Текст книги "Контрудар (Роман, повести, рассказы)"

Автор книги: Илья Дубинский

До начала занятий на дивизионных курсах оставалось полчаса. Алексей, повторяя в уме план очередной лекции, медленно шел по людной, как обычно в эти дни оживленной, широкой улице Казачка.

Во дворе школы, в одном из классов которой проводились занятия с курсантами, комендант штаба дивизии принимал обожженных солнцем и степными ветрами, запыленных ординарцев, привозивших донесения и сводки с передовой.

Крикливый Бадридзе, бессменный начальник снабжения дивизии, не знал, как выпроводить со штабного двора любопытных красноармейцев, которые льнули к повозкам, груженным новеньким обмундированием, не утратившим еще острых запахов интендантских хранилищ.

Внимание Алексея привлекли гомон и шум, доносившиеся со стороны паровой мельницы. День и ночь, давая о себе знать своим шумным дыханием, выбрасывая через высокую поржавевшую трубу голубые дымки, пыхтел паровик. Телеги беспорядочным скопищем заполняли всю боковую улицу рядом со школой. Помольщики, согнувшись под тяжестью чувалов, по шатким ступенькам скрипучей лестницы таскали зерно к мельничным поставам. Те, что ожидали очереди, слушали грамотея, читавшего им стихотворение из крохотной, но самой популярной газетенки – «Беднота».

 
Отцу крестному Ермиле Федосеичу,
Да соседу Финогену Алексеичу,
Дяде Климу, да Вавиле Кривобокому
По поклону посылаю по глубокому.
А давно уж мне пора бы к вам наведаться,
А пора промеж собой нам исповедаться:
Чем кто дышит и нутром куда кто тянется,
На минувшие дела пусть всяк оглянется.
 

– Не лезь, Епифашка! – стараясь перекричать чтеца, орал старик мельник. Он широко раскинул руки перед худо одетым помольщиком, подымавшимся по лестнице.

Епифан, босой, в коротких штанах, в пестрой ситцевой рубахе, средних лет крестьянин, круто повернулся. Мешок, описав дугу, сбил с головы мельника белую шляпу.

– Чего лезешь? – не пускал Епифана старик. – Говорю, засоришь ты мне насечку своим овсюгом. Иван Митрич, давайте вашу пшеницу, – обратился к крестьянину в длинной полусуконной поддевке мукомол. Подняв шляпу, вытер ее обшлагом рукава.

– Пошто Иван Митрич? Мой черед, – настаивал Епифан.

– После всех смелешь. Небось лучшую землю получил, а везешь молоть мусор.

Епифан с бессильной злобой глядел на мельника. Дрожащим голосом заговорил Иван Митрич:

– Епифан Кузьмич, а всамделе – землицу тебе дали ядреную, к власти торкнение имеешь, кому-кому, а тебе она пособляет шибко. Пора и под людей подравняться.

– Иван Митрич, хоть бы вы промолчали. «Земля, земля»! А чем ковырять ее будешь – зубами? Небось когда расформацию генеральской экономии делали, я на своем горбу одну борону унес, а вы на своих сивках-бурках и севалку и пол-анбара уволокли.

К подводам, посвистывая, со стеком в руке, подошел адъютант Парусова. Небрежно процедил сквозь зубы:

– Ну, кто из вас смелый? Поедем со мной в Теплый Колодезь!

Мельник учтиво приподнял шляпу:

– Карл Павлович, имею срочный заказ вашего начснаба, этого самого, как его? Товарища Бадридзе! А этот тип мешает работать. – Мирошник накинулся на Епифана: – Вот видишь, из-за тебя товарищи красноармейцы должны остаться без хлеба.

Кнафт подошел к Епифану. Тронул его хлыстом.

– Айда, голубчик. Поедешь со мной в Теплый Колодезь.

Булат, издали наблюдавший за этой сценой, приблизился к адъютанту.

– Товарищ Кнафт, а у вас наряд есть?

Карлуша, продолжая насвистывать, оглянул Алексея с головы до ног. Сдвинув на затылок элегантную фуражку, ехидно спросил:

– Скажите, дорогой товарищ, а кому это вы читаете лекции по ночам?

– Молодой человек, для глупых котов, которые тычут морды в чужие двери, – ответил Алексей. – Разве вам Дындик этого не объяснил?

Мельник, широко раскрыв рот, вытирал мокрый лоб большим красным платком, а Епифан, воспользовавшись суматохой, бросил свой мешок у грохочущих поставов.

– Я подчиняюсь наштадиву и докладываю только ему. Мне нужна подвода в Теплый Колодезь, и я ее возьму, – побледнев, выпалил Кнафт.

Ни в какой Теплый Колодезь Карлуша и не собирался ехать. Ему лишь нужно было попасть в соседний хутор, на пасеку, где проживала любезная Ракиты-Ракитянского. Командир штабного эскадрона, занятый срочными делами, поручил Кнафту привезти медок, обещанный ему сердобольной пасечницей.

– Мне безразлично, кому вы подчиняетесь, – с гневом отрезал Булат. – Покажите мне наряд. А если нет документа, ступайте в ревком или к комиссару села.

Кнафт, в волнении постукивая стеком по голенищам сапог, зло бросил Алексею:

– Если я опоздаю выполнить личное и важное поручение наштадива, вам придется объясняться с ним. Побей меня киця лапой…

– И объяснюсь. А подводы без наряда вам здесь на взять.

Грамотей, увлекшись, продолжал читать:

 
Позабыли вы о прежних издевательствах,
О поборах, о побоях, надругательствах.
Как, прижатые господскими угодьями,
Вы боялися дышать пред благородьями,
Все забыли вы, отцы мои, по старости,
Не осталось к господам ни капли ярости,
Лишь холопское осталося почтение:
«На чаишко ведь давали тем не менее…»
 

В школе, дожидаясь лектора дивизионных политкурсов, собрались слушатели – пожилые, обстрелянные бойцы с мужественными суровыми лицами и не нюхавшие еще пороха, жаждавшие подвигов юнцы комсомольцы. В необычной тишине начал свой доклад Алексей о первой Конституции первого рабоче-крестьянского государства.

Сначала казалось, что его слушает однообразная масса в полсотни человек. Но постепенно по выражению глаз, по смыслу вопросов, которыми забрасывали его любознательные слушатели, молодому лектору становилось ясно, что не так прост душевный склад и характер каждого из них. Алексей не мог жаловаться на равнодушие аудитории.

Вопросы сыпались без конца. Люди, выхваченные из огня войны, бойцы, кровью которых обильно была полита земля Донбасса, тучные черноземы Старобельщины, вместе с жаждой борьбы таили в себе неисчерпаемую жажду просвещения. Их интересовало многое, ибо они знали, что там, в частях, откуда они прибыли в Казачок за «наукой», красноармейцы потребуют от них свой «политпаек», возможно, с еще большей придирчивостью, чем продпаек от завхоза и каптенармусов.

– Почему в других странах рабочих и крестьян большинство, а не могут они устроить, как у нас, революцию?

– Почему у нас власть рабоче-крестьянская, а командуют бывшие царские офицеры? Это как будто против Конституции, о которой вы тут нам пояснили.

– Крестьян больше, чем рабочих, а почему зовется рабоче-крестьянская, а не крестьянско-рабочая. Нас больше, нам и первое место.

Алексею радостно было, что его, молодого лектора, так внимательно слушают эти бывшие батраки, проходчики и сталевары, пахнущие еще дымом вчерашних сражений, славные воины одной из лучших стрелковых дивизий, выросшей из закаленных партизанских отрядов южной Украины.

Он вспомнил слова наркомвоенмора Подвойского, открывшего первое занятие в киевской школе: «Дерзайте, молодежь! Не боги горшки обжигают».

– Гарно, Леша, у тебя получается, – похвалил лектора политбоец штабного эскадрона Твердохлеб.

– Чему меня учили в школе Цека, тому учу и я.

К группе курсантов, плотным кольцом обступивших Алексея, позванивая шпорами, приблизился Леонид Медун. Как начальник учета и распределения кадров в политотделе дивизии, успевший уже побывать кое-где в частях передовой линии, он счел своей священной обязанностью вмешаться в разговор.

– Теория, конечно, много значит, – начал Медун. – А вот в отряде Каракуты прежде всего обращают внимание на геройство. Там не люди, а орлы! На них вся надежда. Побольше бы нам таких частей, как каракутовская!

– А ты там был? – спросил Твердохлеб, рассматривая синие, подбитые кожаными леями, необъятные галифе земляка.

– Еще бы! Хоть ты, Гаврила, и считаешь меня «мыльным порошком», а я до политотдела дивизии целую неделю провел у Каракуты… Мы с ним…

– Почему ж ты ушел от него?

– Я вам по секрету скажу, хлопцы: у меня грыжа – трудно все гупать и гупать в том чертовом седле. Вот и попал как бы в нестроевые, в подив, да еще под начальство к бабе.

– Я тебе однажды говорил, Медун, – осадил оратора Твердохлеб. – У Коваль ран на теле больше, чем у тебя шариков в голове. Напоминаю еще раз…

– Фю-фю!.. – свистнул Медун. – Прямо Кузьма Крючков, а не баба.

– Каракута, – твердо отчеканил Алексей, – это дутые успехи, дешевая слава… Анархо-партизанщина! То, что годилось против немцев, теперь это камень на шее. Ты, Медун, хоть и инструктор подива, а не понял, для чего партия послала нас сюда, на Южный фронт. Не понял ты того, что нам все время внушал товарищ Боровой.

– Не меньше тебя понимаю!

– Я тут уже раскусил некоторых, – с возмущением сказал Твердохлеб, – хорошую науку дал нам атаман Григорьев, а некоторые все еще любуются всякими каракутами. Наш отряд, – продолжал он, – разоружал Сорокина. Было это на Кубани в восемнадцатом году, когда мне пришлось драпать из Киева. Шо я вам скажу, ребята. Он, Сорокин, конечно, тип вроде того атамана Григорьева. Думал, шо если в его руках сила, то он уже царь и бог. А вот народ у него, бойцы – орел к орлу. И как покончили с той язвой, они показали себя. Слыхали про Таманскую дивизию? Это все бывшие сорокинцы.

– Надо развенчивать каракут, а не славить их!..

Алексей и здесь, на фронте, наставляемый комиссаром дивизии Боровым, вдумчиво изучал все, с чем ему приходилось столкнуться с первых же дней в новой, фронтовой обстановке. Он уже успел присмотреться ко многим бесстрашным воинам, которые, переходя из боя в бой без передышки, сжились со своими начальниками, по разным случайным обстоятельствам занимавшими ответственные посты командиров батальонов, полков и отрядов.

И здесь, на дивизионных курсах, и там, в полках и батальонах, явившиеся в армию вместе с Михаилом Боровым товарищи развенчивали тех немногих своевольничавших, атаманствующих командиров, которые вели людей в пропасть анархии.

Подошел Дындик. В поношенном красноармейском костюме, в фуражке вместо бескозырки с ленточками, моряк выглядел совсем по-будничному. Прислушавшись к разговору, начал рассказывать про свой эскадрон.

– Первым долгом выдали мне обмундирование, оружие. Собрались это бойцы, смотрят, что к чему я стану привьючивать. Один подходит и говорит: «Товарищ политком, вам надо к вещевому каптеру – шлюз получить. Без него на коне не поедете». И знаете, кто так подкатился ко мне? Тот, который недолго командовал эскадроном до Ракиты-Ракитянского. Он хоть и трудящий, но прямо скажу, не из первого сорта. Видали – нос у него перешиблен. В пьянке, еще до революции, кто-то угодил ему по физии обушком. А сейчас он в эскадроне самый первый заводила. Я спокойно заявляю: «Товарищ Слива, вот вам моя записка, ступайте и получите от моего имени шлюз и заткните им себе то место, которым порядочная кавалерия полирует седло». Ну, ребята смеются, поняли: Слива не на того напал. Сел я с ними в кружок. Беру аккорд за аккордом. Излагаю про политику Коммунистической партии и советской власти. «Мы всю политику прошли своими горбами, ученые, – говорит Слива, – и барчуки, и немец, и гетман, и Деникин, и кадет, и казак, одним словом, вся контра нам политику вливала нагаечками получше, чем вы, товарищ политком, языком. Вы, – говорит он, – лучше воспитайте сознание в тех, – и показывает на тамбовских бывших дезертиров да еще на Чмеля и Кашкина, – новичков, что прибыли с нашим эшелоном…»

– Ты, Петро, лучше расскажи, – перебил Дындика Твердохлеб, – чем ты их все-таки взял?

– Ну что я вам скажу, касатики, – продолжал моряк. – Вижу, инструмент расстроен сверх меры. Фальшивят все регистры. Вспомнил я нашего Тараса Гурьяныча и решаю: нет, не я буду Дындик, если я вам не дам подходящую настройку и тонировку. Вот подвели мне будто для смеха старую грузную клячу. Это кому? Своему законному политкому? Я им говорю: «Вот вы, герои, привыкли, чтобы вас возили кобылы, а кто из вас четырехногую животину повезет?» Говорю и залажу под клячу. Просунул голову меж ее ног, обхватил их руками, поднажал, и как ни упиралась кобыла, а пронес ее по всему двору. Попробовали их силачи – ни в какую. Взялся за это дело Слива, оконфузился. А этот самый Ракита стоит в стороне, усмехается, а потом и говорит: «Товарищи, наш Петр Мефодьевич один втаскивал пианино на шестой этаж, с ним, э, не тягайтесь». И сдавалось мне, вот-вот скажет: «Это знаменитый Джек Лондон». Я бы тогда не смолчал. Напомнил бы ему «Стенвея». А про пианино ему, верно, этот земгусар Карлуша сказал. По инструкции я обязан подымать авторитет командира, хоть душа у него и поганая, а получилось, что командир мой авторитет поддержал. Как услыхали кавалеристы слова Индюка, это они так окрестили бывшего гусара, загалдели: «Это свой, свой в доску!» А я им крою на весь басовый регистр: «Не только свой в доску, но и тельняшка в полоску». Потом уже пошло и пошло как по маслу. Клячу увели и подседлали мне не лошадь – огонь, лучшего жеребца эскадрона, седого в яблоках.

От станции к селу дымила мышиной пылью тачанка. Чубатый ездовой гвардейского сложения Фрол Кашкин лихо, по-кучерски пощелкивал длинным кнутом.

– Да, – продолжала разговор уже немолодая женщина, обращаясь к сидящему рядом Раките-Ракитянскому, – Истомин был весьма любезен и определил моего Аркашу на такую хорошую вакансию… Это, как уверяет Лили Истомина, из всех дивизий Тринадцатой армии самая лучшая. Да и вам, Глеб Андреевич, услужил. Не так одиноко.

– Добавьте, – пробурчал бывший штаб-ротмистр, – и вместе с нами послал этого, э, большевиствующего прапорщика Ромашку.

– Да, я помню его сестричку, – поджав губы, протянула спутница Ракитянского. – Самая замкнутая, самая нелюдимая бука была в институте. Не то что ваша Натали…

– Ах, – тяжело вздохнул бывший гусар, – подумать только – блестящие штаб-офицеры девятого Киевского гусарского полка, э, Парусов и Ракита-Ракитянский…

– По-вашему, было лучше, – сощурила ярко-голубые глаза женщина, – когда Аркаше пришлось продавать газеты у киевской оперы? Или же вы, офицер императорской конницы, проводили дни и ночи в кафе Семадени? Пробивались милостью кельнерш и спекулянтской мелюзги!

– Забудем, Грета Ивановна. Здесь не киевская опера и не кафе Семадени. Нынче вы, э, жена начальника штаба дивизии, боевой непобедимой Украинской, – не малороссийской, имейте в виду, – дивизии, ездите в тачанке командира отдельного кавалерийского эскадрона то-ва-ри-ща Ракиты-Ракитянского. «Откиньте всякий страх и можете держать себя свободно…»

– Это совсем не смешно, милый Глеб Андреевич, хотя и не так печально, – с горечью отчеканила Парусова. – Поймите, мы вместе. Мы биты потому, что не знали истории, не изучали ее. А сейчас…

– Вы знаете, Грета Ивановна, я не политик, но боюсь, что теперь, э, нас побьют за то, что мы ее будем изучать…

– Ах, милый, славный Глебушка, – продолжала лепетать по-французски Грета Ивановна, – было время, когда мы сходили с ума – не знали, чем заполнить досуг. А потом пришла злая пора – не находили, чем заполнить желудки. В этом нынешнем аду я только и живу, вздыхая о той нашей яркой, солнечной жизни. Вспоминаю наши балы, наши охоты, пикники, скачки, наши русские тройки. Разве они это понимают? Разве такое можно забыть? А это что за жизнь? Даже сейчас, когда Аркадий занимает у них такой крупный пост, никто не может сказать, «что день грядущий нам готовит»…

– «Его мой взор напрасно ловит», – продолжал, саркастически улыбаясь, бывший гусар.

– Да, это довольно неприглядная штука… Сначала большевики запретили нам сражаться за Россию, а сейчас они заставляют всю Россию драться за большевиков.

– Хорошо сказано! – восхищался своей спутницей командир эскадрона.

– Это Лили Истомина, это она сказала, знаете, какая она прелесть! Вместе ехали из Москвы в Ливны, в штаб армии. Она часто навещает супруга. Поживет день-два и обратно в Москву. Ведь им квартиру оставили.

– Квартиру? Вы говорите о квартире князей Алициных – Лилиных родителей?

– Нет, в той поселились рабочие, какие-то комиссары. Я говорю о квартире Истомина. Да, хорошо сказано – заставляют всю Россию драться pour les bolchéviks!

– Слушайте, вы, товаришка пур ле большевик, – обернулся ездовой, придержав лошадей, – вы к нам в командиры от каких-нибудь наций, што ли? Не думайте, я кое-што парле хрансе разбираю. Немного из этого подхватил, когда возил в Питере царева брата Михаил Сандрыча. Я из старых кучеров!

– Как так в командиры? – удивилась Парусова.

– Есть у нас в штабе одна женщина, душа человек, команду приняла. Так, ежели хочете знать, на мне портянки из ее рушника.

– А я к мужу, к начальнику штаба дивизии.

– К мужу, толкуете?

– Да, к мужу.

– Не пройдет! – отрезал ездовой.

– Как так, товарищ Кашкин? – изумился Ракитянский.

– Так, говорю, горевала Домаха, што нет монаха. Тех приказов еще нет, штоб командировых баб пущать на фронт, Наш начдив говорит: баба на войне – што шарманка на бороне. А наш начдив хоть из боцманов, говорят, а всем героям герой. С «Авророй» брал Зимний дворец.

Ездовой свистнул. Кони рванулись вперед.

Огромное багровое солнце, спускаясь к горизонту, озаряло тревожным светом далекие поля.

– Не забудьте, Глеб Андреевич, с Колесовым поговорите сегодня же… Не смотрите, что он с партийным билетом. Это наш человек…

Впервые сюда, на фронт, после не столь уж длительной разлуки, приехала к наштадиву его жена. Занятый важными делами, Парусов не думал о ней. Да и вообще он не пылал к своей супруге нежными чувствами.

Еще до революции между Гретой Ивановной и галантным гусаром бригадным адъютантом Парусовым завязался флирт, обычный между молодыми женами стариков генералов и их услужливыми адъютантами. Эта ни к чему не обязывающая связь не только льстила Аркадию Николаевичу, но и поднимала его в глазах у завистливых офицеров-сослуживцев и всего высшего общества. Осенью 1917 года кавалеристы 9-го гусарского полка посекли шашками бригадного генерала-тирана фон Штольца. Грета Ивановна овдовела, и Парусов, по-рыцарски предложив ей руку и сердце, стал ее мужем и отчимом юноши – генеральского сына.

Далеко к югу, похожий на гигантскую фасоль, серебрился в голубой выси привязной аэростат. Изо дня в день с рассвета до вечера, напоминая кочевому населению Казачка о фронте, окопах, борьбе, одиноко болтался он в ясном воздушном пространстве.

Наступил час вечерней уборки. Люди штабного эскадрона, стоя у коновязей, обрабатывали железными скребницами своих лошадей. Фрол Кашкин давно уже распряг выездных рысаков. Собрав возле себя красноармейцев, рассказал им во всех подробностях о беседе с наштадившей. Бойцы, разинув рты, слушали командирского кучера с неослабным вниманием. Подошел со скребницей и жесткой щеткой в руках и Дындик. Ему, как политкому, полагался ординарец, но, желая постичь все тонкости незнакомой ему кавалерийской службы, моряк сам ухаживал за своим ценным конем.

Кавалеристы, увидев в новом комиссаре своего человека, уже не косились на него, как это было вначале. Никто уже не фыркал, когда он, посещая дворы, пробирал тех нерадивых всадников, которые думали больше о себе, чем о своем боевом друге.

С утра до вечера Дындик проводил со свободными от нарядов людьми политические занятия. Как мог, читал им брошюрки, газету «Беднота». Ее очень любили бойцы.

– Вы уж не обижайтесь, товарищи, – говорил он кавалеристам. – Читаю я не шибко хлестко. Прошел я то, что и вы, – церковноприходский университет. Наш коленцевский батюшка, отец Амвросий, действовал больше линейкой. Правда, кое-что подхватил я из политики на партийных курсах в Киеве. А вот разобьем кадета, обязательно поступлю в рабочий университет. Об этом мечтаю и днем и ночью. Вот тогда услышите от меня хрестоматику…

Моряк чувствовал, что больше всего он сживался с людьми эскадрона, когда в свободное от занятий время затевал с ними беседы по душам. Он и сам со вниманием слушал истории из богатой трудовой и походной жизни красноармейцев. Захватив кавалеристов каким-нибудь занятным рассказом, Дындик глядел на их напряженные, суровые и вместе с тем добрые лица, и тогда красноармейцы казались ему детьми, увлеченными занимательной сказкой.

И сейчас, дав Кашкину закончить рассказ, бывший моряк решил позабавить бойцов интересной историей.

– У меня через ту бабу вышел крупный конфуз, – начал он.

– А вы с ней разве знакомые? – спросил Чмель.

– Не то что мы с ней знакомы, а я ее знаю хорошо. Запомнил по одному приключению.

– Давайте, товарищ политком, выкладайте, – зашумели голоса.

– Ну, что говорить, касатики. Случилось это в семнадцатом году. Было в Киеве такое веселенькое местечко – «Буфф». Туда нашему брату хода не было. А потом, как случилась революция, решил и я посмотреть, что оно за штука – этот «Буфф». Пошел я с дружком, тоже с флотским. Купили билеты. Сели за столик. Заказали подходящий провиант, винца… Все по форме…

– Кто бы подумал! Значит, и вы того?.. – перебил рассказчика Слива.

– Чего того? – уставился на него моряк.

– Того самого! – Слива, поглядывая вокруг, многозначительно щелкнул себя по горлу.

– Что же вы, ребяты, считаете, ежели я вам запрещаю пить, то, думаете, я сам не пил? Раз я вам не велю бабничать, то я сам не гулял? И гулял я вовсю, и пил не то что водку или там самогон, а вместе с мастеровщиной Циммермана хлестал самую настоящую политуру. Сыпанешь во фляжку чуток соли, взболтаешь, пропустишь сквозь вату – и готово, пей на здоровьечко! Но сейчас – это другой вопрос. Видали, что на плакатах пишут: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Значит, при нынешнем текущем моменте, когда мы раздуваем пожар мировой революции, были бы мы с вами последние прохвосты, если б стали заниматься самогонкой, бабами или же другим каким баловством…

– Ну, это дело понятное, – поспешил согласиться с политкомом Слива и добавил: – Продолжайте вашу грамматику.

– Продолжаю. Значит, тут на сцене пошло такое, что аж неловко было смотреть. Вышли девки в коротеньких юбочках, не юбки, а одна видимость, и давай шуровать. Правда, под юбочками у них трико.

– Это по-грамотному так называется? – прыснул Слива.

– Ну и бессовестный ты, Слива. Трико – это такие чулки, и не то что до колен или до пояса, а до самых плеч.

– Ну, это другой антрацит, – рассмеялись дружно кавалеристы.

– Так вот смотрим мы на их бессовестные танцы, а тут ввалилась компания офицеров, в чинах. Ниже капитана ни одного. А с ними такая пышная барыня. И кто, ребята, думаете? Эта самая баба наштадива. Платье на ней шик, а вырез от шеи вниз на целую четверть. Я уже выпил подходященько. Думаю, покажу я вашим благородиям и себя. Снял бушлат, остался в одной тельняшке. Тут господа как зашумят: «Безобразие, позор, срамота!» А я им на весь зал: «Ваша мадам оголилась на все сто, а я только лишь до верхних ребер. Кто из нас больше срамник?» Но тут пошла буза на весь «Буфф». Те девки, что в трико, попрятались. Офицеры скрутили мне руки, тогда еще они имели силу. А мой дружок подошел к той барыне, ткнул ей пальцем в вырез и кроет: «Не знаю, что у тебя в трюме, а палуба у тебя ничего». Ну, нас как миленьких и выставили. С официантом расплатились на пороге. И больше мы туда ни ногой.

– А как зараз? – спросил Слива. – Познала она вас?

– Кто ее, окаянную, поймет? А я ее сразу определил, как только она выгрузилась из тачанки. Уж больно у нее икона приметная…