Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 39 страниц)

12

Поварэ я увидел еще издали. Он, видать, притопал на-много раньше меня и нервно прогуливается перед входом в ресторан. Я машу ему рукой, он замечает меня и направляется навстречу, У него спортивная походка, он отработал ее еще в училище. Впрочем, в этом плане я тоже был не из последних.

– Что стряслось? С каких это пор ты стал назначать свидания подчиненным в дорогих ресторанах?

Поварэ дрожит мелкой дрожью в прямом и переносном смысле: от любопытства и от холода – он, как и я, в одном пиджаке. Я беру его за локоть.

– Да ничего не стряслось! Просто я вспомнил, что сегодня как раз мои именины…

– Пошел ты!

– …день ангела, и решил поставить тебе кружку настоящего пива.

Поварэ, к моему удивлению, готов поверить мне на слово. Разве что позволяет себе упрекнуть меня:

– Что ж ты не пригласил Лили?!

Если уж принялся врать, то ври до конца. У меня есть некоторые основания не открывать ему истинной цели нашего посещения «Атене-Палас». Я слишком хорошо знаю своего друга – в тот же момент, как Поварэ узнал бы, что речь идет о служебном задании, а не о моем «тезоименитстве», профессиональные рефлексы мгновенно сработали бы и как в зеркале отразились на его лице. В ресторане он бы так и вертелся волчком на стуле, очерчивая своим сыщицким взором полный круг. А мне как раз и не надо, чтобы нас там сразу раскусили. У меня на сегодня скромная задача, к тому же вполне безобидная: майор Стелиан разжег мое любопытство, и я хочу самолично узреть физиономию юного Паскару.

Все же Поварэ не до конца уверен, что я не вожу его за нос:

– Если сегодня и вправду твои именины, отчего бы нам не отпраздновать их где-нибудь в недорогой, нормальной пивной?..

– Черт тебя побери, Поварэ! Именины раз в году бывают, могу я по этому случаю позволить себе выпить приличного пива, а не бурду, которую подают в других заведениях?!

Мы пересекаем длиннющий зал ресторана, входим в бар. Я иду впереди, Поварэ за мной. Того, что я узнал от майора Стелиана, оказывается вполне достаточно, чтобы я сразу заприметил Тудорела Паскару. Я доволен собою, словно сделал бог знает какое научное открытие. Виски выглядит именно так, как я его себе и представлял: элегантен, моден, но в меру. Он не один. С ним коротает время весьма симпатичная особа с длинными прямыми волосами и челкой, которая закрывает ей лоб по самые брови.

Мы садимся за свободный столик. Мне отсюда не очень-то удобно наблюдать за наследником лугожских сокровищ, но ничего не поделаешь. Поварэ в свою очередь держит меня под наблюдением, он перегибается через стол и спрашивает шепотом:

– Кого это ты засек?

– Соседку Лили. Обязательно настучит ей, что видела меня в «Атене-Палас»…

– Ну и нагнала же на тебя страху Лили! – смеется Поварэ, очень довольный этим обстоятельством: наконец то он нащупал мое уязвимое место, – Хорошо еще, что ты со мной! – успокаивает он меня. – Это тебя оправдает в ее глазах.

К нам подходит официант. Я заказываю пиво и сосиски. Поварэ несколько удивлен:

– Ты швыряешь деньгами, словно хочешь жениться не на Лили, а на мне!

И все же ему это здорово нравится, что мы попиваем пиво в честь дня моего ангела не в какой-нибудь забегаловке, а в одном из самых роскошных ресторанов. Мне же приходится помнить и о тутошних цепах.

Я курю и поглядываю краем глаза в сторону Тудорела Паскару. Он держится с большим достоинством, весел, внимателен к своей даме. И это при том, что его двоюродный брат только вчера умер, что в семье – траур! Впрочем, может быть, в их семье не в чести эта традиция?.. Девица ест его глазами, курит и без передышки прикладывается к рюмке. Я обвожу глазами зал – за столиками почти одна молодежь… коньяк, вино, пиво… Откуда у этих молокососов берутся деньги?.. Я пытаюсь обнаружить среди прочей публики своих коллег из отдела по борьбе со спекуляцией, которые, как и я, следят за Паскару, но не на-хожу их.

– Глядишь, и Петронела Ставру ошивается здесь, – замечает Поварэ, словно бы разговор о наших делах и не прерывался.

Это уже слишком, на мой взгляд!

– Как это тебе взбрело в голову?! Девушка убита го-реи, может быть, даже надела траур! Она никогда бы не посмела оскорбить память человека, которого любила!..

– Что-то траур не помешал ей исчезнуть неизвестно куда на всю ночь!

Поварэ саркастически смотрит на меня, а мне вся эта история вдруг надоела до чертиков.

– Мы с тобой празднуем мои именины, и у меня нет никакого желания говорить о делах!

Поварэ вынужден подчиниться, как-никак я именинник. Но про себя я думаю о том же: «С чего это я вообразил себе Петронелу в трауре? Потому лишь, что я видел ее заплаканные глаза? Она была скорее растеряна, чем убита горем…» И все же я не думаю, чтобы в эти дни она решилась показаться в ресторане. Впрочем, откуда во мне такая уверенность? Вот же Тудорел Паскару здесь. Он бы тоже должен быть в трауре. Хотя бы потому, что его родной отец занимается похоронами умершего племянника. Но мерзавец тем не менее тут. Веселый, оживленный… можно не сомневаться, что и эту ночь он не будет коротать в одиночестве. Забежал в университет к Петронеле, сообщил ей о самоубийстве своего двоюродного брата и тут же, «убитый горем», вернулся к своему привычному образу жизни.

Поварэ отвлекает меня от моих размышлений:

– Что-то ты слишком меланхоличен для именинника!.. Действительно, хорош я, нечего сказать! Пригласил друга на свои «именины» и напрочь забыл о нем! Но мне приходит на помощь официант – он ловко наполняет пивом высокие бокалы, пиво пенится, даже на вид ясно, какое оно свежее, с легкой горчинкой… Мы чокаемся и с нетерпением прикладываемся к бокалам.

Через некоторое время я замечаю, что Тудорел Паскару все чаще поглядывает в нашу сторону. Я прикидываюсь совершенно к этому безразличным. Попиваю себе пиво, закусываю сосисками. А еще немного спустя у меня уже нет никаких сомнений в том, что именно мы с Поварэ являемся объектом его нескрываемого интереса. На всякий случай я справляюсь у Поварэ, сидящего напротив, кто сидит за столиком позади меня. Моя просьба ничуть не удивляет его: как-никак он профессионал.

– По-моему, какой-то иностранец, – сообщает он. – Лет этак пятидесяти или пятидесяти пяти… курит сигару, длинную и тонкую, как макаронина… Он не один, с ним одна из этих… ну, которые вертятся около гостиниц. Тебе сказать и что именно он пьет?

– Спасибо, не надо, – охлаждаю я его пыл. – Твое здоровье.

Отхлебнув из бокала, мой друг без всякой связи с тем, о чем мы только что говорили, интересуется, не поссорились ли мы случаем с Лили. Приходится опять ему что-то врать, но тут мое внимание привлекает к себе поведение Тудорела Паскару: он вынул из бумажника визитную карточку и что-то пишет на ней. Мне кажется, что я начинаю кое о чем догадываться…

– Слушай, Поварэ, – призываю я на помощь своего заботливого друга, – девушка, которая с иностранцем, сидит лицом вон к тому молодому человеку – ну к пижону этому, что у окна… Они видят друг друга?

– Который с этой девицей с челкой?

– Да.

– И пишет что-то?

– Он самый.

– Так я же с самого начала заметил, как они перемигиваются! Он, видать, большой мастер по дамской части!.. – II тут же, опять без всякого перехода, начинает плакаться на нашу с ним судьбу: – А мы с тобой прямо какие-то уроды, Ливиу, честное слово!.. Мы уже не можем просто так, по-людски, посидеть за пивом и поговорить о чем-нибудь, что не имеет никакого отношения к нашей работе, пропади она пропадом!.. Да мало ли о чем могут поговорить два нормальных человека!

– Твоя правда, Поварэ! Будь здоров! И давай женись поскорее!

Он тяжко вздыхает, собираясь с силами, чтобы в сотый раз поведать мне горестную историю своей любви, но я ему делаю знак замолчать. Он наконец замечает, что я поглощен тем, что происходит за соседним столом, и обиженно умолкает.

Тудорел Паскару кончил писать на визитной карточке, подозвал кельнера и что-то ему втолковывает. Кельнер кивает понимающе головой, кладет визитную карточку на блюдце и, ловко лавируя между столиками, направляется, к великому моему удивлению, прямиком к нашему столу.

– Это вам! – говорит он и протягивает мне блюдце с карточкой.

Ничего не понимая, беру карточку, мельком вспомнив о ребятах майора Стелиана, – что они-то подумали сейчас и что они завтра, а то и сегодня ночью доложат своему шефу?!

У Тудорела Паскару мелкий, но четкий почерк:

Прежде всего я приношу Вам свои извинения за то, что потревожил. Я узнал Вас. Вы были сегодня у нас, говорили с моим отцом. Я в это время был в соседней комнате. Мне нужно сообщить вам кое-что очень важное. Если можно, я прошу Вас выйти на несколько минут в вестибюль. В любом случае я бы искал встречи с Вами, но, если уж мы встретились здесь, я хотел бы воспользоваться этим. Еще раз прошу прощения за мою настойчивость.

На ловца, как говорится, и зверь бежит. Особенно когда ты к этому совершенно не готов. Я перевожу взгляд с визитной карточки на ее владельца – на его лице играет вежливая улыбка.

– Я выйду на несколько минут в вестибюль.

– В другой раз тебе не удастся меня провести, – обижается Поварэ. – Именины, пойдем выпьем пива!.. Я тебе не мальчик!

– Вернусь, все объясню. Честно говоря, я тоже ничего не понимаю…

Я сую визитную карточку в карман, встаю и направляюсь к выходу. Дойдя до дверей, оглядываюсь через плечо. Паскару тоже встал из-за стола и идет следом за мной.

Он нагоняет меня в вестибюле, в котором в это позднее время почти пусто. Подойдя, он обращается ко мне безупречно вежливо:

– Товарищ капитан, прошу вас еще раз меня извинить, но…

Он стоит совсем близко, и я, приглядевшись к нему, прихожу к выводу, что у него лицо вполне порядочного человека, и это впечатление сводит на нет все, что я до сих пор о нем слыхал. Либо мир по отношению к нему совершенно несправедлив, либо этот тип сумел создать себе идеальную маску порядочного человека.

Мы отходим в угол у двери в главный зал ресторана.

– Когда вы заходили к нам и разговаривали с отцом, я был в соседней комнате, – повторяет он, глядя мне прямо в глаза, то, что я уже прочел в его записке. – Кроме всего прочего, вы спросили его, что могло бы, на его взгляд, толкнуть моего двоюродного брата на самоубийство… Что он мог вам на это ответить?! Но у Кристи была па это причина… и причина серьезная…

По-видимому, я выдал свое волнение, потому что он улыбнулся мне понимающей, заговорщической улыбкой:

– Вас это интересует?

– Еще бы! – Я и не пытаюсь скрыть своего нетерпения.

– Кристи почти боготворил Валериана Братеша… Вы его, конечно же, знаете?.. Ну, того самого, из института. Он верил ему больше, чем самому себе. Да Валериан Братеш, по правде говоря, и сам души не чаял в Кристиане. Он считал его лучшим своим учеником и всем говорил об этом.

– Ну и что же из этого следует?..

Я злюсь на себя за то, что не могу совладать со своим нетерпением.

– А то, что вот ужо два года, как Валериан Братеш эксплуатирует его художественные идеи в собственных целях. Вы видели в Национальном театре «Северный ветер»? Спектакль оформлен по эскизам Кристи. А па афише художником спектакля назван Валериан Братеш. Ему достался и весь успех, и все деньги. Он не поделился с Кристи ни единым грошем! – заключает Виски с нескрываемой обидой за двоюродного брата.

– Может быть, они об этом уславливались? – возражаю я ему без особой уверенности.

– Как бы не так! А сверх того, что он украл его замысел, его работу, он еще увел у него и девушку!

Я веду себя, как мальчишка, – кричу на весь вестибюль:

– Что ты сказал?!

– То, что вы слышали, – усмехается он мне прямо в лицо.

– Значит, из-за него Петронела Ставру бросила Кристиана?..

– Именно, товарищ капитан. Она бросила Кристи ради Братеша… ради мужчины, который старше ее пятилетки на три, к тому же и женатого. Не говоря уж о том, что он обожает разглагольствовать с кафедры о высоких нравственных материях… Ну и все такое прочее.

Он вытирает носовым платком пот со лба, поправляет узел галстука. Поделившись со мной своим возмущением, он, кажется, считает свою миссию законченной.

– Это все, что я хотел вам сообщить.

– Вы торопитесь?

Он пожимает плечами в некоторой нерешительности. Ведь его ждет за столиком дама, было бы невежливо надолго оставлять ее одну.

– Если хотите, завтра я могу быть к вашим услугам, – предлагает он.

– Идет. Я жду вас завтра к восьми утра.

– К девяти, – поправляет он меня.

– Согласен. В городском управлении. Спросите в бюро пропусков…

– …капитана Романа, – опережает он меня.

– И последний вопрос.

– Пожалуйста.

– В котором часу вы заходили сегодня на медицинский факультет к Петронеле?

– А кто вам сказал, что я вообще заходил сегодня к Петронеле? Никуда я не заходил, товарищ капитан. Дней шесть, как я ее вообще не видел.

Почему-то я не сомневаюсь в его правдивости. Значит, не он оповестил Петронелу о смерти Кристиана Лукача. Наверняка это сделал Валериан Братеш. Выходит, после беседы со мною он тут же сообщил обо всем своей любовнице. У меня всплывают в памяти шлепанцы под ее постелью, мужской голос, ответивший мне по телефону…

– Извините меня, но…

– Пойдемте, – соглашаюсь я. – Стало быть, я жду вас завтра в восемь.

– В девять! – напоминает мне, смеясь, Тудорел Паскару.

«Не так страшен черт, как его малюют! – говорю я себе. – Он вполне симпатичный малый».

Минут через десять, по дороге домой, я рассказываю обо всем Повара.

– Вот и угадай после этого, где тебя ждет удача! – Настроение у меня явно улучшилось.

– Мне следовало бы на тебя обидеться, – замечает оскорбленный Поварэ, – да что-то неохота…

Мы останавливаемся у телефона-автомата. Я прошу Поварэ позвонить Петронеле Ставру. Он набирает номер, ждет, но никто ему не отвечает.

– Нет ее.

Я избираю номер прокурора Бериндея.

– Не разбудил?

– Нет, хотя я уже лег, – отвечает он. – Лукреция Будеску так и не объявилась.

– Вот это я и хотел узнать. До завтра. Спокойной ночи.

С Поварэ мы расстаемся на углу бульвара Магеру, напротив Дома кино. Он жмет мне руку и говорит с искренним сожалением:

– А все-таки жаль, что сегодня не твои именины…

13

Дома на меня обрушивается справедливый гнев мамы: как я мог за весь день ни разу ей но позвонить, мало ли что могло со мной случиться, и вообще, это не жизнь, если я даже забежать домой пообедать не успеваю!.. Не в первый раз она на меня сердится, бедняжка, так что я ужо привык к этому, держусь стойко, как и подобает настоящему мужчине. В конце концов мне удается ее утихомирить, пообещав, что с завтрашнего дня я стану послушным и почтительным мальчиком.

– Я-то еще ладно бы, но вот почему ты с Лили так обращаешься? – заводится она по новой. – С девяти часов ищет тебя, звонит каждые пятнадцать минут!

– Как, она не пошла на концерт?! – не могу я сдержать своего торжества.

– Какой еще концерт? Ты хоть передо мной не прикидывайся дурачком! Девочка звонила мне из дому, я потом еще и с ее матерью, с тещей твоей, поговорила…

Я целую ее снова в благодарность за то, что она мне сообщила. Вот это темпы! Я еще на Лили и жениться не успел, а уж обзавелся, выходит, тещей. Теперь уж, по всему видать, отступать некуда.

Мама, осчастливленная моим возвращением домой, ложится в постель. Я тоже, с той только разницей, что переношу на кровать, рядом с подушкой, телефон.

Ну вот, в кои-то веки я принял горизонтальное положение, упершись глазами в темноту. Господи боже мой, какое же это счастье чувствовать, как из твоего тела улетучивается капля за каплей усталость и сон тихо к тебе подкрадывается, как кошка на мягких своих лапках…

Ровно через три часа я вскочил как ужаленный от резкого телефонного звонка. Спросонья мне не узнать голоса, произносящего вежливо, но настойчиво:

– Мне очень жаль, капитан, что я вынужден вас разбудить. Но такова уж невеселая обязанность дежурного по управлению. Говорит майор Дулгеру.

Теперь-то я узнал его голос.

– Я вас слушаю, товарищ майор.

– С улицы Икоаней звонил некто Онуцан Василе, сосед вашего самоубийцы, его квартира на третьем этаже, как раз под мансардой. Сообщил, что кто-то там ходит, на чердаке… слышен внизу шум и шага… Это его здорово напугало.

Сна у меня уже ни в одном глазу. Я вскакиваю с постели.

– Пошлите за мной немедленно машину! Майор весело смеется:

– А я уже послал ее. За рулем сержант Гаврилиу.

– Позвоните Онуцану, пусть не входит в мансарду ни в коем случае!

– Можете не беспокоиться, – опять смеется майор, – Онуцану серьезный человек, он убежден, что это привидения, а с привидениями лучше не связываться.

Я одеваюсь как по тревоге, в считанные секунды, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить маму. Напрасная забота – выходя из своей комнаты, я сталкиваюсь с ней нос к носу. Она полна жалости ко мне:

– Опять вызвали?

– Опять, мама.

– Ни сна, ни отдыха… – печалится она за меня. – Хоть на этот раз не забудь позвонить.

Бедная моя мама! Хоть ради нее мне бы давно нужно привести в дом невестку… Или хоть разок поехать с нею вместе в отпуск… или же взять напрокат машину и съездить с ней куда-нибудь… Ведь никого, кроме меня, у нее нет на всем белом свете. А я только и знаю, что свою работу…

«Дачия» ждет меня на углу, с предусмотрительно распахнутой дверцей. Прежде чем сесть рядом с шофером, я гляжу на окна четвертого этажа – мамино окно освещено, небось глядит мне вслед.

– Полный вперед, Гаврилиу! Жми вовсю на улицу Икоаней!

– Разбудили мы вас?

– Такое уж наше ремесло. Не переживай.

Именно эти слова мы говорим друг другу всякий раз, как он приезжает за мной ночью.

«Если мне повезет, – говорю я себе, – и я застану там его…хоть познакомлюсь…»

Я уверен, что «привидение» и злоумышленник, совершивший нападение на Лукрецию Будеску, – одно и то же лицо. Перед моими глазами как бы прокручивается с бешеной скоростью кинолента: старик Паскару, художник Валериан Братеш, пижон Виски… Тут же я вспоминаю, как мне почудилось, что кто-то подходил к двери мансарды, а потом кинулся вниз по лестнице, боясь, что я его настигну…

«Может быть, надо взять с собой и прокурора, – мелькает у меня в голове. – Впрочем, зачем? Только чтобы и его разбудили среди ночи?»

Резкий поворот на полной скорости прерывает мои мысли. Я открываю глаза. Мимо меня проносится спящий Бухарест, погруженный во тьму осенней ночи. Он сладко спит, город моего детства…

Вот мы и доехали, Гаврилиу знает свое дело. Машина бесшумно тормозит.

– Мне пойти с вами? – спрашивает сержант.

– Не надо, Гаврилиу. Я тебя вот о чем попрошу… Выйди из машины и стой в воротах, будь начеку. Если кто выйдет со двора, ты хватай его без стеснения, ясно? И поглядывай на часы. Если через двадцать минут я не вернусь, поднимешься за мной на мансарду. С черного хода, понял?

– Ясно!

Улица пуста, один осенний ветер гуляет вдоль нее. Да еще скрежет далекого ночного трамвая прорезает дремотную тишину.

Гаврилиу остается в воротах, я же бесшумно проскальзываю во двор. Мое появление заметил лишь бродячий кот, неторопливо спрятавшийся от меня в темный угол.

Я взбегаю по лестнице, стараясь сделать это без лишнего шума. Главное – соблюдать в таких случаях полную осторожность. Не буду врать – мне страшновато, но не настолько, чтобы голова не работала четко и напряженно.

Я прохожу мимо двери Лукреции Будеску. Но останавливаюсь возле нее, сам не зная, с какой целью. Прислушиваюсь… смешно думать, чтобы я мог что-нибудь услышать сквозь толстую дверь. Я продолжаю путь, и, по мере того как приближаюсь к мансарде, становится ясно, что дверь в нее полуоткрыта: свет, падающий изнутри, отражается на стенах огромной, с прямыми углями буквой «С». Я замираю. Слышно, как бешено стучит мое сердце. Значит, печать с двери была опять сорвана, дверь была отперта ключом, и ключ остался в замке… Я убежден, что онне успел еще уйти из мансарды. В противном случае онбы погасил свет. Вспоминаю слова Григораша: «Преступник неопытен, но изобретателен».

Я снимаю с ног туфли, остаюсь в одних носках. Последние ступеньки одолеваю по-кошачьи бесшумно. Дохожу до двери, останавливаюсь на миг. Из-за нее слышны чьи-то шаги, потом шаги замирают. Меня охватывает короткая и резкая радость – повезло, я поймал его!..Я решаю не распахивать с грохотом дверь, крича «руки вверх!», тем более что при мне нет никакого оружия, а легонько ее толкнуть ногой и проскользнуть бесшумной тенью вовнутрь, тогда преступник лишится чувств от неожиданности и страха.

Сказано – сделано. Приоткрываю тихонечко дверь и замираю на пороге. Картина, которая представилась моим глазам, пригвождает меня к месту.

У низенькой кровати Кристиана Лукача, спиною к двери, стоит на коленях какая-то женщина. Я узнаю ее по платью – это Лукреция Будеску. На кровати под зеленым покрывалом угадываются формы, похожие на человеческое тело. А там, где бы должна быть голова этого тела, лежит на подушке портрет Петронелы Ставру. Во мне просто-таки леденеет кровь от этого зрелища… У изголовья постели, по обе стороны портрета Петронелы, – две зажженные свечи. И перед ними коленопреклоненная, причитающая без слов, без слез Лукреция Будеску. Эта картина тут же заставляет меня вспомнить о диагнозе, который поставила Лукреции возлюбленная покойного Лукача, и я прихожу в себя. Лукреция Будеску не услышала, как я вошел. Она горько причитает над «трупом» соперницы. А самый «труп» – это несколько уложенных в длину под покрывалом подушек. «Преступник неопытен, но изобретателен», – вновь вспоминаю я, на этот раз с улыбкой.

Я подхожу к Лукреции. Наконец она заметила мои ноги рядом с собою. Она поднимает на меня глаза, и я встречаюсь с ее взглядом. Вопреки моим ожиданиям – ни следа страха в нем, словно бы я все время был здесь. Я не уверен, узнает ли она меня… несколько мгновений она не сводит с меня мутного взгляда, потом с трудом поднимается с колен. У нее взволнованное, изможденное лицо, губы едва слышно шепчут:

– Умерла… Я убила ее!..

Я спрашиваю тоже шепотом:

– За что?

– За то, что она убила моего Кристи… Он был мой! Я тридцать четыре года его ждала. А она убила его, моего любимого… – Она переводит взгляд на портрет Петронелы и продолжает: – Она ревновала его ко мне. Кристи на нее и не смотрел, только одну меня видел… А она узнала, что мы решили тайно обвенчаться и бежать…

– Куда бежать?

Лицо ее обезображено ненавистью, едва слышно опа шепчет сквозь зубы:

– Я убила ее! Я убила ее!

Я ощущаю нечто странное, несовместимое со здравым смыслом: с одной стороны, мне кажется, что я сплю и все происходящее сейчас лишь дурной сон, жуткое наваждение, с другой же – твердо знаю, где я и как сюда попал, хотя и не могу поверить в реальность происходящего.

– Как вы ее убили?

Мое любопытство не тревожит ее, даже не возвращает в реальный мир. Она рассказывает обо всем с легкостью закоренелого преступника, вознамерившегося облегчить душу признанном.

– Сперва я сделала ей укол морфия, чтоб ей не было больно и чтоб она не кричала. Потом я ее повесила вон на том крюке.

– На каком крюке?

Она поднимает вверх руку и указывает пальцем па крюк, на котором двумя ночами раньше висело тело Кристиана Лукача.

– Вон на этом, что в потолке, – уточняет она.

Я чувствую, как у меня встают дыбом волосы от ужаса. Это смешение абсолютно реальных, конкретных деталей с больным воображением словно бы парализует, лишает меня сил не только что-либо предпринять, но даже ясно понимать происходящее. Мне даже кажется, что это я сам с собою говорю голосом Лукреции Будеску.

– И что вы теперь собираетесь сделать?..

– Жду, чтобы пришла полиция… До чего она красивая, Петронела!.. Но Кристи любил одну меня… Просто так и горел от нетерпения, хотел, чтобы я легла с ним в эту постель… Но я ему сказала: «Нет, мой миленький, пусть это произойдет только после свадьбы!»

Она снова бухается на колени и начинает класть поклоны, размашисто крестясь. Я гляжу на нее со стороны и не могу оторвать взгляда от этого исковерканного болезнью существа, действительно похожего на призрак.

С лестницы слышны тяжелые мужские шаги – кто-то поднимается сюда. Я знаю, что это Гаврилиу. Вот он уже здесь, замер на пороге: он тоже разом увидел это «смертное ложе», и лицо его выражает полнейшее недоумение и испуг. Я делаю ему знак, чтоб он вошел. Он хочет о чем-то меня спросить, но я останавливаю его жестом.

Я уже пришел в себя и знаю, что должен делать. Я кладу легонько руку на плечо Лукреции и говорю ей:

– Вставайте, они пришли.

Она смотрит на меня снизу вверх:

– Из полиции?

Я киваю в ответ, и это побуждает ее подняться, повернуться к Гаврилиу, оглядеть его, облаченного в мундир, с ног до головы. Она заявляет ему почти торжественно:

– Это я ее убила!

На растерянном лице сержанта расцветает и вовсе нелепая в этих обстоятельствах неуверенная улыбка. Он все еще не понимает, какая роль предназначена ему в этой фантастической сцене, участниками которой мы с ним поневоле оказались.

– Теперь вы поедете в полицию и подтвердите там все, в чем признались, – говорю я ей, одновременно подмигивая сержанту.

Наконец-то лицо его приобретает нормальное выражение – он угадал, что от него требуется.

– Я признаюсь во всем, – соглашается Лукреция Будеску, не сводя с сержанта мутного взгляда. – Я хочу, чтобы все знали, что Кристи любил именно меня, а не эту девчонку…

– Очень хорошо! – входит в роль Гаврилиу. – Замечательно! Вот и расскажешь нам все… Пошли!

Мы направляемся втроем к выходу. Лишь в дверях я вспоминаю, что разут. Я сую на ходу ноги в ботинки и догоняю на лестнице Лукрецию и Гаврилиу. Женщина следует за ним с полнейшей покорностью.

На улице холодный воздух меня и вовсе взбодрил. Я говорю сержанту вполголоса:

– Отвезешь ее в Центральную психиатрическую. Смотри, если что с ней случится…

– Так точно!

– Потом возвращайся сюда за мной.

– Так точно!

Я смотрю вслед автомобилю, пока он не скрывается за углом. Вздыхаю с облегчением и возвращаюсь в мансарду. На площадке третьего этажа меня поджидает низенький тучный мужчина в пижаме.

– Моя фамилия Онуцан, – представляется он шепотом. – Это я звонил в милицию. Я правильно сделал?

– Спасибо. Я вас побеспокою, если можно…

– Пожалуйста!

– Мне нужно от вас позвонить.

– С удовольствием! Никто из моих так и не смог уснуть, так что…

Я вхожу в квартиру. В столовой горят все лампы, хотя никого в ней нет. Я подхожу к телефону. Как это ни прискорбно, придется прервать сладкий сои прокурора Бериндея. Проходит несколько минут, пока он обретает способность понять, о чем я ему говорю.

– Как, опять сорвали печать с двери?! – восклицает он возмущенно. – Ну, знаете!..

– Приезжайте сюда немедленно! Я жду вас!

– Только заведу свой «трабант» и тут же выезжаю!.. Онуцаи провожает меня на лестничную площадку и там, преодолев робость, спрашивает:

– Женщина, которую сейчас увезли… Это товарищ Лукреция?..

– Да.

– Я видел в окно, как вы ее посадили в машину, – объясняет он, нервно почесывая затылок. – Это верно, что у нее не все дома?..

Я пользуюсь случаем, чтобы спросить его, на чем основывается его вопрос:

– С ней случались припадки?

Онуцан кивает утвердительно головой, но, глядя мимо меня, отвечает крайне неопределенно:

– Откуда мне знать? Жена, та говорит, что у нее не все дома… что однажды она пожаловалась, что я к ней пристаю… Может быть, в семье Цугуй, в которой она работает, смогут вам объяснить подробнее… А вообще по виду она нормальная.

Я уже пошел было наверх, но тут же повернулся к человеку в пижаме:

– Стало быть, в вашей квартире слышно, если кто-нибудь ходит там, в мансарде?

– Только в одной комнате, – уточняет Василе Онуцан.

– В понедельник между семнадцатью и двадцатью одним часом вы были дома?

Онуцан наконец-то догадывается, чего я у него допытываюсь. Ничего не скажешь: детективные книжки и особенно фильмы делают свое дело. Он отвечает мне четко и ясно:

– В понедельник вечером, когда Кристиан Лукач повесился, мы как раз возвращались из Предяла в Бухарест. Как только мы добрались домой, нам тут же рассказали о случившемся. Жаль парня! Хороший человек был…

– А вчера утром вы были дома?

. – Нет, и я и жена – мы были на работе.

Я снова благодарю его и прошу заранее извинить, если по не зависящим от нас причинам мы будем ходить по мансарде и помешаем ему спать.

Я снова здесь, на чердаке, где царит почти неправдоподобная тишина. Догорают свечи, источая слабый запах воска. Я гашу их: надо, чтобы и Григорашу что-нибудь перепало – для фотоснимков. Больше я ни к чему не притрагиваюсь.

Я присаживаюсь па табурет, закуриваю. Перебираю мысленно все, что произошло за столь, собственно, короткий отрезок времени на этом чердаке, с такой любовью и искусом перестроенном Кристианом Лукачем под свое жилье.

«Петронела Ставру была права, – говорю ясебе, – Лукреция явно ненормальна… невропатка, которую недуг и привел к преступлению… Сама того не ведая, она рассказала мне во всех деталях, как убила Кристиана Лукача. Неопытный преступник, но изобретательный!.. Да к тому же наделенный болезненной фантазией. Впрыснула ему морфий, потом повесила.

Меня пробирает озноб. Никакого сомнения, что только душевнобольной человек может найти в себе достаточно физических сил, чтобы совершить подобное убийство. По-чти невозможно поверить, что это сделала Лукреция, но это именно так. Она сама произнесла слово «морфий», а ведь то, что при вскрытии трупа в организме был обнаружен наркотик, знали только мы, участники следствия.

Я покуриваю, а мозг мой работает на полную катушку, с какой-то бешеной напряженностью. Значит, она же ивзломала опечатанную дверь на чердак, симулировала нападение на себя, чтобы окончательно запутать следы. На самом же деле она хотела проверить, не нашли ли мы шприц. Я знаю но опыту, что, когда речь идет о преступлении, совершенном психопатом, логически объяснимые факты рано или поздно сопрягаются с фактами алогичными. У душевно больных – необузданная фантазия, но со своей внутренней логикой.

«И на этом поставим точку! – подвожу я итоги. – Следствие закончено. Я закрываю дело сегодняшним числом, затем мне останется лишь дополнить его некоторыми деталями из прошлого Лукреции Будеску».

К величайшему моему удивлению, не говоря уж о радости, прокурор Бериндей появляется на чердаке не один, а в сопровождении Григораша.

– Я призвал его к исполнению своего долга! – хвастает Бериндей, по тут же умолкает, вперившись взглядом в постель Кристиана Лукача.

Я поднимаюсь с табурета и дотошно пересказываю им обоим все происшедшее, а также заключение, к которому я пришел.

– Случаи, совершенно не укладывающийся в привычные рамки!.. – поражается прокурор. – Я говорю о его юридической стороне…

Он снова умолкает, краем глаза косясь на Григораша, но после короткой паузы опять выходит из себя:

– Но какая фантазия, согласитесь!.. Жаль, что вы были при этом один, капитан, лишний свидетель нам не помешал бы.