Текст книги "Иди и не греши. Сборник (СИ)"

Автор книги: Игорь Винниченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)

3

Его допрашивал инспектор дорожной милиции, немолодой и усталый капитан, который внимательно выслушал все изложенные Димой факты, но отмел все его соображения, как усложнение ситуации. Появление каких-то типов, напугавших Валерию в вагоне-ресторане, не вызвало у него надлежащего интереса, особенно после того, как Дима напомнил, что и сама Валерия назвала их не более, как конкурентами. Сам Дима, видевший ее испуг, не был столь доверчив к словам девушки, но капитан был непреклонен. Рассказ о начальнике, который ехал в том же поезде, тоже не задел воображение следователя, потому что он посчитал это придумкой девушки.

– Подумайте сами, – говорил он Диме. – Какой начальник откажется делить купе с молодой и, как вы сами говорите, обаятельной секретаршей?

– Она была экспертом, – напомнил Дима.

– Это неважно.

– Куда же она пошла?

Он улыбнулся и развел руками.

– Этот вопрос мог бы нас интересовать, – рассуждал он, – если бы не было простого и ясного объяснения случившегося. Девушку ограбили, вот и все.

– А чемоданчик? – вспомнил Дима.

– Вот именно, – кивнул инспектор. – Чемоданчик и взяли. Не знаю, что там было, может, деньги, а может, и нет. Знаете, сколько у нас ограблений по поездам?

Дима понял, что инспектор спешит поскорее сформулировать суть преступления, и его мало интересует раскрытие совершившегося убийства. Вероятно, он хотел свалить все дело на коллегу, который занимался ограблениями в поездах этого направления.

Дима подписал протокол, распрощался и покинул вокзальное отделение милиции, где его, собственно, и допрашивали.

Монастырский микроавтобус стоял на привокзальной площади, и водитель Андрей терпеливо его дожидался. Вещи уже находились в автобусе, и, как только Дима сел, они сразу же и тронулись.

– Так чего там такое случилось, отец? – спросил Андрей с интересом.

В монастыре он был наемным работником, проживал в селе Ксенофонтове с семьей, но славился богобоязненностью и потому всех монастырских величал отцами независимо от сана.

– Убийство, – сказал Дима. – Девушку убили. Со мной в купе ехала.

Андрей присвистнул и перекрестился.

– Покой, Господи, душу невинно убиенныя рабы Твоея, – произнес он нараспев, чуть подражая панихидному возгласу. – За что ее, отец?

– Не знаю, – сказал Дима. – Скорее всего, корысти ради.

– Ну да, ну да, – со вздохом закивал головой Андрей. – А как же… Последние времена, как говорит отец Феодосий.

Всю дорогу молчаливый Дима не мог избавиться от мыслей об убийстве. Девушка, так раздражавшая его вначале своей словоохотливостью, теперь казалась ему беззащитной жертвой, убийство которой было преступлением против человечности. Он не мог понять, почему не появился ее начальник, который не мог не слышать об убийстве. Весь поезд знал об этом, по радио предлагали всем свидетелям прийти и дать показания. Но начальник так и не появился. Не появились и те двое, кого Дима видел в ресторане, хотя и они девушку знали. Или не хотели попадать под подозрение, или, что тоже вполне вероятно, сами были в этом замешаны. Наконец, не давал покоя Диме и найденный им клочок визитной карточки. Он пытался понять, почему он так и не отдал этот клочок, явную улику, в руки официальных следственных органов. То ли защищал честь монастыря, то ли опасался, что таким образом и сам попадет под подозрение? Во всяком случае, и сама Валерия говорила о Ксенофонтове.

Андрей, сидевший за рулем, тоже почтительно помалкивал, но время от времени задавал все же вопросы и о книгах, привезенных Димой, и о московских новостях. Сам никогда не бывавший дальше областного центра, он имел о московской жизни весьма смутное представление. Он не мог понять, почему Дима, побывав в Москве, ни разу не был на заседаниях Государственной Думы, не встречался со Святейшим Патриархом и не обедал в ресторане «Седьмое небо» на Останкинской телебашне. Он был уверен, что все это доступно для любого жителя Москвы.

На расспросы Димы о монастырских новостях он сообщил, что кобыла Оказия родила наконец жеребца, что отец Галактион, монастырский келарь, опять попался на пьянке и бил поклоны на трапезе, а отец Елиазар собрался в отпуск на Афон. Нашлись какие-то его духовные чада, ныне выехавшие на постоянное жительство в Грецию, вот они его и зазывали.

Ксенофонтов монастырь, или, как он официально именовался, Богородицерождественская Ксенофонтова пустынь, располагался в ложбине, на берегу небольшой речушки, именуемой Мокша. Основан монастырь был еще в XVI веке, когда на молитвенный подвиг отшельника Ксенофонта стали собираться ученики. Сам Ксенофонт был из числа учеников знаменитого Нила Сорского, вождя нестяжателей, и может именно потому так и не был никогда всероссийски канонизирован. Ведь нестяжателей церковные власти на Руси не очень-то любили. Монастырь славился свершениями местного значения, и потому преподобный Ксенофонт считался местночтимым святым. После революции монастырь, как и многие другие, был закрыт, здесь размещали колхозные мастерские, складские помещения, даже одно время здесь пытались устроить пересыльную тюрьму. Во времена послевоенного потепления монастырь открыть не успели, и возрождение его началось только в перестроечный период. Сначала открыли Малый собор для сельских прихожан, потом стали молиться перед мощами преподобного Ксенофонта в полуразрушенном Большом соборе Рождества Пресвятой Богородицы, собрали монашескую общину и уже в самое последнее время утвердили наконец монастырский устав. Половина монастыря еще была занята жилыми помещениями, тут же была сельская школа и склад, но в перспективе предполагалось, что все это отойдет монастырю. Во всяком случае, школу монахи уже плотно брали под свою опеку. Помимо закона Божьего насельники пустыни преподавали в школе историю, литературу, математику и даже астрономию. Директор школы это только приветствовал, потому что испытывал острый дефицит кадров, но чиновничьи лица из районного отдела народного образования все это решительно пытались пресечь под предлогом нарушения закона об отделении церкви от государства. Пока не был принят на этот счет новый закон, монахи решили преподавать в школе бесплатно и неофициально, и это устраивало всех, и монахов с их нестяжательными устремлениями, и директора с его скудным фондом заработной платы, и тем более родителей, чьи дети работали и кормились при монастыре, снимая с семьи тем самым немало забот. Сам Дима Никитский преподавал в школе литературу и историю и при этом читал лекции учителям по библейской теме.

Дима Никитский, появившийся при монастыре еще года два назад, до сих пор монахом не был, хотя в пределах обители он облачался в подрясник, носил на голове скуфью, а на левой руке – четки. Был он в числе первых советников отца-наместника, игумена Дионисия, ведал монастырской библиотекой и пытался составить летопись монастыря. Многие его уважали, но были и завистники, тем более, что его нерешительность в окончательном выборе духовной стези раздражала многих. Единственно близость к отцу-наместнику часто спасала его от нападок и оскорблений некоторых не в меру дерзновенных братьев.

В монастырь въезжали через нижние, рабочие, ворота, и стоявший там послушник Прохор, верный почитатель Димы, радостно его приветствовал. Дима для такого случая выбрался из микроавтобуса и расцеловался с Прохором.

– Спаси тебя Господи, отец, – радостно говорил тот. – Я уж заждался. Намедни Григорий опять на тебя хулу возводил, Леонтий с ним чуть не подрался.

– Ну вот, встретил, – усмехнулся Дима. – Так, может, мне и приезжать не следовало, а?

– Как же, не следовало, – удивился Прохор. – А пустынь этим фарисеям отдавать, так, что ли?

Эта внутренняя гражданская война, ведшаяся в монастыре едва ли не со дня его нового открытия, никогда Диму не радовала, и он сам часто пытался ее прекратить. Он и на колени падал перед врагами своими, и целовался с ними, и каялся за несовершенное им зло, но они были убеждены, что и сам Дима, и все его окружение, раздражающее их стремлением к образованию, являлись тайными врагами церкви и потому даже находиться в святом месте не имели права.

Дима поздоровался и с бригадиром Алексеем, человеком хоть и из противоположного лагеря, но осторожного и потому своих взглядов не высказывающего. Тот тоже при своих пятидесяти годах с лишним числился в послушниках, но его стремлению к сану и монашескому подвигу мешали не внутренние сомнения, как в случае с Димой, а нередкие случаи пьянства и легкомысленных похождений с женщинами. По просьбе Димы, бригадир выделил ему троих паломников, работавших на хозяйственном дворе, и те пошли с библиотекарем разгружать привезенные книги. Только после этого Дима отправился доложиться к отцу-наместнику. Время шло уже к вечеру, отец Дионисий должен был собираться к вечерне, и потому разговор не мог быть долгим.

– Вернулся, путешественник, – поприветствовал его наместник, благословляя. – Как дело справил?

– Спаси Господи, все в порядке, отче, – склонил голову Дима. – Но есть и непорядок.

И он коротко рассказал про убийство девушки в поезде. Отец-наместник выслушал его внимательно, но в конце чуть недоуменно спросил:

– А нас это каким боком касается?

– Она ехала в Ксенофонтово, – пояснил Дима. – Была специалистом по антиквариату.

– И что? – уже заинтересованно спросил игумен.

– Еще вот что, – сказал Дима и подал ему клочок визитки, найденной в руке убитой. – Вот это я нашел в ее сжатом кулаке. То есть, другую часть у нее вырвали из руки перед смертью.

Игумен взял клочок в руки, и брови его поползли вверх.

– Визитка из нашего монастыря? – переспросил он изумленно.

– Как видишь, – сказал Дима.

С наместником он был на «ты» не только потому, что тот был младше его годами, но и потому, что знал его с тех времен, когда тот еще был молодым прихожанином одного из подмосковных храмов. Именно по совету Димы молодой монах Дионисий приехал в это село поднимать монастырь, так что связывало их многое.

– Чья? – спросил игумен.

– Я тоже хотел бы это знать, – сказал Дима. – Потому что это говорит о том, что убитая девушка ехала именно к этому человеку. Кто из наших отцов имеет подобные визитки?

– Я имею, – признался Дионисий. – Надеюсь, ты меня не подозреваешь?

Дима улыбнулся.

– Меньше, чем других. Я твою карточку знаю, там всяких вензелей наворочено, ее не спутаешь. Нет, это визитка кого-то из наших отцов.

– Я знаю, у эконома есть визитка, – вспомнил Дионисий. – У благочинного. Даже у регента нашего есть, я сам видел.

– Значит, к кому-то из них ехала девушка, эксперт по антиквариату, с тем чтобы познакомиться с уникальными вещами, – сказал Дима.

– Ты думаешь, – уточнил игумен, – это повторяется история с кладом Гонсалеса?

– Для этого есть основания, – сказал Дима. – Мы решили, что клад изъят давно, но, может быть, все это и не так. Может, его нашли совсем недавно, и теперь прощупывают возможность реализовать.

– Тогда его должен был найти кто-то из тех, кто помогал нам в поисках?

– Или мешал нам, – добавил Дима.

Игумен покачал головой.

– Ну ты, старец, опять загибаешь…

– Это тебе решать, отче, – сказал Дима, пожав плечами. – Только мне кажется, эта история нам еще аукнется. Я понимаю, что тебе не до этого.

– Еще как не до этого, – сказал Дионисий. – Ты бы знал, какие тучи над нами сгустились…

– В епархии? – спросил Дима.

Игумен кивнул.

– Только никому ни слова, – попросил он. – Секретарь владыки Геронтия, архимандрит Фотий, хочет оптимизировать духовные структуры епархии. Знаешь, что это такое?

– Звучит неприятно, – сказал Дима.

– Просто хочет вместо пяти небольших монастырей сделать три больших. А поскольку я считался ставленником прежнего секретаря, то Ксенофонтов монастырь рассматривается на сокращение в числе первых. Он даже выразил сомнение в канонизации преподобного.

– Ну, это мы преодолеем, – обнадежил Дима. – Я же тебе говорил, я нашел запись о канонизации в нашей летописи. Тут все законно. А вот насчет оптимизации, это да!.. Это звучит в духе эпохи.

– Тебе смешно, – сказал Дионисий, уже поглядывая на большие напольные часы, где стрелки перешли за шесть, что означало, что служба в храме уже началась. – А мне с ним разбираться. Он, между прочим, из питерской академии, а я из московской. Распря неминуема.

– Помнишь, как Ксенофонта погнали из монастыря, – напомнил ему Дима эпизод из жития преподобного Ксенофонта. – Что он на это сказал.

Игумен улыбнулся и вздохнул.

– Ну да, конечно. «Так мне, окаянному, и надо за мои грехи».

– Золотые ведь слова, а? – сказал Дима.

Игумен кивнул.

– Так что нам делать с этой визиткой? – спросил он. – Хочешь опять розыски затеять, да?

– Хочу, – подтвердил Дима. – Попомни мое слово, но тут опять про клад Гонсалеса дело начинается.

– Никак успокоиться не можешь, – усмехнулся Дионисий. – Ну, ладно, иди пока отдыхай с дороги, а завтра мы этот вопрос решим. Ты ведь не торопишься, я надеюсь?

– Уж потерплю, – кивнул Дима. – Благослови, отче.

4

Алехандро Хуан Гонсалес появился в монастыре больше года назад, проявив особый интерес к дореволюционной истории обители. Собственно, на этом они и познакомились с Димой, потому что надоедливый иностранец сразу был сплавлен на образованного монастырского библиотекаря. Выяснилось, что, будучи по отцу Гонсалесом, по матери он принадлежал к роду русских эмигрантов Восторговых, и один из предков нынешнего Гонсалеса был когда-то наместником Ксенофонтовой пустыни. Библиотекарь Дима, занимавшийся историческими изысканиями, нашел предка Алехандро в документах предреволюционной эпохи, обнаруженных совсем недавно в областном архиве и не без стараний Димы возвращенных монастырю. Действительно, игумен Елевферий, бывший наместником монастыря в период с 1909 по 1922 годы, носил фамилию Восторгов, и по этому поводу нынешним наместником Дионисием была отслужена поминальная служба с панихидой, на которой эмоциональный аргентинец плакал, как младенец. Погребен бывший игумен был на чужбине, где-то в Аргентине, но память о родной земле хранил до самых последних дней. Впрочем, сам Алехандро со своим дальним родственником знаком не был, потому что родился уже после его смерти, но много был наслышан от матери. Его воодушевление от посещения земли предков дошло до того, что, сам крещеный в католическом обряде и испытывающий очень умеренное религиозное рвение, он вдруг воспылал непременным желанием принять крещение в православную веру, дабы тем подтвердить свою преемственность от славянских корней. Ну а поскольку католиков в православие не перекрещивают, то он ограничился исповедью у отца Феодосия и причастием Святых Тайн, что по сути и являлось моментом православной инициации католиков.

Обретя, наконец, достойную духовную основу, Алехандро однажды обратился к Диме с неожиданным вопросом, может ли он рассчитывать на какую-то форму благодарности от российского правительства, если найдет на территории монастыря клад. Дима не был специалистом в этом вопросе, но о двадцатипятипроцентном вознаграждении что-то слышал, как и все. Тогда Алехандро признался, что приехал в Ксенофонтово с тем, чтобы найти здесь давно упрятанные ценности. Поначалу его намерения были самыми меркантильными, все найти и с этим уехать, но, испытав целый ряд духовных потрясений, он понял, что должен все отдать церкви. Речь шла о том, что в трудные годы гражданской войны некий профессор Московского университета Аристарх Дмитриевич Консовский, известный историк и археолог, вывез из Москвы в Северогорск свою коллекцию античных монет, где среди прочих были экземпляры уникальные. Во время страшных репрессий после Ярославского мятежа профессор Консовский прятался в Ксенофонтовом монастыре, и ему пришло в голову решение спрятать коллекцию здесь, у игумена Елевферия. У того на примете было надежное убежище, на том и порешили. Через некоторое время профессор был вынужден уехать из монастыря, а в начале двадцатых он был выслан за границу. Сам игумен после того, как монастырь был закрыт, отсидел три года на Соловках, а потом нашел возможность выехать за границу, где уже поселился его брат с семьей. После долгих скитаний они осели в Аргентине, где игумен Елевферий даже поднял православную церковь. Там и служил до самой смерти. Ему было известно, что профессор Консовский умер в Берлине в двадцатые годы, и потому единственным, кому что-либо было известно о коллекции монет, остался он, игумен Елевферий. Он считал, что коллекция принадлежит России, но под Россией понимал самодержавное монархическое государство и завещал своим потомкам известить официальные лица о коллекции лишь после того, как на престол вновь взойдет представитель августейшей фамилии Романовых. В поколении, к которому принадлежал Алехандро, предрассудки монархизма выветрились, и потому, зная о коллекции от матери, Алехандро приехал отнюдь не для того, чтобы все возвращать государству. Но под влиянием монастырской молитвы он на глазах переродился, или думал, что переродился, и потому изложил все секреты Диме Никитскому и наместнику Дионисию.

Оказалось, он уже даже провел консультации со специалистами, которые что-то знали о дореволюционной коллекции Консовского. В свое время она была выставлена на нумизматической выставке в Париже и произвела сенсацию. Некоторые монеты из скифских могильников являлись просто открытием. Профессор Консовский берег коллекцию для того, чтобы оставить ее университету, но после социальных бурь его намерения не могли не перемениться. В общем, нынешняя цена коллекции, если она сохранилась в прежнем составе, могла доходить до пяти – шести миллионов долларов. Дима с Дионисием сразу прикинули, что четвертая часть от этой суммы может резко ускорить процесс восстановления монастыря, и потому на некоторое время вокруг этой коллекции и таинственного захоронения ее вращалась вся жизнь обители, что не могло не внести в их жизнь массу страстных и смущающих мотивов. После долгих и упорных трудов таинственное захоронение все же было найдено, но там, кроме описи коллекции профессора Консовского, ничего не оказалось. Кто-то их опередил, и они тогда решили, что это произошло не менее, чем лет за двадцать до начала их поисков. В конце концов, вспомнили они, у профессора Консовского тоже оставались родственники, и они могли проявить инициативу в свое время. Алехандро Гонсалес итогом поисков был очень расстроен, и только беседа со старцем Феодосием утешила его, и он уехал на родину умиротворенным. До сих пор он слал письма с поздравлениями к праздникам, иногда, правда, путая календарный стиль, и обещал приехать с матерью на место духовного подвига их славного предка. Он даже поговаривал о перезахоронении прадеда, и со стороны отца Дионисия это встречало лишь полное одобрение.

Дима потом и сам провел консультации со специалистами по поводу ценности утерянной коллекции. Монеты Консовского до сих пор оставались в некоторых международных каталогах, и цена на них поднялась очень высоко. Отдельные монеты периода римской империи тянули под полмиллиона долларов. Вся коллекция уже поднялась до пятнадцати миллионов, но ни одна из монет на рынках не появлялась, и это заставляло думать, что если коллекцию и нашли, то реализовывать ее не торопились.

Страсти вокруг клада Гонсалеса еще долго не утихали, даже после того, как сам Гонсалес уехал и поиски прекратились. В епархии поначалу восприняли всю эту суету с энтузиазмом, в надежде обрести средства, которых так всегда не хватало, но, когда все кончилось неудачей, там резко поменяли оценку происходящего и стали попрекать отца Дионисия за нездоровые и суетные настроения в монашеской обители. Эти обвинения были тем более обидны, что основатель монастыря, преподобный Ксенофонт, в свое время принадлежал к твердым нестяжателям. Он считал, что монастырь должен нищенствовать, и все средства, а порой и немалые, поступавшие к нему от доброхотов, он немедленно раздавал нищим и нуждающимся. Выходило так, что своей суетой наместник позорил память основателя. В общем, шум от этого еще стоял долго.

У самого Димы Никитского та история оставила острое чувство досады за бестолково проведенное время. Он прекрасно сознавал, что Ксенофонтов монастырь не может быть местом корыстолюбивых метаний, и занимался поисками в силу послушания. Его тоже время от времени захватывал азарт, и тем более досадно было о нем вспоминать в конце, когда все закончилось неудачей. Ему было жаль стараний и самого Гонсалеса, который ему в общем-то нравился, и отца Дионисия, в котором сквозь монашеское обличье пробился азартный игрок, и всех остальных, кто проявил столько усердия в поисках, а еще больше самого себя, который не нашел убедительных аргументов не только для того, чтоб вразумить ближних, но хотя бы самому вразумиться вовремя.

Так что теперь он настолько же хотел забыть обо всей этой давно прошедшей истории, насколько хотел довести прерванное расследование до конца. С этими сомнениями Дима и отправился к своему духовнику, старцу Феодосию.

Игумен Феодосий был уже в преклонном возрасте, и одолевали его многие болезни, но он по-прежнему представлял собою твердыню духа и образ подлинно христианской любви. Внешне он чем-то походил на сказочного доктора Айболита, седенькая бородка, очки, забавная полнота и восторженное любвеобилие. Ко всем он относился как любящий отец к нашалившим детям, всех именовал «миленькими», всех ласково журил, но его вразумления пронимали даже самые закоренелые во грехе души. В свое время старец был приходским священником, была у него и матушка, и дети, и еще в пятидесятые годы он прославился в Подмосковье своими проповедями, так что к нему съезжались люди с самых дальних концов. Власти нашли в этом какой-то криминал, и батюшку посадили на пять лет за антисоветскую агитацию, но, как рассказывали очевидцы, даже в лагере отношение к батюшке было самое почтительное, и на Пасху начальник выпускал его за пределы лагерной зоны, чтобы тот мог вволю попеть пасхальные песнопения. Но в это время в Подмосковье бандиты ограбили батюшкин дом, избив при этом матушку до того, что она через месяц уже скончалась в больнице. Сын его, хоть и был изгнан из семинарии после того, как батюшку посадили, но каким-то образом получил сан и служил диаконом во Владимирской епархии, а дочь после смерти матери ушла в монастырь. Так и вернулся батюшка после отсидки в опустевший дом, и решение о принятии пострига было для него практически безвариантным. Долгое время он подвизался в одном из украинских монастырей, прославившись там прозорливостью и проникновенной духовностью, но после того, как на Украине начали возобладать тенденции самостийности, батюшка был вынужден возвратиться в Россию. Многие прославленные монастыри звали его к себе в духовники, но батюшка избрал для себя именно Ксенофонтов монастырь близ Северогорска, видимо, надеясь здесь, вдали от столиц, обрести некоторый покой на старости. Не тут-то было, и сюда к нему ехали верные чада со всех концов бывшего Союза, так что известность провинциальной обители вызывала даже зависть у некоторых окружающих. Но владыка слишком благоволил к отцу Феодосию и не позволил бы никаких волевых решений в ущерб ему, так что враги пытались ущемить не самого старца, а монастырь, обнаруживая в ведении дел огромное количество уставных и организационных недостатков.

Когда закрутилась история с кладоискательством, отец Феодосий ни разу не позволил себе прямо высказаться против суеты и страстности искателей, но часто подразумевал это в личных беседах. Дима неоднократно пытался оправдаться тем, что полученные средства практически целиком уйдут на нужды епархии, и самому монастырю это выгоды не принесет, но старец находил в этом суждении лукавство и порицал не столько цели поисков, сколько нездоровую атмосферу в монастыре. Но вот по молитвам отца Феодосия все закончилось, и в последующих беседах Дима неоднократно признавался, что заразительный азарт поисков действительно не шел на пользу его душе и никакими материальными выгодами этого уже не компенсировать.

Теперь предстояло убедить отца Феодосия в том, что нынешний виток поисков не связан с материальными выгодами вовсе, а преследует лишь цель выявления истины. Дима по дороге в келью старца долго прикидывал, как ему поточнее сформулировать благие цели его расследования, но так ничего и не придумал.

Отец Феодосий по обыкновению сидел за своим письменным столом и читал письма. Письма шли к нему потоком, и он старался отвечать на каждое. Дима сам иногда помогал ему в этом. Увидев вошедшего гостя, старец сразу заулыбался.

– Приехал-таки, раб Божий Димитрий! Наконец-то, миленький, мы уже и соскучились. Что там, в столице?

– Суета, – сказал Дима. – Благослови, отче…

Отец Феодосий благословил его, не вставая с кресла, и Дима сел на стул для посетителей.

– Тебе, отец, поклон от печерского старца Герасима, – вспомнил он.

– Герасима? – удивился Феодосий. – Это из Псковских Печор, да?

– Да, оттуда. Мы с ним в Москве свиделись по случаю.

Феодосий покачал головой.

– Дивный старец, спаси его Господи! Если бы не преподобный Ксенофонт, я бы непременно в Печоры бы подался, к преподобному Корнилию. Воистину, цветник духовный, одно слово. Что рассказывает? Как здоровье батюшки Иоанна?

– Живы все, – сказал Дима. – Болеют, как обычно. Отец Герасим меня славно утешил в моих метаниях.

Батюшка посмотрел на него с сочувствием.

– Как я понимаю, сердечные переживания тебя не оставляют?

– Не оставляют, отче, – вздохнул Дима сокрушенно. – Но я не за тем пришел. Тут вот какое дело заворачивается…

И он стал рассказывать про свое дорожное приключение с его страшным концом, стараясь создать соответствующее настроение и у слушателя. В его рассказе убитая девушка выглядела сущим агнцем, ведомым на заклание недобрыми и корыстолюбивыми людьми, из чего вытекало, что выяснение обстоятельств является делом достойным и богоугодным. Впрочем, обмануть старца ему не удавалось никогда.

– Вижу я, – улыбнувшись, заметил старец, – что ты вместо монашества решил принять на себя подвиг милицейского инспектора, а?

Дима склонил голову.

– Не дает мне покоя эта история, – признался он. – Тут два тревожащих меня обстоятельства. Первое, это убитая девушка, зло очевидное, как говорится, вопиющее к небу о возмездии. И второе, это именно то, что кто-то из нашей братии, судя по всему, попользовался кладом Гонсалеса, и теперь ищет возможность продать его по сходной цене.

– И какое же из обстоятельств тебя больше тревожит? – спросил отец Феодосий, скорбно кивая головой.

– Оба, отче, – признался Дима. – Что скажете?

Старец вздохнул и улыбнулся.

– Был бы ты монахом, я бы тебе ответил твердым запретом, – сказал он, сожалея о том, что Дима не монах. – Ну, а поскольку ты у нас мирянин, то и ответ тебе будет другой.

– Благословляете? – заулыбался Дима.

– Оба твои обстоятельства рождены гордым помышлением, – сказал отец Феодосий со вздохом. – Ибо нет в них упования на Господа. Не полагаешь ли ты, что без твоего расследования убийцы останутся безнаказанными? Сам же говоришь, «вопиющее к небу», значит, прямо ко Господу. А ты тут при чем?

– В мире сем, – вздохнул Дима, – дела Божии часто руками человеческими совершаются.

Отец Феодосий усмехнулся и кивнул головой.

– Значит, ты решил, что это именно твоя миссия, да?

– Батюшка, я могу многократно заблуждаться, – сказал Дима. – Потому и пришел к вам за благословением.

– Я так понял, – возразил отец Феодосий, – что ты перед этой девушкой убитой какую-то вину чувствуешь. Чем же ты пред ней провинился?

– Думал о ней плохо, – покаялся Дима. – Теперь мне кажется, что она во мне защиту искала, а я ее оттолкнул.

– Смотри, не переусердствуй в этом раскаянии, – посоветовал старец. – И вообще, каяться надо пред Господом, а не перед памятью незнакомой погибшей девушки. Но если ты считаешь, что этими своими раскопками ты в чем-то искупишь свою недоброжелательность…

– Именно так я и считаю, – поспешил заявить Дима.

Отец Феодосий понимающе кивнул.

– Тогда что же, дерзай. Что же касается того из братьев, кто ваш клад к рукам прибрал, то полезнее было бы ему самому во всем признаться.

– Это конечно, – согласился Дима. – Да только признается ли?

– Да, надежды на это немного, – согласился отец Феодосий. – Но ты ведь понимаешь, что твои розыски к раскаянию его вовсе не подвигают. Может, если только ты его до основания разоблачишь, это его проймет, а?

– Или вовсе погубит, – пробормотал Дима.

Старец глянул на него с интересом.

– Значит, ты тоже это понимаешь? – отметил он.

– Где у него больше возможностей для погибели? – спросил Дима задумчиво. – Или он будет разоблачен, как недостойный монах, или, если останется безнаказанным, вовлечется в преступные затеи с убийцами, умножит свои грехи многократно? А, батюшка?

Батюшка улыбнулся.

– Тебе бы только страшилки для детей сочинять, – сказал он. – И там, и там на нем неизменно совершится воля Божья, но если ты действительно уверен, что своим расследованием сможешь остановить его, то почему бы и не попробовать, а?

– Благословляете? – снова заулыбался Дима.

– Действуй, – вздохнул батюшка. – Что ж с тобой поделаешь.