлечима. И у Клариссы вновь осталась только Софи – добрый и светлый человек, которого так не хотелось подводить.
Потому-то сейчас хозяйка маленького салона всеми силами пыталась заставить себя молчать, чтобы ненароком не выдать чужую тайну и не навредить любимой подруге. Ведь неизвестно, зачем этот мужчина с пронзительными зелеными глазами так интересуется ею…
– Полно вам, Амелия, – рассмеялся он, называя ее старым именем, хоть она и просила так не делать. – Мы лишь поговорим. Выпьем вина…
– Я не пью.
– Болезненная тема? – Его ладонь накрыла ее безвольно лежащую на подлокотнике кресла руку. – Не думайте об этом. Все хорошо.
Хорошо, спокойно…
– А где Жерар? – спохватилась женщина. – Как вы вошли?
– Он дремлет в холле. Пожилой человек нуждается в отдыхе, не будем его тревожить.
– Да-да. – Ей тут же стало стыдно перед беднягой-дворецким: порой она загружала его делами без меры.
– Мы с вами говорили о Софи, помните? Софи Хамнет, она привозит вам цветы по пятницам.
– Она – моя подруга, – на миг вырвавшись из-под власти околдовывающего голоса, воскликнула Кларисса. – Она…
– Она замечательная, – улыбнулся зеленоглазый, когда-то знакомый ей как Виктор из Галора. – Не бойтесь, я ее не обижу. И другим не позволю.
Ему хотелось верить, и она поверила. А перестав сопротивляться, почувствовала себя вновь легко и свободно.
– Что вы хотите знать? – спросила уже обычным тоном, словно говорила со званым гостем.
– Все. Начните с того, как вы снова сошлись.
– Мы и не расходились. Не общались какое-то время после того, как вы… после того, как вы обидели Анну! – горечь воспоминаний отрезвила на миг. – Это было подло!
– Это было грубо, – поправил он невозмутимо. – А подло с моей стороны было бы продолжать наши отношения.
Анна его не интересовала, ни сейчас, ни тогда, но Кларисса почему-то посчитала нужным сообщить, что сестра замужем, счастлива и растит девочек-двойняшек.
– Чудесно, – кивнул мужчина. – Но мы говорили о Софи.
– Да, Софи. Мы встретились летом. Мы с сестрой гуляли по набережной, а она продавала розы. Смутилась, когда нас увидела. Мы решили, что они с Люком совсем бедствуют, раз уж она торгует цветами, но Софи объяснила, что это просто дополнительный заработок… Знаете, когда человек привык экономить каждую монетку, лишних денег для него не бывает. Она тогда работала в продуктовой лавке, но собиралась уходить. Думала пойти на курсы, выучиться на швею, чтобы работать дома. Но осенью приехал ее отец. Его жена умерла после долгой болезни, оставила его с малышкой, а мужчине нелегко одному заниматься ребенком…
– И он вспомнил о старшей дочери, – нахмурился гость.
– Да, наверное, поэтому, – согласилась женщина. – Софи ушла из лавки, но о курсах уже речи не было: Клер требовала постоянного внимания. Она часто болела, много денег уходило на лечение. Но у Софи оказались какие-то сбережения, она даже смогла свозить детей в санаторий на водах. Малышка после этого пошла на поправку…
– А что отец?
– Помогал, как мог. Но он был слабым человеком. Таким, знаете… Очень слабым. Перевелся из того города, где жил раньше, в наше железнодорожное депо, мастером. Но что-то не заладилось, не сошелся с начальством… Потом как-то появился на службе не очень трезвым. Нет, пьяницей он не был, Софи такого не допустила бы, но иногда, как и многие, искал спасение в бутылке… Его уволили после того случая. Несколько месяцев просидел без работы. Денег в семье тогда уже не хватало, и он увствовал себя бесполезным. От этого срывался временами: скандалил или опять пил. Софи грозилась, что выгонит его из дома, если не возьмется за ум, но вместо этого сама взялась устраивать его жизнь. Оббивала пороги, нашла каких-то знакомых и знакомых знакомых, в итоге каким-то чудом упросила, чтобы его снова взяли на железную дорогу, правда, уже не мастером, а обычным рабочим… Обходчиком или что-то вроде того. Но денег все равно не хватало, и когда Софи исполнилось шестнадцать, она решила продать дом.
– Разве в таком возрасте можно заключать подобные сделки?
Женщина нахмурилась, припоминая.
– При согласии опекунов – можно. Макс разузнавал для нее детали, его дядя владелец агентства недвижимости. Он и помог найти покупателей. Мы все помогали ей тогда… Насколько она это позволяла. Денег никогда не брала, и мы шли на хитрость: покупали пирожки, конфеты, фрукты и приходили на чай. Или приносили подарки детям, одежду и игрушки, – тут она отказаться не могла. Но, знаете, даже тогда Софи помогала нам больше, чем мы ей. Это сложно объяснить…
– И не нужно, – покачал головой странный гость. – Рассказывайте дальше.
– Дальше? Дальше, вскоре после того, как они продали дом и перебрались в квартирку рядом с вокзалом, погиб их отец. Товарный вагон перевернулся из-за чего-то, и его придавило. Умер на месте… Грешно так говорить, но это лучшее, что он сделал для своих детей. Софи была уже взрослой, но Люку и Клер удалось оформить пенсию, да и в доме у них стало куда спокойнее, и в жизни. Софи устроилась на работу, сортировщицей на фабрику. Платили немного, но для детей рабочих при цехе были ясли, и ей не приходилось беспокоиться, с кем оставить Люка и Клер. Потом – только Клер, а Люк стал ходить в школу. Но на фабрике она долго не задержалась: увидела объявление, что нужна работница в оранжерею, а ей всегда нравилось возиться с цветами. И график там был полегче почти за те же деньги, не нужно было вставать с рассветом, и домой она успевала пораньше. Точнее, уже не домой. Почти сразу же Софи нашла еще одну работу, в варьете…
– Софи – в варьете? – с недоверием переспросил мужчина, видимо, надеясь, что это шутка или оговорка.
– Да, устроилась в «Разбитую шхуну». Не певицей, конечно, и не танцовщицей – официанткой. Четыре дня в неделю, с семи вечера и до последнего клиента… Но в оранжерею обычно успевала.
– А дети?
– Оставляла дома. Поначалу боялась, но… Это особенные дети. Люку было уже семь, мог присмотреть за сестренкой. А Клер, хоть та еще непоседа, всегда его слушала. Ну и соседи, если были не заняты, заглядывали. Софи никому и никогда не отказывала в помощи, кто-то хотел отплатить тем же. А в варьете, по ее рассказам, было неплохо. Посетители часто давали на чай, и можно было отобрать домой что-то из того, что оставалось на столах. Не объедки, не подумайте, но случается, остается нетронутым кусок мяса или рыбы, или…
– Да, я понимаю, – прервал ее объяснения визитер. По серьезному, словно окаменевшему лицу было видно, что ему неприятно слушать, чем кормятся полунищие официантки. – А как… Как ей там работалось? Все-таки варьете – такое место…
Кларисса задумалась. Вспомнила времена, когда они с Полем еще посещали увеселительные заведения. В «Разбитую шхуну» тоже заглядывали, когда Софи еще работала там. С приветливой улыбкой порхала между столиками – синяя блузочка с отложным белым воротничком, как у моряков на форме, белый шейный платок и короткая, до колен, юбка, под которую наверняка не один захмелевший клиент пытался запустить руку…
– Она никогда не жаловалась. Мне кажется, если бы были какие-то конфликты или серьезные неприятности, она сказала бы.
– Вам кажется, – тихо вздохнул мужчина. – Долго она там проработала?
– Около двух лет. В магазине при оранжерее освободилось место, а у Софи был опыт в торговле, и у хозяйки она к тому времени была на хорошем счету. У нее оставались в банке деньги с продажи дома, и она еще откладывала каждый месяц, так что сумма набралась неплохая. А тут выставили на продажу квартиру рядом с магазином… В том районе хорошие квартиры, только дорогие. Но Софи очень хотела, чтобы у них с малышами было приличное жилье. Она продала каморку у вокзала, сняла все сбережения, взяла ссуду в банке – хозяйка оранжереи не отказалась за нее поручиться. И купила ту квартиру. Рассчитывала за год расплатиться с долгами, говорила, что если нужно будет, снова устроится куда-нибудь работать по ночам. Но Люк заболел, и пришлось менять планы.
– Оспа? Была эпидемия?
– Нет, не то чтобы. Вспышка была среди детей школы, где учился Люк. Отец одного из мальчиков вернулся из дальней поездки, заразил жену и сына. Ребенок на следующий день отправился в школу, играл там с детьми: у них была общая раздевалка, общий душ после спортивных занятий… Софи винила себя за то, что не проследила, и Люку не сделали вовремя прививку. Их делали когда-то, а после прекратили: об оспе ведь много лет не было слышно. Но мне рассказывали, что вроде бы заболели и привитые дети. Правда, не так тяжело, и не с такими последствиями. Но несколько человек вообще умерло, так что все не так плохо, да? А Софи… Софи очень изменилась за то время, что он болел. Знаете, до этого у нее как будто было что-то, позволявшее ей радоваться жизни и верить в лучшее при любых обстоятельствах, а после болезни брата она это потеряла. Случившееся с мальчиком – большое несчастье, которое останется с ними навсегда. И Софи стала смотреть на жизнь иначе. Реально, что ли. Прагматично. Практично. Когда появился Анри, ничего не изменилось.
– Анри? – насторожился зеленоглазый. – Кто это?
– Ее жених. Теперь уже бывший.
– Он ее оставил? – мужчина недобро сощурился.
– Нет, она его. Зимой. До этого они долго встречались, даже жили вместе какое-то время…
– Что же случилось?
Кларисса пожала плечами:
– Не знаю. Я была уверена, что они поженятся. Анри не скрывал серьезности своих намерений, строил планы… Когда я спросила Софи, она сказала, что поняла, что не любит его, и не хочет обманывать. Думаю, это оттого, что она искала мужчину не для себя. Она искала того, кто стал бы кем-то вроде отца или старшего брата для Люка и Клер, кто мог бы взять на себя часть заботы о детях, и кого они полюбили бы. А для себя… Для себя она давно уже не живет.
На несколько минут гость задумался о чем-то, не расспрашивал больше, и Кларисса, избавившись от плена его взгляда и голоса, вдруг спохватилась и удивилась, зачем рассказала ему столько всего о Софи – того, чего никому и никогда не стала бы рассказывать.
– Скажите, а что она говорила обо мне?
Женщина ждала этого вопроса, даже удивилась, что он не спросил раньше.
– Почти ничего, – ответила она, наслаждаясь его замешательством. – Сказала, что обстоятельства вынудили вас вернуться в Галор, но, возможно, вы еще вернетесь. Мне кажется, она в это верила.
– Спасибо, – поблагодарил после долгой паузы мужчина. – Вы мне очень помогли, Амелия. И…
– Попросите не говорить о вашем визите Софи?
От его улыбки сделалось не по себе.
– Нет, не попрошу. Вы и не вспомните о нашем разговоре.
– С чего бы…
Веки отяжелели, и женщина внезапно поняла, что больше всего на свете сейчас хочет не задавать вопросы, а спать…
…Когда она вышла в холл, дворецкий вскочил с кресла у лестницы.
– Простите, госпожа Кларисса, что-то я… задремал, каюсь.
– Ничего страшного, Жерар. – она зевнула, потягиваясь. – Сама с утра сонная, как осенняя муха. А почему дверь не заперта? Кто-то приходил?
– Нет, – уверенно ответил старик. – Должно быть, я забыл закрыть, когда забирал почту.
Он подошел к двери, чтобы исправить оплошность, но, прежде чем опустить защелку, выглянул на улицу. Прохожих не наблюдалось: у обитателей Ли-Рей не в привычках гулять до полудня. Только от соседнего дома неспешно отъехал, рыкнув мотором, серебристо-серый автомобиль.
В гостинице Тьен появился к трем часам дня. Оставил в номере покупки и заглянул к отцу.
Генрих не скучал в одиночестве: компанию ему составляли Эсея и Фернан.
– Хорошо, что вы здесь, – обратился к ним шеар. – Я тут составил культурно-познавательную программу на завтра. Оказывается, сейчас возят экскурсии на гидроэлектростанцию. Папа, тебе, думаю, понравится. И Кеони с Фером тоже.
– Почему только нам с Кеони? – подозрительно спросил флейм.
– Всем. Я взял билеты для всех. Но вам с Кеони – особенно, потому что на электростанции можно будет наблюдать интересный процесс: вода рождает огонь. И никакой магии, заметь! Преобразование энергии. Единение стихий.
– Занятно, – согласился Фер. – Так едем все? И ты?
– Нет. – Этьен смутился. – У меня есть дела в городе.
Все, не исключая Лэйда, озабоченно нахмурились.
– У тебя какие-то проблемы? – решился узнать Фернан.
– С чего ты взял?
– Ты странно себя ведешь эти дни.
– Разве? – непринужденно рассмеялся шеар. – Ты странно себя ведешь, сколько я тебя знаю. Ты – параноик, Фер.
– Да, мне говорили, – усмехнулся в ответ флейм, но тревога из взгляда не исчезла…
…Слово «параноик» было новым, вошедшим в обиход недавно. А еще оно было человеческим, и Тьен удивился, услышав его от Лили.
– Фер – законченный параноик. Не обращай внимания на то, что он говорит.
Это было вечером, после того, как третий шеар впервые побывал у разрыва.
Закрыл? Да.
Чувствовал ли удовлетворение от совершенного или желание продолжать? Сто раз нет.
Еще и дядюшка Фернан между делом предупредил, что частое общение с пустотой вызывает помутнение рассудка.
– Откуда ему знать? – махнула рукой альва. – Холгер переживает уже вторую волну, и ничего, умом не тронулся.
Тьен собирался сказать, что человека, который бросает на произвол судьбы собственного сына, а спустя годы находит, чтобы швырнуть в самое пекло, нормальным не назовешь, но вовремя вспомнил, что шеар – не человек.
Да и вообще говорить не хотелось – хотелось домой. Если не в дом Софи, то хотя бы в дом Генриха, но сил не осталось даже чтобы влезть на виверну. Лежал на земле, там же, куда упал, спустившись с «заплатанного» неба, а над ним уже поставили шатер, и суетилась рядом нянюшка-альва.
– Не понимаю, – шепнули чуть слышно неподвижные от запекшейся крови губы.
– Чего не понимаешь? – присела около него Лили.
– Как сделал это.
Когда он оказался один перед темным ликом пустоты, что-то случилось с ним – независимо, а может и против его воли. Он стал видеть иначе, чувствовать иначе, вести себя так, как в другой ситуации и в голову не пришло бы. Казалось, что он – уже не он. Не личность, а всего лишь оболочка. Инструмент в чьих-то умелых руках. Игла, штопающая разорванное пространство. Так было не все время, и под конец он мог уже управлять своими действиями и своим телом, вернее – телом гигантской огненной птицы, образ которой в какой-то момент всплыл в сознании. Но все равно не понимал, откуда ему известно, что нужно делать и как.
– Ты и не должен понимать. – Альва убрала с его лба мокрые от пота волосы. Брызнула в лицо водой, смочила пересохшие губы. – Ты просто умеешь. Ведь ты – шеар. И сегодня доказал это.
– Да, доказал, – прозвучал от входа в шатер мужской голос.
Услышав его, юноша нашел в себе силы рывком подняться с земли и встать на ноги, чтобы не предстать перед первым шеаром Итериана слабаком.
Холгер оглядел его, как, наверное, осматривают побывавший в бою меч: не зазубрился ли, не затупился ли, переживет ли еще одну битву. Задержал взгляд на разодранных сапогах, не выдержавших первой в жизни Тьена спонтанной трансформации.
– Почему орлан? – спросил, избегая смотреть сыну в глаза.
– Потому что не дракон, – хрипло ответил тот.
– Ты молодец, – расщедрился на похвалу правитель.
– Когда я смогу вернуться домой?
– Хоть сейчас, – ответил Холгер, подразумевая жилище Генриха.
– Совсем домой, – уточнил юноша.
– Когда твоему дому ничего не будет угрожать.
– А что ему угрожает?
– Разве ты не видел?
Удивление в голосе того, кого он не желал признавать отцом, казалось искренним, но его ответ не удовлетворил Тьена. Да, пустота – это страшно, однако он помнил и другие страхи, с черными крыльями и длинными мечами…
Но разговор с Холгером снова не заладился, и правитель, буркнув что-то на прощание, покинул шатер.
Нужды держаться на ногах в его отсутствие не было, и Тьен опять завалился на землю.
– Оставь. – Он рванул из рук подбежавшей альвы флягу с водой. – И х-хватит… со мной носиться. Позови Фера.
К приходу флейма удалось сесть, опершись на какие-то баулы. Голова кружилась, во всем теле ощущалась невероятная слабость, а плечи, спина и ноги болели, точно он сутки кряду таскал тяжести. И взбодриться привычным «бывало и хуже» не получалось, потому как такого точно еще не бывало.
– Ты меня звал? – заглянул в шатер Фернан.
– Входи, – поднапрягшись, юноша сумел сделать приглашающий жест рукой. Со стороны должно было выглядеть непринужденно и естественно. – Хочу поговорить с тобой, пока есть время.
– О чем?
– Обо всем. Разве не это ты мне обещал? Присаживайся.
Фернан огляделся, будто надеялся отыскать в шатре кресло, а когда надежды не оправдались, сел на землю напротив племянника.
– Я запутался, – заговорил шеар медленно, словно раздумывая над своими словами, а на деле через силу выдавливал каждый звук превозмогая боль. – Ты говорил, что я должен прийти сюда, должен оставить свой мир, иначе мне и моим близким грозит опасность. Но ни от кого, кроме тебя, я ничего подобного не слышал.
– Я сказал то… – Флейм подозрительно осмотрел пустой шатер. – Я сказал то, что думал. Возможно, мои опасения беспочвенны, надеюсь на это, но предосторожность никогда не бывает лишней.
Если бы Тьен чувствовал себя лучше, высказал бы ему все, что думает о его предосторожности. Из-за услышанного тогда он сбежал, не попрощавшись, и Софи, наверное, до сих пор места себе не находит…
– Это из-за того, что случилось в нашем доме?
Фер кивнул.
Не было желания и сил строить длинные фразы и плести из намеков сети вопросов. Тьен спросил прямо:
– Кто убил мою мать?
– Не знаю. – Фернан опустил глаза. – А подозревать можно многих.
Видно, оттого он и дерганый такой: отовсюду ждет беды.
– Там были крылатые тени, – сказал юноша, хоть и не сомневался, что дяде известно, кто навестил имение Лэйдов.
– Это – ильясу – темные слуги. Опасные духи, но они не являются без вызова.
Огонь тоже назвал их слугами. Но не сказал, кто их послал.
– Верден? – предположил Тьен. В любую причастность Холгера он теперь не верил, но дед мог сам позаботиться о счастье наследника, избавив от обузы. – Он ведь угрожал ей.
– Кто? – воскликнул с испугом и удивлением родственник.
– Верден. Я помню, мама говорила, что он – тот еще змей. И про опасность, которая ей грозила в Итериане. И помню, как ты интересовался у нее, не проявилось ли у меня способностей…
– Помнишь? – изумился дядюшка. – Верно, мы говорили с Аллей об этом. Но ты неверно понял. Единственная опасность, которая ей грозила – потерять тебя. Шеар принадлежит Итериану, и Верден хотел забрать тебя, если, несмотря на примесь людской крови, ты обнаружишь дар четырех.
Новая информация не вязалась с тем, что Тьен уже успел придумать. Хотя… Что, если тени были посланы, чтобы забрать его, а мать и домашние пытались им помешать?
– Никто не ждал, что это произойдет так скоро. Обычно шеар впервые обращается к одной из стихий в более взрослом возрасте. Сразу же после этого начинается испытание: его отправляют в лабиринт силы, где он должен научиться взаимодействовать с оставшимися тремя… Но в тебе, очевидно, все же проявилась людская кровь. Люди живут меньше, но и взрослеют раньше. Неизвестно, что случилось бы, если бы тебя заперли в лабиринте ребенком, поэтому твой отец решил, что испытание ты пройдешь в том мире, в котором родился, и заклял огонь еще на один цикл после возвращения запереть твой дар…
«Так вот почему я прожил еще двенадцать лет, ничего не подозревая о том, какой силой владею», – успел подумать бывший вор, и тут же встрепенулся:
– Отец? Холгер?
– Да, он был на месте пожара. Сказал, что почувствовал что-то. Тебя, когда ты уходил с огнем. Или Аллей звала его на помощь, и он смог услышать сквозь миры. Или был там с самого начала… – Паранойя дядюшки Фера не оставляла его ни на миг. – Так или иначе, он понял, что ты не умер, а ушел на время, и заклял огонь, чтобы ты мог начать испытание, будучи уже достаточно взрослым.
Получалось, что заботился. Но о ком – о сыне или о будущем шеаре Итериана?
Если бы Тьен спросил об этом Фернана, флейм наверняка сказал бы, что не знает, так же, как о том, зачем Холгер забрал тогда Генриха. Черный дракон был полон секретов и противоречий, а у его отпрыска не хватало сил сейчас их разгадывать.
– Я не очень хорошо соображаю, – признался он Феру. – Но оставлять на потом не хочу. Расскажи мне… Расскажи мне все. О маме, о Холгере, о Вердене, обо мне.
Просто послушать и запомнить, а выводы можно сделать и позже.
История Фернана не походила на сказки Генриха Лэйда – сухой, лишенный эмоций доклад. Однажды Аллей познакомилась с Холгером, у них закрутился роман, она забеременела, об этом узнало семейство правящего шеара, и сильфида сбежала, чтобы сохранить сына. Надеялась, что в людском мире он родится человеком. Или в большей степени человеком…
К концу скучного усилиями рассказчика повествования Тьен задремал, так ничего и не поняв. Кто? За что?