Текст книги "Контрудар (Роман, повести, рассказы)"
Автор книги: Илья Дубинский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 45 страниц)
Совершив на рассвете короткий переход, эскадроны разместились на окраине Нового Оскола.
Кони, скучившись голова к голове, терлись мордами и боками о заборы, стены сараев, дремали над корытами. Бойцы выводили лошадей на водопой к городскому колодцу. Эскадронные каптеры на глаз отмеряли дневной рацион овса, ссыпая его в фуражные торбы кавалеристов.
Обнаженный до пояса Булат у городского колодца обливался холодной водой. Подошел Дындик. Его эскадрон, сопровождавший полевой штаб дивизии, также передвинули к Новому Осколу.
– Ты чего это, компаньон-товарищ, здесь разоряешься? – Алексей услышал знакомый голос моряка.
– Знаешь, брат, в здоровом теле здоровый дух, – ответил Булат. – А вообще-то свежевато сегодня, бррр…
– Как бы, Леша, не довелось искупаться в Осколе. В нем, видать, вода и того холоднее покажется.
– Флотскому что? Тоже сказал – Оскол. Тебе, Петро, слыхать, и Черное море было по колена…
– Хоть и не по колена, Алексей, а без него скучновато, честно скажу. Вот одно меня тревожит: как бы хоть какие-нибудь сапожки да раздобыть…
– Петя! Ты мне друг, корешок и товарищ. Не месяц и не день хлебали с тобой из одного котелка и горе и радость. Нас никто не мог рассорить – ни враг, ни друг, ни нужда, ни баба. А вот твои сапожки…
– Так я ж не себе. У меня есть ребята разутые.
– Ну, это другой разговор! – улыбнулся Булат.
Дындик заметил Ракиту-Ракитянского, направлявшегося в штаб.
– Первый раз после революции имею близкое дело с офицером. Будто и правильно во всем поступает, но не люблю его. Душа отвергает.
– Можно и без любви, – ответил Булат. – Лишь бы он честно работал. Слышал ты, что говорил в Казачке Боровой?
Готовясь к внезапной атаке, войска двигались по тихим улицам Нового Оскола без лишнего шума. Подымая густую пыль, пришлепывала по мостовой пехота. Гулко звенели тела и колеса орудий.
В пять утра 1-я бригада 42-й дивизии, по плану начдива наносившая вспомогательный удар, ринулась на переправу через Пески, и вдруг, встречая стрелковые цепи, забарабанил по настилу моста металлический град.
Главный удар должен был наносить отряд морской пехоты, подчиненный начальнику 42-й дивизии. Заскрипели ворота, калитки. Жители таскали изнемогавшим от зноя краснофлотцам ведра с холодной водой. Моряки с ранцами за спиной, в одних тельняшках, шутили с ново-оскольскими девчатами:
– Пойдем с нами на кадюков!
– Ну вас к богу, а ежели убьют?
– Сразу в рай угодишь!
– Ишь ты, умник выискался!
Знакомые моряки трясли Дындика за плечи, обнимали. Одни рассматривали его карабин, другие клинок, третьи, присев на корточки, щупали шпоры. Многие с восхищением гладили красавца дончака.
– Поедем с нами, Петро!
– Хоть сейчас, братишки, хоть сию минуту, – отвечал бывший черноморец. Подмигнув, серьезно добавил: – Нет, товарищи, а долг, дисциплина? Раз партия тебя поставила, так стой, не качайся.
Моряки, заняв исходную позицию, сбросили с себя ранцы. Порываясь вперед, стали высовываться из-за укрытий.
Командир отряда, с густой растительностью на скулах и подбородке, вынув изо рта тяжелую трубку, строго крикнул своим:
– Не выскакивать до команды!
Дрогнуло небо. Курсировавшие по линии бронеплощадки правым бортом открыли огонь по опушке рощи, захваченной пластунами-гундоровцами – пешими белоказаками.
Из флотской цепи вырвалось звонкое «ура-а-а!». Моряки шли густо. Не отрываясь от людей, с трубкой во рту, бросился к мосту командир-бородач. Рывком оглянулся на комиссара дивизии Борового, стоявшего невдалеке. С неразлучной трубкой в руке, на ходу подбадривал наступавших во весь рост людей:
– Краса и гордость революции – полундра! Вперед и только вперед…
У переправы бесились бородачи станичники:
– Эй вы, христопродавцы! Богоотступники!
– Царевы изменщики!
И вот навстречу черноморцам хлынул густой частокол казаков-бородачей.
– Узнаете нынче нашу станицу Гундоровскую!
Пьяная казачня рванулась вперед. Задние ряды давили на головных пластунов, и лишь каких-нибудь двадцать – тридцать штыков находили себе место в первой шеренге у входа на мост.
Моряки молча отбивали удары. Они видели перед собой посиневшие от злости лица, кровью налитые глаза.
Разъяренные станичники, закинув винтовки за спину, рванулись вперед. Сверкнули на солнце казачьи клинки. Но черноморцы, штурмовавшие в свое время Оберучева в Киеве, видали и не такое. Предводимые невозмутимым бородачом, бывшим минером, они с карабинами наперевес бросились навстречу гундоровцам. Один, другой, а вот и третий белогвардеец, выронив острые клинки, неуклюже падают под ноги моряков. Хмель и кулацкая ярость сделали свое черное дело: с рассеченной головой упал, накрыв собой сраженных врагов, командир. В его левой руке еще вздрагивала недокуренная трубка.
Уткнув подбородок в рукав окровавленной тельняшки, вниз лицом лежал среди донцов поспешивший на выручку другу комиссар. Очки его, поднявшись надо лбом, казалось, с печалью и удивлением смотрели на лужайку, на берег, на лес.
На смену павшим тут же встали новые вожаки, и черноморцы, подхлестываемые жаждой мести, с еще большей отвагой встретили натиск белоказаков.
«Ура» оборвалось. Умолкли бронеплощадки. Контратакующие пластуны с раскрытыми, пересохшими от жары ртами налетали на мост, но под встречными ударами матросов откатывались назад.
К Боровому подошел Дындик. Стукнул по-строевому каблуками, поднес руку к козырьку.
– Разрешите, товарищ политкомдив.
– Ну! – бросил нетерпеливо комиссар, следивший за боем моряков. – Говори, Петя.
– Товарищ комиссар, мои товарищи бьются в кровь, и у меня печенки не терпят…
– Ну и что же?
– Я кое-что придумал. Надо помочь ребятам…
– А эскадрон?
– Вы же сами говорили – имейте при себе постоянного заместителя. Там Твердохлеб.
– А что ты надумал? – спросил Боровой.
– Удар в тыл кадюкам! – И моряк изложил свой план, который тут же был одобрен комиссаром.
Дындик, откозыряв, подозвал стоявшего вдали со связкой гранат Пузыря. Товарищеский суд штабного эскадрона, разобрав дело, ограничился вынесением строгого выговора любителю чужого меда. Стараясь загладить вину и оправдать себя перед великодушными судьями, бывший каракутовец успел надоесть политкому эскадрона своими просьбами послать его на «рисковое дело».
– Значит, плавать умеешь? – спросил Дындик.
– Катеарически! Я уж вам сказал, товарищ политком… Всякий пузырь плавает, – ответил он, ухмыляясь.
– И нырять?
– Обратно то же самое. Это же сказка, вырасти на Донце и не уметь нырять.
– Тогда давай, Василий. – Моряк, расстегнув ремень, скинул робу.
Глядя на него, стал раздеваться и Пузырь.
Стоявший тут же Боровой, всматриваясь в лицо Пузыря, как бы невзначай заметил:
– А здорово вас кто-то разрисовал.
Полуобнаженный Дындик взял две гранаты в промасленные тряпки (чтоб сберечь капсюли от воды) и привязал их к ремню, надетому поверх кальсон. Желая выгородить смутившегося Пузыря, он, повернувшись к Боровому, сказал:
– Посылал я товарища Пузыря нарубить лозы для веников. Он и поцарапался в кустах.
На самом же деле охотник за медом накануне, разжегши порох у летки улья, чтоб разогнать пчел, не сумел все же уберечься от них. Раздраженные дерзким вторжением, они, напав на кавалериста, основательно искусали его незащищенное лицо.
Направившись к прибрежным камышам, Дындик, а вслед за ним Пузырь вошли в воду. Нырнув, они незаметно для казаков всплыли под мостом на другом берегу. Пловцы, вскарабкавшись по сваям, швырнули свои гранаты в гущу деникинцев. Мгновенно ринувшись в воду, невредимыми вернулись к своим. Батальон морской пехоты, воспользовавшись замешательством в рядах казаков, с криком «ура» бросился вперед.
Зашумели красноармейцы второй линии:
– Братишки взяли переправу!
– Ура! Ура! Ура!
– Наша взяла! Вперед, пехота!
– Куда вперед? Про фланок забыли? Обратно кавалерия обойдет!
– А эскадроны наши на что?
– Знаем барахольщиков! Через них погибать!
– Которых барахольщиков уже почистили малость…
– И начальство другое на што поставили!
– Крой смело, вперед!
– Вперед!
– Даешь кадюков!
– Страсть как много их там покосили, а все лезут, – покачал головой Кашкин.
– И наших, говорят, побито немало, – заявил Слива. – Ну и герои эти флотские!
– Звестно, побито, – загоревал Чмель, – люди мрут и нам дорогу трут…
– Видать, и нас сегодня сунут в горячее дело, – шумно вздохнул Слива.
– Ну и что же? – отозвался Кашкин. – Не век по сметане стрелять…
– Я к тому, Хрол, – продолжал Слива, – что все зависимо от командира… А мы нашего еще не видали в бою…
– Потерпи – увидишь, – отозвался Чмель.
– Эх, – закатил глаза Слива, – вот был командир Полтавчук – бывший партизан. Это который сдавал мне штабной эскадрон, – важно продолжал кавалерист. – Хоть десять, хоть двадцать будет казаков, пойдет биться. И не думайте, не шашкой. Он не кавалерийского племени. Известно, шахтерский хлопец – какой там кавалерист! В одной руке маузер, в другой – наган. Он, бывало, повсегда говорил: «Они у меня вот тут сидят». И на шею показывал. «Нет им от меня смертной пощады». Вот то был командир, – одним словом, герой. Тут приезжали разные комиссары, все больше партейные. Забрали его в Москву, будто в красный Генеральный штаб, учиться…
С криком «ура» устремились к переправе цепи 1-й бригады 42-й дивизии. Красноармейцы, стиснув винтовки в вытянутых над головами руках, погружались по грудь в воду.
От частых взрывов артиллерийских гранат опушка занятого казаками леса затянулась пороховым дымом.
С окраины Нового Оскола выступил странный обоз: тройка ломовых битюгов, волоча вереницу сцепленных и раскачивавшихся на ходу подвод, пересекла русло реки. Бойцы, взвод за взводом, передвигались по импровизированному мосту из телег, нагруженных для устойчивости булыжником. Пулеметчик с тяжелым «максимом» на плечах споткнулся. Один миг – и боец, пытавшийся удержать драгоценную ношу, вместе с нею очутился в реке. Сзади, шлепая по воде, захлестнувшей новую переправу, напирали густые скопления атакующих, среди которых с винтовками в руках находились и работники политотдела дивизии и курсанты дивпартшколы.
На берегу остановилась Мария Коваль. Расстегнув ворот гимнастерки и прижав локтем винтовку к боку, она вытирала платком мокрые от пота шею, лицо.
– Здоров, Леша! – крикнула Мария, заметив Булата.
– Здравствуй, Маруся. Живем?
– Живем! А настроеньице у братвы, должна я тебе сказать, хоть валяй до самого Ростова. Эх, Леша, в хорошее мы с тобой время живем!..
Застрочил казачий пулемет. Клюя землю, завизжали вокруг Марии рикошетирующие пули.
– Прощай, парень! Смотри, будь молодцом!
Мария Коваль нагнала стрелковую цепь. Через минуту она уже ничем не выделялась среди сотен торопливых фигур атакующих.
16Чмель, прислонив драгунскую винтовку к плетеному забору, уселся на одной из колод, сваленных у штабного двора. Снял сапог. Вооружившись бритвой со щербатым лезвием, с насупленными бровями, сосредоточенный, отхватил ярко расшитый край портянки.
– Никак, борода, метишь сменить своих петухов на крынку сметаны или на кисет махры? На кой ляд ты перевел портянки? Таких красных петухов и срезал! В них-то весь форс!
– Это, Василий, не вопрос, што петухи красные. Вопрос такой, што неохота через них пропадать.
– Как это пропадать? – удивился Пузырь.
– Видишь ли, браток, оно уж звесно: по чужую башку идти – свою нести. Не станови врага за овечку, понимай, што он волк. Идешь в бой, не на прогулку! Всякий может получиться оборот. Знаешь, какие кони нагонистые у казака. Ешо он тебя не сцапал, а твои сапоги уже держит в своих руках. На полном скаку, подлец, срывает. Особенно как мои – вытяжки, натуральные юхтовые, да. Он хоть взутый, хоть разутый, а ничего не хотит понимать. Поначалу он целится на твои ноги, а потом уж на башку.
– Ну, а онучи твои с петухами при чем?
– В них-то, чудак, вся причина. Увидит он петухов и сразу взбесится. Скажет: «Грабитель шуровал по мужицким сундукам».
– Неужто ему так жаль лапотника?
– Где там, браток! Он просто не терпит конкуренции!
– Значит, рыбак рыбака душит исподтишка, – рассмеялся Пузырь.
– Тебе это, Васька, виднее, а мне через тех петухов, говорю, погибать неохота, хоть и не брал я их у мужика. Мне их поднесла славная баба. И не какая-нибудь, а сама начальница Коваль.
– Никак ты ей, борода, полюбился?
– Дурья твоя голова, Васька. Соображай: на то она и баба с понятием, натуральная партейка, штоб пожалеть нашего брата.
– А видать, Чмель, ты свою голову высоко ценишь: боишься ее потерять! Катеарически!
– Вижу, чудило, на макушке у тебя густо, а под ней пусто. Голова не нога, культяпкой не заменишь. Берег я ее и беречь буду. Я не из твоей шалой породы.
– Откудова ты понимаешь, что моя порода шалая?
– А помнишь, как наш Дындик вытряхнул тебя из френчика? Как повернулся ты к людям спиной, я хоть и слабограмотный, а прочитал: на одной лопатке у тебя значится «наша жизнь», а на другой – «пустяк». Где это тебя так угораздило?
– Где, любопытствуешь? Точного адреса не скажу, только приблизительно. Было это в Харькове, на Холодной горе. Одна тепленькая артель дулась в очко, и меня поманило, а не на что. Двинул я в банк свою спину. И, как сам зараз понимаешь, получился перебор. То, что вычитал на моих крыльцах, еще туды-сюды. Иные так тебя разделают, что хотя муж и жена одна сатана, а и перед ней, перед своей бабой, значит, и то оголиться совестно.
– Да, – вздохнул Чмель, – совесть, она хотя и беззуба, а достает и сквозь шубу. А воопче, я тебе скажу, Василий, – закончил по-философски Чмель, – рыба берет в глубину, птица в высоту, а человеку нужно и то и другое…
Под забором, томясь в ожидании боя, какой-то боец мурлыкал под нос:
В мене жінка рябувата,
І на спині красна лата.
Ой Лазарю, Лазарю, Лазарю!
Вона ззаду горбик має
І на ногу налягає…
– Вот я с маху птицю сострелю, – хвалился в другой группе бойцов Слива.
– Верю всякому зверю, а тебе никогда, – подмигнул Дындик. – Ты, касатик, себя стрелком не станови. А вот покажешь на деле, как сшибешься с казаком. И промежду прочим, по обстановке насчет стрельбы сегодня разговор не предвидится. Больше насчет секим башка.
Вернувшийся с позиции Боровой спешился на окраине Нового Оскола, где Парусов с работниками полевого штаба ожидал начдива, застрявшего у переправ. Парусов, развернув перед комиссаром карту, сверкая обручальным кольцом, водил по ней пальцем.
– Думаю, что надо бросить дивизион Ромашки вплавь через Оскол, а наш штабной эскадрон через Холки на Голубино. Там он прикроет фланг дивизии.
Явился в штаб, интересуясь обстановкой на фронте, и Булат.
– А не лучше ли, – предложил Боровой, – объединить обе кавалерийские части под командой, ну, скажем, Ракиты-Ракитянского, он все же кавалерист, и у него опыта больше, и двинуть их в обход леса через те же Холки и Голубино?
– Да, кулаком будет лучше, – не сдержался Алексей, так ему понравился план комиссара дивизии.
Парусов рассмеялся. Посмотрел на Булата.
– Что вы понимаете, молодой человек? Имеете ли вы опыт империалистической войны и давно ли вы в кавалерии?
– Я не сомневаюсь, что вы умеете смеяться, – вспыхнув, отрезал Алексей, – да и смеяться надо к месту и ко времени.
– Ну, ну, тише, петух, – Боровой, всячески опекая Парусова, занятого сложной работой по руководству операцией, примиряюще положил руку на плечо Алексея.
– По коням! – зашумел возле своих эскадронов Ромашка.
И в ответ понеслось – «по коням», «по коням».
– Справа по три – шагом марш!
Улицы опустели. Тройка за тройкой, молча, без песен, тронулись из города кавалеристы. Дивизион, пользуясь густым кустарником, как заслоном, остановился у самой реки. Кони, вытягивая морды, грызли сочную кору молодого краснотала. Ромашка созвал командный состав.
Где-то находился брод, и его во что бы то ни стало надо было разыскать. Булат предложил свой план и тут же, с одобрения командира, приступил к его исполнению.
Выскочив из ивняка, Алексей помчался по лугу параллельно реке. Три красноармейца, изображая погоню и прижимая к плечу винтовки, посылали ему вслед пулю за пулей.
Белые прекратили стрельбы. Ничего еще не понимая, насторожились.
Алексей заметался вдоль реки, то направляя в ее тихие воды своего иноходца, то возвращаясь назад.
– Что слу-чи-лось? Что слу-чи-лось? – складывая руки у рта, кричали с другого берега гундоровцы.
– От красных бегу!
– Скорей сюды! Сто саженей отсюдова – брод. От березы прямо на красную глину! От березы на красную глину!.. – орали деникинцы.
Алексей пришпорил коня. Проскочив саженей двадцать, круто повернул в сторону. Обманутые беляки открыли огонь по Булату, но он уже скрылся в зарослях густого кустарника.
Ромашка, выслушав сообщение своего комиссара, направился вслед за ним вместе с дивизионом к реке. Алексей, захватив с собой двух всадников с ручными пулеметами, выскочив из кустов, устремился к броду. Наибольшую опасность представлял собой открытый, простреливаемый беляками откос. Но за ним, маня к себе, отчетливо выделялся красноватым грунтом противоположный некрутой берег.
Минутами, когда пули взвизгивали возле ушей, Алексею хотелось спрыгнуть с коня, броситься в реку. Но вспыхивало в голове доброе напутствие начальника политотдела дивизии: «Леша, будь молодцом».
Рядом, прижав к груди ручной пулемет, на своем тяжелом коне брел по воде Твердохлеб. Раненый конь арсенальца оступился, но устоял на ногах.
– Что, что с тобой? – подгоняя свою щуплую лошадку, забеспокоился Иткинс.
– Ничего страшного, Лева, трохи зацепило коняку, – ответил Твердохлеб.
– Бери моего, Гаврила Петрович.
– Посередь броду коня не меняют, не знаешь, чи шо? До берега как-нибудь притопаю.
Оба политработника – Твердохлеб и Иткинс – все время держались вместе. Невзрачный и несколько робкий с людьми бывший позументщик льнул к сильному и рослому арсенальцу. И Твердохлеб, не спуская глаз с товарища, как бы заслонял его от напастей и бед.
Фыркая, смело плыли вперед кони. Рядом, уцепившись за их гривы, переправлялись бойцы. Солнце садилось. Потемнела река. Всадники штабного эскадрона не отставали от людей Ромашки, вслед за Алексеем проникших бродом на вражеский берег. Дындик с горящими глазами скакал впереди.
Спокойно, словно на прогулке, двигался во главе своих людей Ракита-Ракитянский.
– Командир-товарищ, а ну веселей, веселей!.. – подстегнул его Дындик.
Бывший гусар поморщился. Хотя и ни один боец не мог упрекнуть его в трусости, но он чувствовал, что именно Дындик находился там, где было его, командира, место.
Заговорил гундоровский «максимка», и казалось, что кто-то сильной рукой трясет дубовые ветви.
Ромашка с обнаженным клинком, с криком «ура» увлек дивизион за собой. Гайцев, возглавлявший взвод бывших «чертей», не отставал, готовый в любую минуту прийти со своим клинком на помощь слишком ретивому командиру.
Где-то слева, у моряков, и еще левее, у пехотной бригады, как тысячекратное эхо, взорвалось «ура». Ударная группа 42-й дивизии, воспользовавшись маневром сводного кавалерийского отряда, сплошными цепями двинулась вперед.
Но… вдруг дозоры забили тревогу. Ромашка с Алексеем направились к наблюдательному пункту.
В просвете между лесом и хуторами открывался вид на Голубино. По несжатому полю, сразу за селом, отходила редкая кавалерийская цепь Гайцева, прикрывавшая открытый фланг атакующих. Из-за выступа далекого леса выплыла густая кавалерийская лава. Вслед за ней, чуть заметная в сгустившихся сумерках, показалась бесконечная колонна деникинских всадников.
Дивизион Ромашки, хотя и усиленный штабным эскадроном, не мог тягаться с многочисленной конницей врага. Но зато пулеметы и спешенные бойцы наспех сколоченного кавалерийского отряда, создав огневую завесу, срывали одну за другой атаки казачьей конницы.
Ракита-Ракитянский, наблюдая за боем с опушки рощи, служившей укрытием для коноводов, согнулся над полевой книжкой. Торопливо набросал донесение и, вызвав вестового, велел ему ехать в штадив. Дындик, только что вернувшийся из цепи, остановил ординарца. Взял из его рук документ, развернул.
– Что за новости? – уставился он на командира. – А где подпись политкома?
– Это донесение, – ответил, смутившись, Ракита-Ракитянский.
Дындик прочел первую фразу и протянул бумагу ее автору.
– Читай, только без пропуска.
Откашлявшись и переминаясь с ноги на ногу, Ракита-Ракитянский начал:
– «Вверенный мне штабной эскадрон ведет жесточайший бой с превосходящими силами казачьей конницы. Эскадрон, предупреждая инициативу врага и пренебрегая массированным огнем его пулеметов и артиллерии, неоднократно бросался в конные атаки. Много деникинцев порублено. Пленных нет. Наши потери – трое раненых. Продолжаем теснить врага в исходное положение. Особую отвагу, воодушевляя своим примером бойцов, проявил политком эскадрона товарищ Дындик».
– Накатал наобум лазаря. Ну и брехня, – разозлился Дындик. Схватив донесение, порвал его на куски. – Нужно было добавить: «Комэска Ракита-Ракитянский лично вел эскадрон в атаку».
– Что ж, – ухмыльнулся бывший гусар, – нынче, политком, настрочим про вас, э, завтра про меня.
– А раньше? Ну и ловок же ты, плут! Вот чем вздумал меня купить.
– Зачем купить? У меня тоже голова на плечах. Кое-что соображаю. Вот, Петр Мефодьевич, смотрите – этот Булат помоложе вас и старой армии не нюхал, а комиссар дивизиона! Старше вас чином! Я о вас хлопочу!
– Я на реи не стремлюсь, мне и на палубе не плохо. А касаемо Алексея, то скажу тебе – мы с тобой за год того не читали, что он за месяц.
– Зачем кипятиться? Разве плохо получить благодарность в приказе? Что мы, не подвергаем себя опасности, э, не рискуем?
– Эх ты, военспец! Что с тобой говорить? Ты, слыхать было, и своему царю-батюшке так служил. Люди вшей кормили в окопах, а ты по Америкам разгуливал. Скажу тебе одно: вот тут, в кустах, риск не очень-то большой. Доставай лучше псалтырь и пиши все, как было и как есть. Ничего не убавляй и не прибавляй. А кто нынче отличился – это красноармейцы Бойко и Зубило. И без моей подписи ничего не посылай. Запомни это, а то худо будет.
Фланг 42-й дивизии стремительно охватывала вражеская кавалерия. Роль ударного кулака у белого командования все еще играла казачья конница, которой начдив 42-й мог пока противопоставить лишь незначительные, на ходу сколоченные слабенькие отряды всадников.
Но в этом новооскольском бою советская пехота, заметив вражескую конницу на флангах, не поддалась панике, как это бывало еще недавно во время майских боев в Донбассе. Каждый красноармеец уже твердо знал, что казак не так страшен, как его малюют.
Карьером понеслись ординарцы. Спустя час красноармейские полки и моряки, измотанные тяжелым боем и контратаками гундоровцев, отходили назад, чтобы прочно залечь впереди переправы. Там, у опушки леса, только что отданной белякам, они оставили своих лучших друзей.
Однако врагу, избалованному летними победами, здесь, на Осколе, показали, что прошла пора легких успехов! И кровь, и жертвы, и гибель лучших бойцов Красной Армии, и отход к переправе, несмотря на всю его тяжесть, бесценным грузом легли на чашу весов. Во всем этом уже чувствовался привкус будущих побед.
Дивизион Ромашки, усиленный эскадроном Ракиты-Ракитянского, широкой рысью бросился к Голубино, чтобы своим упорством и отвагой сдержать новый натиск врага.
