Текст книги "Контрудар (Роман, повести, рассказы)"
Автор книги: Илья Дубинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 45 страниц)
И вот где-то в районе Ельца кончились наконец беспрерывные отходы. Отступать начал выдохшийся враг, 42-я дивизия теснила белых на юг.
Донецкий кавалерийский полк шел на фланге Симбирской бригады. По обеим сторонам дороги валялись вывороченные телеграфные столбы. У самого Ельца, с исковерканными фермами, повис взорванный мост. Таких руин по пути следования мамонтовских банд было немало.
Прямо полем, по свежей пороше, в расстегнутом тулупчике, наперерез полку бежал пожилой крестьянин. Запыхавшись, припал к коню Ромашки.
– Недалече… на хуторе… Деникин… офицера́…
В сопровождении нескольких кавалеристов Булат, Ромашка и Дындик полетели в туманную мглу.
У хат, оборвав бешеный галоп лошадей, всадники спешились. Поставив караул у привязанных к ограде деникинских тачанок, Алексей снял звезду с шапки. Поправил на себе английскую трофейную шинель. Решительно распахнул дверь.
– Кто вы? Кто? – посыпались вопросы.
– Белореченского полка поручик, – ответил Булат.
Закусывая салом, угощались самогоном офицеры знаменитого Марковского полка. Их легко можно было узнать по черным погонам и вышитым на рукавах мрачным эмблемам – череп со скрещенными костями. Деникинцев, основательно подвыпивших, даже не потревожило появление незнакомых кавалеристов. Они приняли Булата за своего.
– Пожалуйте, господа, прямо с мороза к столу. Потчуйтесь чем бог послал…
– Оружие! Драгоценности! И поживей, ваши благородия! – скомандовал в ответ Дындик.
Вяло падали на стол браунинги, наганы.
– Документы в кучу! – скомандовал Булат.
– П-п-п-жалуста! – один из марковцев протянул Алексею толстый бумажник.
– На стол! – Алексей отшатнулся от самогонного пара.
– А кольца, кольца, господин поручик, – сказал усатый есаул и сам бросил на стол узелочек с золотом.
– Ч-ч-ч-его ввяжешься, б-б-барабанная шкура? – презрительно посмотрел захмелевший деникинский поручик на усатого.
Усач рассвирепел, вскочил, размахнулся. Его железный кулак вот-вот опустится на переносицу обидчика. Красноармейцы схватили буяна, увели его за печь.
– Так твою так, барская кровь! – не унимался есаул. – Забыл Полтаву и богатых евреечек. Тогда я тебе напомню Кубань. Наших несчастных кубанцев послали на фронт, а сами губернаторствуете! Вождя нашего Рябовола повесили, сволочи. Несчастную нашу Кубань англичанам продали. Ристократы, голубая кровь! Царя вам надо! Единую неделимую!
– С-с-сволочи, – лепетал поручик. Он пожирал кубанца выпученными глазами. – Б-белые большевики. В-в-вы хотели, чтоб за вас, кубанцев, воевала Д-д-добрармия. Ч-чтобы к шапочному разбору у нас о-осталась с-слава, а у вас и у донцов б-бат-батальоны! У-у-умники!
Есаула поддержал полупьяный, обросший щетиной капитан:
– Правильно-с излагаете свою мысль, господин есаул-с. Где же в самом деле справедливость? Мы с вами, капитаны, командуем взводами-с, поручик – и моложе годами и чином – командует ротой.
– То-то же.
– Правильно вы отметили, есаул: привыкли феодалы загребать жар чужими руками.
– Вы тоже хороши, капитан, – огрызнулся кубанец, – ему подавай англичанина, а вам все француза. Франция спасет Россию! Подумаешь, спасители!
– Нынче много охочих спасать русский хлеб, – отозвался какой-то солдат, очевидно офицерский денщик. – Почитай, всю Кубань густой метелкой подмели. Талдычили – хлеб для армии, а грузят на французские парохода́.
– Ваши, капитан, ценности? – потребовал Алексей.
– Он смирный, – пояснил кубанец, – предметов не трогает. У него у самого в Москве такие дома, будьте уверены! Не дома, хоромы!
По одному, сгибаясь под низкой притолокой хаты, выходили на улицу марковцы.
– Поторапливайтесь, поторапливайтесь! – шумел Епифан.
Пленный солдат в кубанке застегивал английскую сумку.
– Ми готові. Нам давно такі потайні карточки роздавали, по яких сказано: нам, кубанцям, одна путь – «мир з більшовиками, війна Денікіну».
Есаул махнул рукой:
– Не теперь, так в четверг. Все одно первый манифест Деникина в Москве будет против большевиков и кубанцев…
Забился в истерике пленный солдат:
– Братцы, рубать будут, рубать будут нас…
Усмехнулся кубанец-казак:
– Баран безголовий! То охвицера лякали, щоб не ішли до більшовиків.
Есаул, протрезвившись, спохватился:
– А господина вольнопера забыли, господа!
– Какого это еще вольнопера? – спросил Булат.
– Один из наших, – правда, не офицер, умом тронулся, – ответил капитан, московский домовладелец. – Уж больно тонкая психика у этого молодого человека. Не по его силенкам оказался весь наш вертоград. Взбесился. Пришлось связать. Да, собственно говоря, из-за него и застряли мы здесь… Взвинтил нам нервы тот столбовой дворянин из Белой Церкви своими акафистами… Хорошо, везли мы с собой самогончик и коньячок…
Алексей с Ромашкой вернулись в хату. На койке под разным хламом нашли связанного по рукам и ногам спящего марковца. Разбудив его, освободили от пут. Беляк, не рядовой и не офицер, в синих с трехцветными витыми кантиками погонах вольноопределяющегося, разминая отекшие члены, вглядывался в новых людей туманным взглядом. Вдруг его глаза загорелись, осветив безумным огнем бледное, изможденное, почти девичье лицо. Заметив красную звезду на шапке Ромашки, отшатнулся.
– Грядет, грядет карающий ангел Азраил! – выпалил он.
– Не лопочи, никто тебя не тронет, – попытался было успокоить вольноопределяющегося Слива.
– Да, могучий ангел Азраил, – продолжал пленный, не слушая Сливу, – уйди, рассыпься, сгинь… – И вдруг, закатив глаза, начал декламировать:
О Рим, о гордый край разврата, злодеянья!
Придет ужасный день, день мщенья, наказанья!
– Где ваша шинель? Одевайтесь, – мягко распорядился Алексей.
– Брось свои стишки! – сердито крикнул Слива. – Собирайся. Из-за тебя, стихоплета, сами попадем к кадетам… Вбить такому рифмачу в горло сальную свечу…
Умалишенный, уцепившись скрюченными пальцами в свою давно не стриженную шевелюру, выпалил:
Недоброй платит нам монетой
Жандармов свора, кровопийц,
Что исстари казнит поэтов,
Что в чести держит их убийц!
Ромашка, подступив ближе к марковцу, всмотрелся в его глаза. Тяжко вздохнув, произнес:
– Слава, Святослав, не узнаешь?
Вольноопределяющийся, услышав свое имя, съежился. Опустился на койку, забился в угол. Затем подскочил, схватил обеими руками командира эскадрона, встряхнул его и упавшим голосом прошептал:
– Ты, Юрий, вижу, умница. Умница и твоя сестренка. До сих пор в моем сердце живет. Где сейчас Виктория?
– Не знаю, – ответил Ромашка.
Утихшего деникинца одели, вывели во двор. Усадили в седло.
Очутившись на коне, он снова стал бормотать, бешено вращая воспаленными глазами:
Я бог, я царь, я червь, я раб…
– Заткнитесь, ради бога-с, – обратился к нему капитан-москвич.
Тронутый умом беляк, вытянув тонкую руку, устремил на него указательный палец:
А вы, растленные рабы,
Целуйте кнут, свои оковы,
Ведь быть посмешищем судьбы
Для вас не так уже и ново…
– Какой он сумасшедший! Настоящий большевик, только ловко маскируется под безумца, – почти отрезвев, пожал плечами поручик-марковец.
По дороге Ромашка поравнялся с Алексеем. Взволнованный встречей, он сообщил комиссару:
– Вместе учились в гимназии. Одаренный был юноша этот Святослав. Пушкина и Лермонтова знал назубок. Сам пописывал. Я его узнал по его гимназическим стихам: «Недоброй платит нам монетой». Тянуло его к белым рифмам, а вот попал, чудак, в белую армию. Да, видать, не в свои сани сел…
Пленных повели в штаб. По дороге капитан приблизился к Алексею.
– В чем дело? – спросил Булат.
– Да по секрету, господин командир.
Капитан отошел в сторону.
– Скажите, нас расстреляют?
– Мы пленных не расстреливаем.
– А офицеров?
– И офицеров! – отчеканил Булат и едко добавил, всматриваясь в нарукавную эмблему деникинца: – Как будто вас, капитан, смерть и не должна страшить.
Вокруг зловещей эмблемы золотой канителью были вышиты слова хвастливого девиза марковцев – ветеранов белогвардейщины: «Не боимся никого, кроме бога одного».
– Не я эти слова придумал, – ответил в смущении пленный белогвардеец, – и не я их вышивал. Получил вместе с формой. Одно скажу – бог высоко на небе, а вы рядом со мной. Товарищ командир, – продолжал он, – верните мне… верните мне обручальное кольцо.
– Зачем?
– Верю – раз лишился кольца, то и меня скоро убьют.
– Это суеверие, – усмехнулся Булат.
Приблизился Слива.
– Надо их порубать. Куды с ними тягаться.
– Вот видите, я был прав, – переполошился, побледнев, пленный.
Алексей строго ответил:
– Вы не были правы и тогда, когда пошли против своего народа с оружием, и тем более сейчас, когда мы вас обезоружили.
В штабе Булат вызвал нескольких отличившихся кавалеристов и наградил их ценными подарками. Епифану достался портсигар московского капитана.
– А что тут золотом написано?
Алексей прочел:
– «Боже, царя храни».
– Черт с ним! – плюнул Епифан, возвращая подарок.
Бойцы засмеялись.
– Чудак ты, генерал Скобелев. Бери, сколупаешь то золото и на зубы сделаешь колпачки.
– Вот это я понимаю, – высказался Чмель, – береги солдата в деле, да не обидь его в разделе.
Алексей вызвал в штаб капитана-марковца. Перед допросом напоил его чаем. Моментами в глазах пленного, не верившего, что его оставят в живых, вспыхивал холодный блеск ужаса.
Деникинец, отхлебывая чай, исподтишка наблюдал то за командиром полка Парусовым, понимая, что перед ним сидит бывший собрат – офицер, то за Булатом.
– Вы говорите, – обливаясь потом, обратился беляк к Алексею, – что мы уничтожаем пленных. Вот найдите мою книжку. Я вам ее сдал там, на хуторе.
Алексей порылся в документах, отобранных у марковцев, и достал записную книжку капитана. На одной из ее страниц он нашел именной список первого взвода третьей роты Марковского полка. Среди многих фамилий значилось – «рядовой Брусилов».
– Ну, я думаю, – сказал Булат, – вам нет расчета повесить Брусилова. А вот сотни и тысячи простых красноармейцев и командиров…
Сын генерала Брусилова, в прошлом кавалерийский офицер царской армии, командовал 3-м конным полком 3-й советской стрелковой дивизии. В одно утро при очередном налете деникинцев он исчез вместе со своим штабом. Носились разные слухи в связи с этим.
Толковали, что бывшего офицера белые захватили в плен, иные утверждали, что он сам к ним перебежал.
– А старик Брусилов сейчас где? – заволновался пленный.
– В Москве. На отдыхе.
– Вот и начальник штаба вашей Тринадцатой армии Зайончковский – видный генерал, – продолжал деникинец. – Наш командир Добровольческого корпуса генерал-лейтенант Кутепов как-то сказал: «Этот выдающийся стратег командует у красных. Было бы куда лучше, если б он был с нами, а не против нас».
– Скажите, у вас в Марковском полку нет ротмистра Елисеева? – поинтересовался Парусов.
– Как же? Есть. Командует взводом.
– Да? – оживившись, воскликнул Парусов. После минутной паузы добавил с необычным для него многословием: – Как чертовски непостижимо складывается судьба! Ротмистр Елисеев, этот безупречный службист, всегда шел впереди всех и командует лишь взводом, а я – полком.
– Вы, верно, знали штаб-ротмистра князя Алицина? – спросил капитан. – Он вместе с Елисеевым пробрался к нам из Москвы, погиб…
– Известно, – подтвердил Алексей, доставая из сумки княжеский блокнот.
Пленный, пробежав глазами нравоучительное посвящение Натали Ракиты-Ракитянской, ехидно усмехнулся:
– У князя таких бабочек был целый эскадрон. В своем чемодане он возил толстую колоду фотокарточек своих любовниц. Да, он умел пожить… Vive l’amour! – вздохнул глубоко белогвардеец.
Словоохотливого марковца после допроса, во время которого он без утайки сообщил все о дислокации и планах белых, увели. Вернули ему обручальное кольцо, убедившись, что он его законный хозяин.
Попавшихся на хуторе белогвардейцев вместе с безумным поэтом отослали в дивизию. В то время вошел в действие приказ Реввоенсовета республики, строго запрещавший уничтожать захваченных офицеров, хотя в данном случае это были не простые пленные, а самые настоящие мародеры в офицерских погонах. Во всяком случае, большинство беляков, застигнутых на одиноком хуторе.
30В конце октября, возвещая о приходе зимы, закружились в воздухе легкие снежинки. Поля оделись в белый, сверкающий на солнце наряд. В ярах и лощинах снег залег пышными, отливающими синевой подушками. Вода в лужицах, оставшаяся на дорогах после осенних дождей, превратилась в хрупкое, звеневшее под копытами стекло.
Кони стали обрастать густой шерстью. А люди, захватывая деникинские обозы, цейхгаузы, обмундировались в английские шинели, мундиры, подбитые мехом кожаные жилеты. Те самые, о которых прошлой осенью самозабвенно мечтал Селиверст Чмель.
На полях Орловщины решалась участь кампании, судьба второго похода Антанты. Об этой памятной схватке Ленин тогда говорил:
«Никогда не было еще таких кровопролитных ожесточенных боев, как под Орлом, где неприятель бросает самые лучшие полки, так называемые «корниловские».
Да, по-настоящему дрались, бились до последней капли крови, стараясь вернуть потерянные блага и привилегии, лишь офицерские полки Добровольческой армии генерала Май-Маевского. Кулачье Донской армии, обрадовавшись восстановлению атаманской власти, стихийно, увозя с собой богатую военную добычу, на собственных конях устремилось в станицы. Давно уже не посылал подкреплений на фронт Екатеринодар. Кубань, возмущенная произволом деникинцев, уклоняясь от призывов, хлынула в плавни и леса.
Сбылись слова Ленина:
«Крестьяне, набранные в армию Деникина, произведут в этой армии то же самое, что произвели сибирские крестьяне в армии Колчака, – они принесли ему полное разложение».
Пылали восставшие села, уезды, края. Поднятое революционным подпольем крестьянство решительно следовало за лозунгами большевиков. Выполняя директивы партии, били белую армию с тыла партизанские отряды.
Тщетны были попытки московского подполья всколыхнуть навстречу Деникину контрреволюционную волну. Лозунги так называемого «Национального центра»: «Долой гражданскую войну!» и «Да здравствует свободная торговля!» не могли спасти дела контрреволюции. И эта агентура Деникина была обезврежена. Не зря в те суровые дни ЧК, как и Красную Армию, называли «мечом восставших, щитом угнетенных».
У Кром, этого орловского захолустья, развязывался кровавый узел, затянутый двумя годами гражданской войны и интервенции. Здесь решалось, быть ли России, подвластной Западу, «единой, неделимой», или же свободной и независимой Советской республикой.
Семь дней – с 13 по 20 октября – развевался белый флаг над Орлом. Орел был последним торжеством Деникина и его первым серьезным поражением.
Ударная группа, собранная по инициативе Ленина и состоявшая из лучших соединений республики – латышской дивизии Калнина, пластунской бригады кубанца Павлова и украинского Червонного казачества Примакова, отбивая удары на юг, запад, восток, сломила сопротивление кутеповских дивизий.
Затрещала деникинская армия под ударами двух мощных кавалерийских кулаков. С востока на Воронеж, насмерть схватившись с белоказаками Мамонтова и Шкуро, шел Буденный. С севера на юг, от Кром на Курск, огненной стрелой разил белых, врываясь в их глубокие тылы, двадцатидвухлетний вожак украинского Червонного казачества Виталий Примаков. Смелые рейды его стремительных полков, возглавляемых коммунистами, привели к разгрому 14-й советской армией лучших сил Деникина, их добровольческого ядра.
Красное знамя взвилось над Орлом. Деникинские газеты уже больше не писали афишными буквами «Орел – орлам». Стал советским Воронеж, на очереди стоял Курск. Воодушевленные победой, бойцы Красной Армии рвались все вперед и вперед с кличем «Даешь Украину!».
Ко дню второй годовщины Великого Октября войска Ударной группы, руководимые Уборевичем и Серго Орджоникидзе, – с Московского направления, и конница, возглавляемая Буденным и Ворошиловым, – с Воронежского обрадовали советский народ своими первыми ошеломляющими успехами. После этих решающих операций стык между Донской и добровольческими армиями противника проходил где-то в районе Касторной.
Во время осеннего сражения на этом же направлении образовался никем не занятый промежуток между 13-й и 8-й советскими армиями.
Разрыв почти в сто километров, впоследствии прикрытый двинутыми из Липецка двумя дивизиями фронтового резерва – 61-й стрелковой и 11-кавалерийской, охранялся долгое время разъездами Донецкого кавалерийского полка, подчиненного, как и прежде, 42-й – самой левофланговой – дивизии 13-й армии.
31В начале ноября, после боя под Ливнами, в котором 42-я Шахтерская дивизия вместе с отрядом моряков (тем самым, который сражался под Новым Осколом с гундоровцами) разбила алексеевцев, костяк офицерской гвардии Деникина, полк Парусова направили в район Касторной для разведки неприятельских сил и установления контакта с конным корпусом Буденного.
Выдвинувшись далеко вперед, Донецкий полк шел по ничейной земле. Свои остановились в одном переходе позади, а белые, по всем данным, в одном-двух переходах впереди.
Приближаясь к цели, полк, свернув на юго-восток, очутился в знакомых местах. Здесь полтора месяца назад он вел арьергардные бои с наседавшими деникинцами.
Обеспечив себя дозорными и выслав далеко вперед разъезды, растянувшись на добрую версту, кавалеристы одной колонной двигались по узкому, почти невидимому под снегом проселку. К полудню посыльные одного из боковых дозоров привели захваченного у деревушки Ракитное, переброшенного через седло, мертвецки пьяного черкеса. По пышному волчьему хвосту, свисавшему с мохнатой папахи пленного, в нем безошибочно можно было узнать башибузука из знаменитой «волчьей» сотни генерала Шкуро.
Алексей, велев поставить шкуровца на ноги, приступил к расспросам. Парусов, как обычно, особой любознательности не проявлял. Точно и грамотно выполняя все получаемые свыше приказы, он был доволен, когда за его командирские дела брался политком.
Чуть пришедший в сознание черкес то дико вращал глазами, то глупо улыбался, отвечая на все вопросы нечленораздельным мычанием.
Ромашка, увлекавшийся когда-то изучением восточных языков, спросил пленного, мешая русские и турецкие слова:
– Зачем водку пил? Магомет не велит.
– Правильна, Магомет не велит, – ответил шкуровец. – Наш юзбаши, сотник значит, сказал: «Пей, это не вино – вода». Я пей вода – не отвечай. Отвечай на Магомет юзбаши.
Постепенно трезвея, пленный, сняв папаху, соединил ладони, закатил глаза и начал шептать молитву: «Ля илля иль алля Мухамет руссуль-аля». Подтянувшись после прощальной беседы с аллахом и его пророком Магометом, беляк смело посмотрел в глаза Алексею:
– Моя готов. Давай, раз-раз секим башка…
– Никто тебя не тронет. Ты лучше скажи, где твоя сотня, что делает? Как ты попал в Ракитное?
Пленный замотал головой, потрясая волчьим хвостом папахи.
– Юзбаши сказал – говорить нельзя, ясак. Мой сказал – тогда мой отвечай на Магомет.
Подходили к пленному по-разному, но фанатик, опасаясь гнева пророка, упорно не отвечал на задаваемые ему вопросы.
Связанного шкуровца бросили в пулеметные сани. Полк, надеясь получить новые сведения от разведчиков, тронулся дальше. Минуя барский дом на откосе, навстречу колонне во весь опор летел начальник дозора Слива.
– Что-то важное, – сказал Ромашка, – раз сам скачет с докладом.
Дындик, всматриваясь в знакомый пейзаж, положил руку на гриву комиссарова коня.
– А знаешь, Алексей, это же хозяйство нашего Индюка. Помнишь, ночевали здесь. Я думал, тут уж камня на камне не осталось. А гляди – дым валит из всех труб. Видать, припер мороз его жителей.
– Да, – вздохнул Ромашка, – как стояло, так и стоит это дворянское гнездо.
Булат, сообщив Парусову, что он берет с собой головной взвод первого эскадрона, позвал Дындика и Ромашку и полетел навстречу Сливе. Начальник дозора, круто осадив коня, запыхавшись, доложил, что в Ракитном на площади стоит с полсотни деникинцев, а в церкви венчают кого-то из них. Алексей, послав записку командиру полка с просьбой выставить посты вокруг деревушки, помчался по направлению к господскому двору.
На подступах к помещичьей экономии, теперь уже наполовину засыпанные снегом, валялись зубьями вверх железные бороны. Значит, и сюда, подумал Алексей, приходили мамонтовцы. Такого рода баррикадами от налетов конных банд прикрывались комбедовские отряды, поднявшиеся на врага по зову большевиков.
К удивлению Алексея и его спутников, во дворе имения по-прежнему правильными рядами стояли сеялки, веялки, молотилка, увезенные было крестьянами во время осеннего разгрома поместья.
От погреба к кухне промелькнул знакомый силуэт барской поварихи с судками, доверху наполненными квашеной капустой и соленьями.
– Не иначе как для нас – дорогих гостей, – причмокнул языком Дындик. – Небось помнят нас.
Оповещенный, очевидно, поварихой, на крыльцо кухни с огромным ножом в руках, с белым бабьим передником на черном бешмете, вышел горбоносый кавказец.
– С таким носом, – улыбнулся Ромашка, – когда-то карикатуристы изображали турецкого султана Абдул Гамида.
– Так это ж его младший брат, – рассмеялся Дындик, – я его заметил на борту «Меджидие», с которого меня подстрелили в шестнадцатом году. Это было у самых Дарданелл.
Носач, едва держась на ногах, с высоко поднятым ножом, приветствовал всадников:
– Хош гельды! Селям алейкум! Слезай к нам на шашлык, ми мало-мало резим жирный баран!
Повар, очевидно, принял вновь прибывших за своих. Поздней осенью 1919 года почти вся советская кавалерия была одета в трофейные английские шинели.
– Инша алла! – приветствовал шкуровца Ромашка.
Кавказец, довольный собой, громко затянул, размахивая в такт песне длинным ножом:
Яша, Яша, Арслан-паша…
– Это он поет заздравную за какого-то Арслана-пашу, – перевел слова кавказца Ромашка.
Алексей, отрядив Фрола Кашкина на кухню и велев всадникам стать в кустах за амбаром, спешился со своими товарищами у парадного входа.
На одной из его колонн был приклеен деникинский плакат. На нем черные контуры черепа опоясывали несколько центральных губерний РСФСР с Москвой в центре.
Ромашка, придерживая рукой оторванный угол плаката, читал:
– «Обманутый солдат Красной Армии! Смотри, что осталось от твоей Советской республики. Вместо РСФСР – череп, вместо пожара мировой революции – жалкий костер анархии, вместо равенства и братства – Чека, продотряды, комиссары, латыши и китайцы. Опомнись, пока не поздно. Бросай оружие. Не сегодня-завтра мы на белом коне, под звон кремлевских колоколов, вступим на Красную площадь, и тогда трепещите, изменники, опозорившие честь русского мундира. Всех вас – Клембовских, Зайончковских, Каменевых, Вацетисов – ждет участь предателя Станкевича! Верховный главнокомандующий юга России генерал-лейтенант Антон Деникин».
Алексей, сорвав плакат, сунул его в полевую сумку.
– Поторопился, видать, генерал, – усмехнулся Ромашка. – Как бы его высокопревосходительству вместо Красной площади да не пришлось поплавать в Черном море.
– Кто этот Станкевич? – спросил Дындик.
– Вот сегодня и будем читать о нем приказ Реввоенсовета республики, – ответил Булат.
– А ты скажи сейчас, Леша!
– Если хочешь, могу. Начальник штаба пятьдесят пятой дивизии, бывший офицер Лауриц, сбежал к белым. Корниловцы, воспользовавшись его информацией, окружили пятьдесят пятую дивизию. Они ворвались тринадцатого октября в Орел, захватили в плен начдива пятьдесят пятой, бывшего генерала Станкевича. Белые предложили ему перейти к ним. Он заявил: «Я присягал Советскому правительству. Признаю его политику правильной. За Лениным идет весь народ, а Деникин продает Россию англичанам, французам, американцам и идет против народа».
– Вот это герой! – восхищался бывшим генералом Дындик.
– Повесили старика, – продолжал Алексей. – Сначала сломали над его головой шашку, разжаловали и повели на казнь.
– Значит, и среди генералов есть настоящие люди! – воскликнул моряк[2]2
В газете «Железнодорожник Донбасса» (22.2.1972 года) Г. А. Ручко в статье «В 1919-м» писал: «…Врагам удалось с помощью изменника захватить Станкевича в плен… Он с возмущением отверг предложение белых офицеров перейти на их сторону… Еще больше озверели белогвардейцы, когда нашли в полевой сумке начдива историческое письмо В. И. Ленина «Все на борьбу с Деникиным». После тяжелых пыток в селе Золотарево под Орлом палачи повесили Станкевича.
После разгрома Деникина останки героя были перенесены и с воинскими почестями захоронены в братской могиле у Кремлевской стены. Одна из улиц столицы еще при жизни Ленина была названа именем Антона Владимировича Станкевича…»
[Закрыть].
Булат, Дындик и Ромашка вошли в дом. В прихожей им бросились в глаза огромные тюки с вещами, чемоданы, сундуки, перетянутые веревками. Несмотря на спешные приготовления к отъезду, в комнатах, через которые проследовал Алексей с товарищами, царил порядок. В гостиной, по-прежнему убранной портретами именитых предков, коврами, дожидался кого-то богато сервированный стол.
Старая помещица, в нарядном шелковом платье, с черным кружевным шарфом на голове, узнав Алексея, побледнела и, выпустив из рук лорнет, безжизненно упала в кресло. Элеонора, в строгом светлом костюме, еще более похудевшая и пожелтевшая, бросив испуганный взгляд на фотокарточку юнкера, вновь появившуюся на письменном столе, судорожно сцепив пальцы, склонилась над матерью.
– Это для нас? – спросил Дындик, указывая на закуски и бутылки с вином.
– Садитесь, – неприветливо бросила Элеонора, – всем хватит…
– Ах, mon dieu, боже мой! – глубоко вздохнула старая барыня. – Сколько еще раз мы будем переходить из рук в руки?
– Теперь уж раз и навсегда, – успокоил ее Алексей.
Помещица, поддерживаемая дочерью, с трудом поднялась с кресла.
– Схожу приму капли…
В гостиную в рваном тулупчике ввалился взбудораженный паренек.
– Чего тебе, Прохор? – спросила его Элеонора.
– А мне вот надо к ним, – сняв шапочку, повел ею Прохор в сторону гостей.
– Пошел, Прошка, смотрел бы ты лучше за печами…
– Нет, барыня, зовите себе в истопники иного, а я после бариновых плетей вам теперь не работник. Пойду с Красной Армией.
– Каких плетей? – изумился Булат, подступая к пареньку.
– Я лучше выйду, – передернула плечами Элеонора.
– Нет, посидите с нами, – твердо отрезал Дындик.
– Так вот, – продолжал Прохор, – вскорости после вас пожаловал сам барин, Глеб Андреич значит. Не один, с казаками. Долго его не пускали наши комбедчики. Возле боронок, – видали их? – считаю, побили много казачьих лошадей. А беляки – обходом и все же прорвались. Ну, чего было, нелегко рассказать. Пол-Ракитного выпороли. Потребовали свезти все барское. Мужики и приволокли. Глеб Андреич пригрозил и полдеревни перевешать, ежели что обратно тронут…
Дындик, стиснув зубы, не спускал злобного взгляда с Элеоноры, тяжело опустившейся в кресло.
– А нынче прискочил ихний новый зятек, говорят – из азиатов. Сейчас венчаются на деревне с нашей барышней, Наташей. Вот это и закуски, для них припасенные. Да еще на кухне другой азиат все шашлык жарит… Сбегаю туда, а то он все к Стешке-поварихе липнет, не дает ей проходу, басурман…
– А там наш человек, не бойся, – успокоил ревнивца Дындик.
– Этот ваш человек, – насупился Прохор, – видать, тоже не лаптем щи хлебает… Как Стеша в сени, он за ней…
– Ну, что вы скажете, мамзель? – достав с блюда соленый огурец, повернулся к Элеоноре Дындик. – Скажете, врет ваш Прохор?
– Мы за Глеба не отвечаем, – надменно бросила молодая помещица. – Он не спрашивал нашего совета ни тогда, когда шел к вам, ни тогда, когда уходил от вас.
– Товарищ Дындик, – приказал Булат, – пойдите к людям. Распорядитесь на случай приезда жениха.
Командир эскадрона вышел.
В гостиную, без шапки, взволнованный, влетел снова Прохор. Протянул Алексею клочок измятой бумаги.
– Вот, читайте, старая барыня послала с этой депешей Стешку. Я и перехватил.
Алексей развернул записку. Но прочесть ее не смог. Она была написана по-французски.
– Разберете? – спросил он, протянув послание Ромашке.
Командир эскадрона, пробежав записку глазами, не запинаясь перевел ее содержание:
«Натали, дорога каждая секунда. У нас товарищи. С ними тот Булат, который разорил наше гнездо осенью. Скажи своему есаулу. Если ему не чужда рыцарская честь, пусть подумает о нас с Норой. Если это невозможно, спасайтесь сами, твоя маман».
Вернулся в гостиную Дындик.
– Цепляйте погоны, – скомандовал Алексей, как только Ромашка кончил переводить записку старухи. Разведчикам полка не раз для обмана врага приходилось прибегать к такой маскировке.
Командиры, выполнив приказ Булата, вмиг преобразились.
С улицы донесся грохот колес и топот копыт. Дындик бросился к окну.
– Приехали молодые! Готовьтесь, – шепнул он своим товарищам. – Невеста спускается с фаэтона… шлепает сюда… жених дает распоряжение черкесам… смеется, – видать, из веселых… И я бы веселился при такой невесте…
Широко распахнулась дверь. На пороге, в белой суконной, плотно облегающей черкеске с золотыми газырями, с серебряным кинжалом на узком кавказском пояске и крохотным браунингом на боку, в роскошной фате, остановилась румяная от мороза и счастья молодая женщина. Своим дерзким, спесивым взглядом обвела зал, нежданных гостей, повернулась к сестре.
– Qu’est ce que c’est? Что за люди, Нора?
– Не видишь, гости! – опустила глаза Элеонора. Затем вдруг выпрямилась и, набравшись решимости, выпалила: – Разве ты не расшифруешь, Натали, этот маскарад? Им так же к лицу погоны, как свинье янтарная брошь…
Новобрачная сделала было шаг назад, но Алексей преградил ей дорогу.
– Что, Натали, – раздался голос Ромашки, – вас можно поздравить? Вы есаульша? И кажется, ханша к тому же. Ваш муж и есть, верно, хан Ибрагим-бек Арсланов?
Наталья, всмотревшись в командира эскадрона, ахнула.
– Юрий! Вот где я вас встретила? Засаду на женщин устраиваете? Где ваша дворянская честь? Продались большевикам!
– Если б я продался, то и у меня был бы такой фаэтон, как у вашего есаула, такие ковры, которыми укрыты ваши выездные кони. Это что? Из Воронежа или харьковские? А я ведь тоже командую, как ваш есаул, эскадроном.
– Лучше стать ханшей, чем невенчанной забавой красного комиссара. Привет вам от вашей святоши Виктории, – злорадно зашипела невеста, – ее комиссара в Мармыжах зарубили, а она пошла по рукам…
На пороге противоположных дверей появилась старая помещица, стала унимать дочь:
– Прекрати, Натали, безумная!
Алексей достал из сумки блокнот князя Алицина. Поднес его к глазам разъяренной Натали.
– Узнаете? Вы, видать, не осчастливили своего сиятельного женишка безупречной святостью!
– Отдайте! – крикнула невеста, пытаясь вырвать из рук Алексея блокнот.
– Мы с вами старые знакомые, – многозначительно улыбнулся Алексей. – Вы еще в Киеве, в институте благородных девиц, морщили нос от запаха плебейского пота. Это было тогда, когда Глеб Андреевич, вместо снарядов для русских пушек, привез вам из Америки тряпки, а институту – концертный «Стенвей».
– Идет, идет! – крикнул Дындик. – Сам идет сюда. Надел папаху с волчьим хвостом.
– Эх, мама́, – бросила упрек ханша старой помещице, – послушались вас! Сказала ведь я, что нас в Воронеже окрутил мусульманский поп, а вам надо было обязательно христианским обрядом. Вот и повенчались…
В зал, широко раскрыв дверь, порывисто влетел радостный, возбужденный есаул. Высокого роста, плечистый, в красной черкеске, с мужественным смуглым лицом, он поразил Алексея своей мощью. Войдя в зал, есаул сразу почувствовал неладное. Алексей, поняв, что не время играть в кошки-мышки, выхватил наган, скомандовал.
