Текст книги "Контрудар (Роман, повести, рассказы)"
Автор книги: Илья Дубинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 45 страниц)
«ПРОЛЕТАРИЙ, НА КОНЯ!»
17Полки 42-й, или, как ее звали все до единого красноармейцы, Шахтерской дивизии покинули Новый Оскол и, оказывая упорное сопротивление конным и пешим белоказакам Деникина, шаг за шагом отступали на север.
Не только 42-я, но и другие восемь стрелковых дивизий группы Селивачева, сумевшей отчаянным рывком продвинуться от Валуек к Купянску, перед угрозой окружения вынуждены были, отдавая врагу довольно обширную территорию, начать движение вспять. Деникин резал клин Селивачева с Дона на Новый Оскол дивизиями донского казачества, а из Харькова через Волчанск на Новый Оскол – офицерскими полками Кутепова. Валуйская операция советских войск вынудила их приостановить наступление на Курск.
Как и летом, вновь отступали дивизии 13-й советской армии. Но если раньше малейший натиск врага, и особенно его конницы, вызывал беспорядочное бегство, то сейчас полки, усиленные партийным и рабочим пополнением, руководимые командирами-специалистами и боевыми комиссарами, ценою большой крови отстаивая каждую пядь земли, отходили на следующий рубеж лишь по приказу высшего командования.
Колонны, днем отражавшие наскоки белогвардейцев, для отхода пользовались ночной темнотой. Стараясь оторваться от противника, советские войска двигались всю ночь. Конница Шкуро шла параллельными путями, пытаясь выиграть фланги.
Под утро дивизион Ромашки, следовавший в арьергарде пехотных колонн, устроил привал. Над холмами, занятыми заставами и секретами, плыли на север тяжелые лохматые тучи и как бы указывали путь избежавшим окружения советским дивизиям.
Со злым лаем встречали собаки незнакомых людей. Хозяева сердито хлопали калитками перед самым носом красноармейцев.
Одно дело – встречать победителей, другое – провожать побежденных.
Эскадроны, не успев отдохнуть и как следует покормить лошадей, двигались дальше.
Неодолимый и вместе с тем тревожный сон сковывал всадников. Колонна часто переходила на рысь. Внезапно, словно обливаемые холодной водой, вздрагивали кавалеристы. С опаской переводили взгляд на дальние леса и перелески, откуда каждую минуту с воем «алла» могли хлынуть обнаглевшие горцы генерала Шкуро.
– Не спать, не спать, товарищи. Коням спины натрете. – Ромашка, остановившись на пригорке, пропускал дивизион.
За день отмахивали по шестьдесят и более верст с боями и без привалов. Бойцам сообщили, что колонна пройдет через старые места.
Фрол Кашкин заворчал:
– Напрасно страдали наши солдатские ноженьки, обратно тебе тот же самый Казачок.
– Ты же на коне сидишь, голова, – возмущался Твердохлеб.
– Сгреб Яша кашу, да каша не наша, – поддержал своего дружка Чмель. – Напрасно гнали нас на тот Новый Оскол. Пошли за казаком в приглашение, вот он и пожаловал.
На краю деревни, у обмытой дождями клуни, нестарый хлебороб спокойными взмахами топора ладил соху.
– Эх, у нашей матушки сошки да золотые рожки, – вздохнул Селиверст.
Сокрушался вслух и Слива:
– Наш брат все по чужой сторонке шатается, в свою и носа не ткни. Мигом за холку – да на телеграфный столб.
– На то и война, хлопцы. Сегодня пятимся рачки, а завтра, гляди, и сами наступим, – стараясь подбодрить красноармейца, сказал Твердохлеб.
– Почему же сразу не задавили, как была в зарождении корня всякая контра? – продолжал Чмель. – Вишь, землицы господской малость подсыпали, а покопаться в ней – жди теперь пятницы после светлого дня.
Алексей подталкивал уставшего иноходца то одним, то другим каблуком. Его, полученные еще в Киеве, немецкие эрзац-сапоги совсем развалились. Одна отставшая подошва давно была притянута к головке обрывком телефонного провода.
Усталость, напряженность предыдущих дней, бессонные ночи давали себя знать.
Булат чувствовал себя неловко за отступление. Ему казалось, что он несет неизмеримую ответственность перед замученными людьми, на долю которых выпал этот неслыханно тяжелый поход. Августовское наступление группы Селивачева, в котором принял участие и дивизион Ромашки, сорвало планы Деникина, однако не достигло своей основной цели. Отбить у белых Харьков не удалось. Переживания, вызванные отходом, потрясли Алексея, хотя усталость и притупляла их остроту.
– Товарищ Чмель, вы давно в армии? – спросил он.
– Што? Ноне только встрелись – мое почтеньице вам. Пожалуй, давнее тебя, товарищ политком, – с шашнадцатого. О!
– Я про Красную Армию спрашиваю.
– Под светлое воскресенье взят. Мы нобилизованные. Сто разов про это самое говорено…
– Так оно и получается, – глубоко вздохнул Алексей, – одни бьются, другие смотрят, что из этого выйдет, а третий не идет, пока не мобилизуют. Все сразу не навалились, вот контре и удается набрать сил, передохнуть…
– Дело каже наш политком, – хлопнул коня по шее Твердохлеб.
А политком продолжал:
– И не напрасно нас бросали под Новый Оскол. Кабы там, под Новым Осколом и Валуйками, мы не вцепились в поясницу Деникину, его клыки грызли бы уже Курск, а может, и Орел…
– И это верно! – согласился Слива.
– А ты, мудрая головешка, – обратился к нему Чмель, – сколь служишь?
– Я со старой армии с небольшой только пересадкой. Пошел по добровольной решимости.
– А чаво тебя понесло?
– Знаешь, борода, не в том вопрос, что да почему. Борода, вижу, у тебя позиционная, а не знаешь, что от корма кони не рыщут, а от добра добра не ищут…
– Ничего, хлопцы, земля наша, советская наша земля, просторная – есть куды заманить кадета. А там еще трохи отступим, и вся Россия повалит на помощь, – утешал бойцов Твердохлеб. – Главное, шоб духом-то вперед, шоб дух вперед двигал…
И Булат, и Твердохлеб, и десятки других партийцев, разделяя с бойцами тяжести похода, старались поддерживать в них веру в грядущий успех.
Алексей вспомнил Марусю Коваль, оставившую в эти тяжелые дни политотдел. С винтовкой за плечом, в походных сапогах, она вместе с красноармейцами шагала по тяжелым дорогам отступления, чтобы поддерживать боевой дух поредевших, но не разбитых полков.
Недалеко от Волоконовки, на опушке сосновой рощицы, вдоль которой вилась дорога отступавших частей, Боровой, за ночь пропустивший мимо себя все три полка 1-й бригады, с красными от бессонницы глазами, встретил дивизион Ромашки.
Не полагаясь на донесения и на скупые сообщения политсводок, Боровой во время отхода, устанавливая живой контакт с людьми, не только проверял настроение красноармейцев, но своей твердой рукой политического руководителя дивизии направлял малодушных, поддерживал решительных, устранял неспособных начальников.
Коммунисты из отступавших полков, собранные на опушке рощицы, выслушав краткую речь комиссара дивизии, с новыми силами и с крепкой верой в победу возвращались в свои части. В те решающие дни, как без снарядов и патронов, как без пайка хлеба, немыслима была победа над врагом и без горячего слова большевика.
Выслушав доклад Алексея о настроениях людей, Боровой, привстав в стременах, обратился к окружившим его всадникам.
– Товарищи, – начал он, – белогвардейцы пытаются навязать нам сражение. Мы им дадим это сражение, но тогда, когда мы будем к этому готовы. Ждать осталось недолго. Кажется, вы, товарищ Булат, мне говорили о красноармейце Чмеле. Он думал: «Амба Красной Армии». А мы говорим: нет той силы на свете, которая могла бы сокрушить нашу Красную, народную Армию. Об этом нам постоянно напоминает товарищ Ленин. Мы сейчас научились многому, хотя наука обошлась нам и недешево. Нас научили и восстание на Дону, которое началось в станице Вешенской, и измена атамана Григорьева, и предательство батьки Махно, и разгильдяйство всяких каракут, и спецеедство, и пренебрежение политической работой среди масс, и недооценка противника, и в основном его ударной силы – конницы. Деникин на Северном Кавказе, на Дону получил новые контингенты, конские табуны, на Украине – уголь, руду, луганский паровозный и патронный заводы. А хлеб, скот, сахар? И все же как только мы перестроились, нам удалось вклиниться на сто пятьдесят километров в главную группировку деникинцев. И смотрите, вместо того чтобы брать Курск, генералу Май-Маевскому пришлось отбивать удары Селивачева.
Боровой оглядел всех собравшихся, словно призывая их увидеть то, что видел он.
– Астрахань, – там возглавляет оборону наш большевик Киров, – им тоже не удалось взять. А без этого Кавказской армии Врангеля никак не соединиться с уральскими силами Колчака.
Валуйская операция хотя и не достигла всего намеченного, но показала и Деникину и его заграничным опекунам, что нас не так-то легко победить. Пусть белогвардейцы еще раз потеснили нас, но всем известно, что выиграть сражение еще не значит выиграть войну. Эту войну выиграем мы. Товарищи, я знаю, что гораздо легче посылать войска вперед, чем вести их назад. Но в том и состоит сила большевиков, что, отступая, они уже думают о наступлении. А наше наступление не за горами…
Выслушав речь Борового, коммунисты, бросились галопом догонять свои эскадроны. Алексей, оставшись с Боровым, вместе с ним присоединился к тыльной походной заставе.
Наклонившись к Алексею, Боровой полушепотом сказал:
– А теперь, Леша, скажу тебе по большому секрету. Как комиссар дивизиона, ты должен многое знать, а потом, когда дадим сигнал, сообщишь это своим людям. Группировка белых, от которой мы так отступаем, не так уже сильна. Нам не так и трудно ее задержать. Но дело в том, что Деникин двинул на нас крупную конную силу Мамонтова. Он захватил Тамбов и угрожает тылам всей нашей армии.
– И мы будем окружены? – всполошился Булат.
– Спокойствие, Леша! Партия бросила лозунг: «Пролетарий, на коня!» Кавалерийский клин Деникина будем вышибать своими конными клиньями. Один из них куется в тылу нашей, Тринадцатой, и Восьмой армий. Во главе его станут Ворошилов и Буденный. Другой клин создается у Орла, и возглавляет его наш земляк – черниговец Примаков. А пока наша задача не допускать паники и отводить дивизию в полном порядке с рубежа на рубеж…
Тучи, угрожая дождем, словно гонимые злой силой, по-прежнему безостановочно неслись на север.
Прячась в гуще кустов, двигались на холмах боевые дозоры. Охраняемый ими, шел, растянувшись на целую версту, 2-й дивизион.
1842-я дивизия все еще отступала.
Днем завязывались мелкие бои с наседавшим противником. К вечеру каждого дня чувствовалось приближение многочисленной белой конницы, стремившейся, как обычно, обойти самые уязвимые места – фланги. Полки, почти не отдыхая, сворачивались в колонны и уходили все дальше в глубь страны, оставляя врагу без значительного сопротивления большую территорию. Не многие знали истинную причину этого не совсем понятного маневра.
Бесконечные отходы, угнетающе действуя на слабовольных людей, не могли не сказаться на боеспособности части. Ожили притихшие было в дни успехов нытики, заколебались малодушные. Начал редеть строй эскадронов – не только от боевых потерь, ранений или болезней. Отставали, проходя через родные места, мобилизованные куряне. Зарывались в лесах одиночные партизаны, стремясь любым путем вернуться на Украину. Трусы, шкурники, предатели, нашептывая о непобедимости врага, покидали ряды борющихся.
По ночам удирали подводчики, увозя провиантские запасы. А когда было уже очень тяжело, когда враг наседал на пятки, ночью на переправах, желая облегчить лошадей, иные спускали в воду ценившиеся на вес золота тяжелые цинки с патронами.
Арьергард на узких улицах Казачка стал на короткий привал. Одолеваемые сном бойцы, спешившись, ложились прямо на мокрую землю. Кони в поисках корма, волоча за собой спящих кавалеристов, грызли пересохшие колья плетней, щипали придорожный бурьян.
В таком положении, когда противник не дает передохнуть, что может быть дороже сна!
Оберегая отдых и безопасность людей, Булат с политработниками проверял посты и сторожевые заставы. За высотами, прямо на юге, затрещал пулемет. Твердохлеб остановил коня.
– Лезет и лезет чертов кадет, – зло выругался он.
Подняв воротники обтрепанных шинелей, в помятых, грязных фуражках бродили кавалеристы по улицам села. Доставали из переметных сум мятый, бесформенный хлеб, чтобы до команды о выступлении наспех перекусить.
В том же Казачке, который гражданская война отметила маршрутами походных колонн, стоянками штабов, муравейниками громоздких обозов, кровавыми схватками, на одной из улиц, занятой штабом дивизии, остановилась тачанка, груженная чемоданами и прочим походным добром.
– Я не пойму Аркадия! – капризно зашептала Грета Ивановна, обращаясь к своему собеседнику на французском языке.
– Вошел в роль, – ответил Ракита-Ракитянский. – Шутка сказать, мозг стрелковой дивизии. Учтите, это не царское соединение в четыре полка. Они создали, э, дивизии девятиполкового состава с дюжиной артиллерийских батарей. Это корпус. Немецкий, э, шаблон!
– В главной ставке, в Серпухове, засели немецкие генералы, они и крутят как хотят, – авторитетно заявила Парусова.
– Чепуха. Не верьте. Это агитация. Есть русские хуже немцев. Клембовский, Зайончковский, Каменев, Лебедев, Станкевич. Цвет царского генералитета. Не мы, мобилизованная силой мошкара. Это башковитая элита, сама, без принуждения сложившая свои шпаги к стопам, э, Ленина… Счастье большевиков, что деникинской кавалерией, э, командуют солдафоны – Шкуро, Мамонтов, Улагай, Юзефович. Такие блестящие кавалеристы, как Цуриков, Клюев, Баторский, братья Гатовские, хоть и не возглавляют большевистскую кавалерию, но являются, э, ее добросовестными советчиками. Боги! На них молилась офицерская молодежь, – продолжал Ракитянский.
– Но Аркадий, как же мой Аркадий? Человек, которому я, как вы знаете, отдала свое сердце еще при жизни покойного фон Штольца!
– У Аркадия Николаевича заиграла, э, военная кровь.
– Как же с этим случаем? С конницей что вышло? Оконфузился мой муженек. Какой-то Боровой оказался дальновиднее его?
– Па-слушайте… Опыт, э, злополучной окопной войны внушил нам, природным кавалеристам, что нет уж ни «царицы», ни «красы», а есть лишь обуза полей. А генерал Деникин вновь возродил конницу. Аркадий Николаевич солдат, не генштабист – вот и вышел конфуз. Белый лагерь учел обстановку и сделал нужные выводы. Сейчас подумали о кавалерии и большевики. Слыхали о новом боевом кличе – «Пролетарий, на коня!»? При всем моем отношении к этим охлократам я верю: они своего добьются. Они умнее наших. Во сто крат умнее! Десятки партий боролись за душу народа, а обуздать чернь удалось только им. И не только обуздать, но и повести за собой. У них есть, э, магические слова, не то что у нас. Помните, чем мы хотели привязать к себе солдата? Так называемой архинудной словесностью. «Кто унутренний враг? – спрашивал унтер-офицер и сам же отвечал: – Евреи, поляки, студенты, сицилисты». Обработку солдатской души мы отдали на откуп тем же нижним чинам. Настоящим хозяином эскадрона был вахмистр. Мы, офицеры, знали по отношению к серой кобылке лишь одно – в морду за непослушание и на чай как поощрение. В то время когда мы пьянствовали и дебоширили, большевики, как злостный микроб, проникали в толщу армии и завладели сердцем солдат. После всего этого, хотя я и не любил латыни, как не вспомнить поговорку «Vae victis» – горе побежденным!
– Только об одном я вас прошу, Глеб Андреевич, не считайте себя побежденным. Рановато. Как видите, из Валуйской операции красных получился пшик. Им хотелось заполучить Харьков, а отступают они к Касторной. Известно ли вам, Глеб Андреевич, что генерал Мамонтов с десятитысячным казачьим корпусом находится в тылу красных, освободил Тамбов, подходит к Козлову, а оттуда прямая дорога на Москву, – захлебываясь от радости, твердила свое Грета Ивановна.
– Ну? – поразился бывший гусар.
– А вы что думали? Так что повторяю – рано еще считать себя побежденными. Главное, чтоб в нужный момент мы были на месте. Слыхать, коммунисты рвут партбилеты. Может, и этот, циммерманское их благомефодие, Дындик, свой порвет?
– Ну, знаете, Грета Ивановна. Благодарю. Словно поднесли мне бокал настоящего абрау-дюрсо.
– Кстати. Могу вам сообщить еще одну приятную новость. Просочились к нам сведения о вашей божественной сестренке. Знаете, что с ней? Воюет на той стороне. И еще где! В «волчьей» сотне «дикой» дивизии. Увлеклась командиром сотни, дагестанским ханом есаулом Ибрагим-беком Арслановым, и пошла за ним. Говорят, писаный красавец этот азиат, любимец генерала Шкуро. Так что Натали, верно, станет ханшей.
Последнее сообщение, видно, не очень-то обрадовало командира штабного эскадрона. Заметив его нахмуренное лицо, Парусова спросила:
– А что слышно о вашей Норе?
– Что слышно? – замялся Ракитянский. – Живет в имении с маман. Землю, понятно, у них отобрали. Оставили лишь несколько десятин с усадьбой. Учли мою службу в Красной Армии.
Бывший штаб-ротмистр не любил, когда кто-либо при нем вспоминал его шальную сестру Элеонору. Из-за нее он чуть не попал на каторгу. Незадолго до войны, в 1914 году же, в семнадцать лет, явившись в гости к Глебу, она увлеклась пехотным юнкером, сыном эконома графа Бобринского. Не имея возможности встречаться в Василькове, где стоял полк брата, она, повинуясь возлюбленному, поехала с ним в Фастов. Там, в дешевеньком номере третьеклассной гостиницы, корнет и застал влюбленную пару. Взбешенный Ракита-Ракитянский застрелил соблазнителя, а сестру оттаскал за косы и первым же поездом отправил домой, в родовое поместье на Орловщине. Бравому гусару удалось избежать суда, так как военная знать, возмущенная наглостью какого-то безвестного юнкеришки, безземельного дворянчика, взяла корнета под защиту. А тут разразилась война, и начальство, замяв скандальное дело, спровадило корнета на фронт.
«Ну и сестрицы, – думал Ракита-Ракитянский, – Нора с пехоташкой, а Натали с азиатом».
– Скажите, дорогой Глебушка, – Грета Ивановна игриво сощурила глаза, – это верно: говорят, что вы и здесь обзавелись какой-то кралей.
– Красавица не из писаных, но ничего. Этакая, э, свеженькая пейзанка. Солдатка.
– И вы не страшитесь?
– Наоборот. Я это даже афиширую как могу. Рассказываю о своих нынешних и прошлых победах… Я хвалюсь не только этим, но еще рассказываю наисоленейшие анекдоты. Пусть меня считают бабником, похабником, но не политиком. У коня есть копыта, у коровы – рога, у несчастного ежа – иглы, а что есть у нас для защиты? Один туман пустословия!
Ракита-Ракитянский хорошо знал, что самой лучшей защитой для тех, кто пришел в Красную Армию из царских полков, была честная служба. Но об этом в своей беседе с Парусовой он, естественно, умолчал. Позволить себе что-либо такое, что шло против требований службы, в таком маленьком боевом организме, как эскадрон, он не мог, да еще при таком дотошном комиссаре, каким был Дындик. Поэтому он, мечтая о лучшей поре, выполнял все, что требовала служба, но делал это без души, как автомат. Оглянувшись вокруг, Ракита-Ракитянский поцеловал протянутую ему руку. Тачанка, тронувшись с места, зачавкала по липкой грязи.
…У дома, где помещался штаб дивизии, брошенные во время поспешного отступления, валялись мотки телефонных проводов. Опустела школа. Учителя, зная, что несут с собой белогвардейцы, ушли вместе с советскими частями на север.
Догоняя пехоту, двигался по улице длинный обоз.
– Погоняй, черт, калека! – торопил ездового санитарной двуколки нервный седок.
Алексей, пропускавший у школы колонну обоза, узнал Медуна, хотя лицо бывшего брадобрея обросло густой бородой.
– Куда? – спросил Булат земляка.
– В лазарет. Грыжа разыгралась.
Недалеко от школы в ожидании приказа спешился 2-й дивизион.
– Кабы сейчас на сеновал, – тянул лениво Чмель, – да домотканую дерюжку на голову. Больше ничего и не хо…
– Ишь о чем размечтался, брат. Может, еще бабу под бок?
– Куда ему до баб, хватило бы силы на коне усидеть.
– Замаялся народ, ни сна, никакого тебе полного питания.
– От здешнего корма даже тараканы замерли в своих щелях.
Подошел Твердохлеб, снял фуражку, тряхнул головой:
– Горе, товарищи-хлопцы, горе! Беда!
– Что случилось?
– Казаки?
– Хуже, – арсеналец печально опустил голову.
– Разбили наших?
– И не то, товарищи.
– Восстания какая-нибудь?
– Да ну вас с восстанием!
– Отрезали?
– Еще хуже!
– Так говори же! Зачем народ мучаешь?
– Шо скажете – венгерскую революцию задушили… – вяло, как обломанная ветвь, упала рука Твердо-хлеба.
– Откудова такая весть?
– Может, это провокация буржуазии? – спросил Слива.
– Нет, – Твердохлеб показал листовку подива. – Достал у пехоты.
– Тут гонют, там бьют, туго нашему брату! – заныл Чмель.
– И што за положение судьбы нашей есть и каков же в дальнейшем путь этой жизни?! – загоревал Фрол Кашкин.
За селом, на заставах сердито хлопали выстрелы. Наползал сырой, мутный рассвет.
Алексей не находил достаточно сильных слов, которые могли бы унять боль, вызванную известиями о падении братской республики. А что-то нужно было сказать, нужно было найти то слово, которое подняло бы упавший дух красноармейцев.
– Товарищ Булат!
Алексей обернулся. Рядом с ним стоял крестьянин лет тридцати, в коротких штанах, в ситцевой рубахе. На спине, словно плащ, висело дырявое полосатое рядно.
– Я Епифан, если упомните, товарищ Булат. Нонешним летом был такой случай: от паука-мельника вы меня выгораживали. Да вон ваши товарищи Чмель с Кашкиным, мои знакомцы, фатеровали у меня.
– Здоров, товарищ Епифан, здоров, как живешь? – Алексей с силой потряс руку крестьянина.
– Живем здорово, в Казачке дела хороши, очень даже хороши, да вот жить никак невозможно, – кивнул он на дом помещика. – Хочу проситься до вас. Да я не один. Тут у меня дружков несколько, и они согласные вступить в красное войско.
– Вот и подмога, – радовался Твердохлеб. – На замену мадьярам.
– Одни уходят, другие приходят. Так питается костер гражданской войны, – философски заметил Иткинс.
– Какие такие мадьяры? – удивился Епифан, подзывая рукой молоденьких односельчан, стоявших поодаль с походными торбами за плечом.
– Это такой смелый, как и мы, народ, который поднялся с оружием против своих буржуев, – ответил Слива. – Как тебя по отцу?
– Кузьмич. Епифан Кузьмич…
– Епифан Кузьмич, айда в наш взвод, – позвал новичка Слива. – И ты и вся команда. В обиде не будете.
– Брось, мадьяр, пойдем к нам, – приглашал новичка Кашкин. – У нас и лошадки для вас сыщутся…
– Наш Епифан Кузьмич, как генерал Скобелев, в плаще, – шутили бойцы, теребя худое рядно, накинутое на плечи новичка.
Дивизион выступал. Выстрелы приближались, уже трещали близко, где-то на южных подступах к селу.
На балконе, насупившись, стоял старик мельник.
В рядах, налегая босыми ступнями на стремена, качались в седлах добровольцы из села Казачка.
