Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц)

2

Милиция находилась посреди села, и новое двухэтажное здание, судя по всему совсем недавно построенное, произвело на Деда приятное впечатление. В глубине души он был рад, что подобному учреждению воздавалось должное. В прошлом – он знал это по собственному опыту – помещения сельских жандармерий и снаружи выражали скудость и тупость, царящие внутри. Здание милиции гармонично вписывалось в новую архитектуру села Сэлчиоара.

Увидев старомодную, но сверкающую, как зеркало, машину (на берегу реки Панаитеску получил разрешение вымыть свой «бьюик»), из здания вышел старшина милиции, в безукоризненной форме, однако какой-то растерянный. Может быть, он засомневался, что детектив из самого Бухареста приехал сюда на подобной колымаге. Но по поспешности и особенно по заботливости, с какой Панаитеску распахнул правую дверцу машины, давая Деду выйти, старшина Ион Амарией понял, что этот худой человек в шляпе, с сединой на висках не кто иной, как знаменитый майор, известный не только среди криминалистов, но и повсюду под странным прозвищем Дед.

– Добро пожаловать, товарищ майор, мы ждали вас еще с вечера, – сказал, улыбаясь, Амарией с явно выраженным молдовским акцентом, что сразу ухватил Панаитеску, будучи сам в отдаленном родстве с воинами Штефана Великого.

После того как они прошлись по комнатам недавно построенного здания, Панаитеску что-то шепнул старшине на ухо. Тот показал ему через окно куда-то в глубину двора, и шофер поспешно исчез, не дослушав его извинений по поводу отсутствия канализации в их селе.

– Я знаю, для чего вы приехали, товарищ майор, мне сообщили. Что касается меня, я в вашем распоряжении, у меня все данные по этому делу, – сказал Амарией и отчаянно замахал рукой на любопытных, столпившихся вокруг машины Панаитеску. – Да, чуть не забыл: товарищ майор, насчет жилья я договорился с бывшим директором школы, у него места хватит, да и ванна есть…

– Куры у вас что надо, – прервал старшину появившийся Панаитеску. – Вы – настоящие хозяева! И курятники у вас капитальные. А какие огороды! Думаю, помидорчики тут отменные. Про капусту я уж и не говорю – кочаны с футбольный мяч! – добавил Панаитеску и засмеялся собственному сравнению, сочтя его особенно удачным.

– Хозяйствуем как можем. Случается, когда дел невпроворот, обедаем в столовой, а в общем, предпочитаем готовить сами… Нас тут трое, товарищ майор, в нашем ведении еще одна деревня и поселок.

Амарией произвел на Деда приятное впечатление, хотя он, но своему обыкновению, не спешил судить о людях с первого взгляда.

– Уважаемый товарищ старшина, меня все зовут Дедом, так что я не против, чтобы и ты называл меня так же, – сказал Дед, улыбаясь и желая сразу же быть с новым знакомым накоротке. Лично он уважал тех, кто умели мог сохранять дистанцию между собой и младшими по чину, но сам предпочитал вести себя с ними запросто, доверительно, что не раз помогало ему в работе.

– Спасибо, товарищ майор, если это приказ…

– Нет, дорогой мой, это лишь просьба… А теперь, если ты не возражаешь, хотя дело Анны Драги у меня с собой, расскажи мне про эту несчастную девушку, чья жизнь оборвалась так безвременно. Полагаю, причины выяснены…

Амарией достал из шкафа папку, стянутую резинкой, и с излишней торопливостью вынул из нее несколько бумаг, исписанных правильным, очень крупным почерком.

– Итак: Анна Драга воспитывалась в детдоме в местечке Т., родители неизвестны, она была найдена в возрасте двух месяцев возле ресторана в местечке 3., далее – два года училась в сельскохозяйственном училище в городе К., специальность – цветоводство, но здесь, в селе, из-за отсутствия цветов занималась земледелием. Полтора года назад уехала из деревни, то есть перевелась в сельхозартель в Потырлоаджеле. Два месяца назад снова вернулась в Сэлчиоару. Против нее было выдвинуто обвинение в причинении ущерба общественному имуществу на сумму четыре тысячи двести лей. Спустя три дня после того, как комиссия уехала, ее труп нашли в Муреше. Обнаружил ее рыболов, точнее Ион Василеску, пенсионер из города К. Она была обнаженной. Одежду нашли метрах в трехстах выше по течению, из чего мы сделали вывод, что водой тело снесло вниз. В горах тогда прошли сильные дожди, товарищ Дед, – сказал старшина, поднимая глаза от досье и утирая со лба пот. – На ее теле было несколько следов от ударов, по судебный врач из местечка Т. констатировал, что это следы ударов тела о коряги и камни, когда труп волокло по реке. При вскрытии была обнаружена вода в легких, что ясно указывает на причину смерти. Речь идет просто о несчастном случае. Анна любила купаться одна, по крайней мере так говорят люди, которые не раз видели ее на берегу Муреша. Она не оставила никакого письма.

Вообще же с людьми она ладила. Парня, за которого она собиралась выйти замуж, не было в селе в день несчастного случая, так что… Мы похоронили ее на сельском кладбище… У нее никого не было… Вот и все примерно, что здесь написано, товарищ Дед, – окончил Амарией с грустью, не понятной для майора. – Фактически здесь у нас каждый год тонут один-двое: река большая, быстрая, водовороты затягивают и…

– Интересно, интересно, – сказал Дед, и Панаитеску, привыкший к этим словам Деда, решил про себя, что майор усомнился в так называемом несчастном случае.

– За что ее обвинили в растрате четырех тысяч лей? – неожиданно спросил Дед, следя за дрожащими руками старшины.

– В поле остались без присмотра сто мешков с удобрениями… Шли дожди… Но здесь, товарищ Дед, я не думаю, чтобы она одна была виновата.

Дед никак не комментировал ответ старшины. Он записал адрес хозяйки, у которой жила Анна Драга, и другие фамилии, которые могли ему понадобиться для расследования, затем долго вглядывался в фотографию девушки, где она была снята такой, какой ее обнаружил рыболов, упомянутый в деле. Ему стало горько при виде этого молодого тела, уже обезображенного неожиданной смертью.

– А теперь вот что я вам еще скажу, – вновь заговорил старшина Амарией. – В селе идет уборочная кампания, люди очень заняты. Наш кооператив передовой, дает наиболее высокие показатели по сбору зерновых с гектара… Сейчас нельзя терять ни минуты… Это меня попросил передать вам председатель, товарищ Урдэряну, он не любит сплетен… И хочет скорее закончить полевые работы, а у нас – свои дела… Некоторые ищут любой повод, чтобы не работать, многие толкуют по-своему о смерти девушки… Я забыл вам сказать, товарищ Урдэряну предлагает вам пообедать в кооперативе, там у них свиноферма, и гусей они выращивают.

Дед внимательно присматривался к старшине, к его чуть дрожащим рукам. Смотрел на покрытый каплями пота лоб, хотя в помещении было не жарко, а довольно прохладно. Может быть, старшина волнуется из-за того, что вынужден передавать слова председателя, от которых он сам не в восторге, и произносит их с трудом, нехотя?

– Конечно, конечно, дорогой мой, – согласился Дед с опасениями старшины, – именно поэтому было бы хорошо, чтобы ты занялся текущими делами – подозреваю, что их немало. Нехорошо, если ты будешь сопровождать нас все время, мы в сами разберемся без особого шума и не привлекая внимания больше, чем надо. Правду о смерти Анны Драги, какой бы она ни была, мы обязаны выявить. Я бы предпочел, чтобы в итоге мы с коллегой Панаитеску подтвердили выводы тех, кто закрыл дело, но я спрашиваю себя, почему коллеги из Т., не имея никаких новых данных для пересмотра дела, запросили нашей помощи. Значит, и у них есть определенные сомнения; сомнения без доказательств есть простые предположения, а необоснованные предположения не могут быть занесены в дело. Наша задача – прояснить эти вопросительные знаки. Смерть Анны Драги не простая смерть, зафиксированная как таковая в соответствующем документе, смерть наступила при особых условиях, и именно эти особые условия мы обязаны изучить, с точки зрения нашей нелегкой профессии.

– Вот видишь, шеф, – сказал грубовато Панаитеску при выходе, – так случается почти каждый раз, когда ты разрешаешь людям вести себя запанибрата. Я удивляюсь, что они не дали тебе указаний, что делать и как делать, чтобы ты просто-напросто утвердил их версию, не предпринимая никакого расследования…

– Я не вижу ничего дурного, дорогой мой коллега, в том, что они обратили мое внимание на некоторые вещи, связанные с настроением людей в селе, хотя твое замечание, дорогой Панаитеску, не лишено смысла. С удовольствием делаю вывод, что годы, проведенные нами вместе, принесли тебе огромную пользу, твоя проницательность порою просто поражает меня.

Счастливый Панаитеску сел за руль, не забыв распахнуть дверцу машины перед Дедом. Похвала майора была ему как бальзам па душу, и до самой школы, где жил директор, он напевал вполголоса песенку, к изумлению шефа, не привыкшего к подобным эйфорическим состояниям своего подчиненного.

3

Бывшего директора они дома не застали, хотя Амарией и заверил, что их ждут. Но Дед не только не досадовал, напротив, даже обрадовался этому; он давно не бывал в трансильванском селе, и ему хотелось подышать деревенским воздухом, пройтись пешком. Шофер поставил машину во дворе, и майор со старшиной медленно зашагали по одной из сельских улиц, дивясь полнейшей тишине, господствовавшей над домами и дворами.

– Гляди, Дед, это не просто дома, – сказал Панаитеску, оглядываясь.

– Я как раз об этом и думал, дорогой мой. Действительно, это настоящие виллы.

– А злые языки болтают, что крестьяне плохо живут: да в этаких условиях и я не прочь быть крестьянином. Уж точно в каждом дворе не меньше тридцати гусей, не говоря о курах, которые в данный момент меня не интересуют. Впрочем, здесь их откармливают зерном, а не химикалиями; а это совсем другое дело! У «химических» кур вкус рыбы или чего угодно, только не куриный. Знаешь, шеф, у меня святая тяга ко всему натуральному, я хочу, чтобы навоз был навозом, а курица курицей.

Какая-то пожилая женщина подошла к забору своего палисадника и поманила их рукой. Дед удивился – она звала их, как старых знакомых.

– Вероятно, вы хотите что-то нам сообщить, – начал Дед в своей деликатной манере.

– Что вы сказали? Так, так, я тетка Фира, милок, ты, гляжу, говоришь, как во времена графьев, красиво они говорили, и в соседней деревне был один, Бамфи его звали, ну, разве не слыхал про него?.. Приехали вы из-за Ануцы, люди знают. Больно хорошая девушка была, да убили ее.

– Кто же ее убил, уважаемая? – спросил Дед.

– Злые люди, племянничек, я ведь могла бы твоей теткой быть, мне-то восемьдесят лет. Люди знают, из-за кого вы приехали, и я буду рада, если вы купите у меня яиц и молодой овечьей брынзы, я хоть и продаю их капельку дороже, чем на базаре, зато они свежие.

В начале улицы показалась машина, и тетка Фира удалилась, созывая стайку цыплят в глубине двора возле коровника, большого, как дом. Машина резко затормозила, взметнув облако пыли, и Панаитеску, увидев, что шины заскрежетали по гравию, страдальчески поморщился. «Сразу видно, не его машина», – заметил он, мысленно ругнув шофера, потом, улыбаясь, любезно протянул руку человеку с обожженным солнцем лицом.

– Урдэряну, председатель, – представился тот и сразу же взял Деда под руку, как будто они были закадычными друзьями. – Товарищ Амарией сказал мне, что вы прибыли, я хотел вас встретить лично, не часто нас балуют гости из столицы.

Урдэряну бодро шагал по деревенской улице, почти таща за собой Деда, и, не переставая поглядывать по сторонам, рассказывал гостям про большие изменения в жизни села Сэлчиоара:

– Двести восемьдесят новых домов, сто пятьдесят телевизоров, восемьдесят семь стиральных машин, про электрификацию и горячее водоснабжение я не говорю, мы были в этом деле одними из первых и не собираемся останавливаться на достигнутом. Есть у нас и недостатки. Не ошибается только тот, кто ничего не делает, но за нас говорят наши достижения. Если я скажу, что мы получаем урожай шесть тысяч килограмм кукурузы с гектара, может быть, вам это не покажется рекордом, а для нас это большое дело. По сравнению с прошлым годом мы вырастили кукурузы на одну тысячу больше с гектара, картофеля – на три, свеклы – на две. Учитывая площадь наших пахотных земель, это означает богатство, дорогие товарищи, настоящее богатство…

Дед вдруг остановился, он не успевал идти в ногу с Урдэряну, у того была марширующая походка. А поскольку надо было как-то объяснить неожиданную остановку, он воспользовался заминкой председателя и стал преувеличенно удивляться услышанному:

– Действительно, вы добились результатов, достойных всяческих похвал, и я убежден, что и мой ближайший сотрудник искренне проникся уважением ко всему, о чем вы нам рассказали. – И чтобы побудить шофера к соответствующему отклику, о чем трудно было догадаться по его лицу, он незаметно подмигнул ему.

– Да это мелочи, я вот покажу вам наши коровники, мы в двух шагах от них, а завтра – парники… Я знаю, для горожан деревня – это только хлеб, молоко и брынза, мясо и мука, а для нас – труд с утра до вечера. – И Урдэряну с той же непонятной для Деда поспешностью снова подхватил его под руку, и они двинулись вниз по улочке, выходящей па окраину села, откуда действительно был виден внушительный строй одиннадцати коровников, размещенных на равном расстоянии друг от друга на вершине холма.

– Шестьсот голов, большинство из них на выгоне, триста телят, четыреста пятьдесят шесть свиней, про гусей я и не говорю, хотя только в этом году мы выручили от их реализации свыше миллиона пятисот тысяч лей.

Урдэряну неожиданно выпустил локоть Деда из своей большой и костлявой ладони и, вдруг оставив добродушный тон, которым он до сих пор рассказывал, серьезно продолжил:

– Вы, вероятно, спрашиваете себя, зачем я все это показываю и с какой целью похваляюсь тем, что заработал своими руками? – Тут Урдэряну протянул им натруженные ладони. – Мы на отличном счету у руководства. И вот теперь, уважаемые товарищи, я чувствую, как у меня щеки горят от одной только мысли, что кто-то может подумать, будто в таком селе, как наше, могло произойти преступление.

– Да кто вам сказал, что имело место преступление? – вмешался Панаитеску, интуитивно догадавшись, что Дед хотел задать именно этот вопрос и не замедлил бы это сделать, если бы в тот миг не переводил дыхание от быстрой ходьбы.

Урдэряну остановился в растерянности. Брови его вскинулись над карими глазами, и, не подготовленный к тому, что на его вопрос ответят вопросом, он застыл с полуоткрытым ртом и поднятой вверх рукой.

– Тогда зачем вы приехали? – искренне удивился Урдэряну и отрывисто засмеялся, как над удачной шуткой.

– До конца прояснить это дело, – сказал Дед, – чтобы устранить всякую тень возможного сомнения относительно кончины этой девушки, гибель которой, как я вижу, искренне беспокоит вас.

– Так-то оно так, но в стране ежедневно погибает несколько человек в автомобильных катастрофах, неужели из-за каждого… Несчастный случай есть несчастный случай, никто его не хочет, да что там, смерть разве спрашивает, когда она вздумает к кому пожаловать? – добавил вдруг Урдэряну, и на его лице снова появилась широкая улыбка… – Не сердитесь, что я спрашиваю, может быть, мое вмешательство покажется неуместным, но село есть село… Все уже знают, что приехали товарищи из Бухареста, что так, мол, и так, завтра же узнают и соседние села, и вот побежит эстафета – а до райцентра всего сорок пять километров. Что же будет с престижем, с авторитетом-то что делать станем?

– Судя по тому, что вы нам показали, ваш престиж непоколебим, и он значительно возрастет, когда все узнают, что ваша справедливость помогает нам действовать во имя правды. Не так ли? Раз уж люди знают, для чего мы приехали, я не вижу препятствий к тому, чтобы вы, человек авторитетный и уважаемый, помогли нам в кратчайший срок пролить свет на это печальное происшествие исключительно ради истины! Я убежден, что лично вы от всей души желаете того же.

– Господи, да как же иначе! Я весь в вашем распоряжении, хотя, честно говоря, зачем нужны другие проверки, когда судебный врач установил без всяких сомнений, что тут несчастный случай!

– Послушайте, товарищ председатель, а что худого, если это подтвердим и мы? Разве лишние подтверждения вам повредят? – вмешался Панаитеску, который с тоской поглядывал на солнце, перевалившее за полдень.

– Что вы, ничего худого, даже наоборот… И чем скорее вы подтвердите, тем лучше для всех нас. Знаете, у нас страда, немало трудностей со сбором урожая, и я бы не хотел… Да что там резину тянуть… Обед нас уже ждет, теленок с пылу с жару… У нас тут вышла беда с двумя телятами. Не доглядели… Двух молочных телят быки затоптали, забрались, понимаете ли, в коровник…

Панаитеску, довольный, потер руки, чувствуя посасывание в желудке. Шофер заспешил, и его походка стала почти такой же, как у председателя, что не понравилось Деду, испытывавшему по отношению к этому представителю местной власти противоречивые чувства.

– Мне весьма любопытно, и я бы вам был глубоко признателен за кое-какие сведения об Анне Драге. Вы работали вместе с ней и, я не сомневаюсь, хорошо ее знали.

Короче, насколько я понимаю, нельзя вменить человеку в вину растрату ни одного лея без подписи того, кто координирует и руководит всей деятельностью хозяйства…

– Товарищ майор, обвинение обвинением, вероятно, можно было бы обойтись и без него… Не только Анна была виновата в том, что удобрения были свезены в поле и остались там, придя в негодность. Словом, в ущербе обвинила не только ее, попало и другим. Она была молодая, а вы сами знаете, какие они, молодые, – думают, что могут вес, что им море по колено. Она выискивала одни только недостатки и не видела того хорошего, что делалось в нашем селе, а ведь делалось – вы и сами видели, да еще увидите. Правление решило год назад уволить ее. Не скрою, я вздохнул с облегчением. Она была как колючка, постоянно будто что-то разоблачала, будто все мы воры, а она – единственный честный человек. То одно делается не так, то другое не эдак, то там у нас потери, то тут. Конечно, мы все критиковать горазды, но надо и меру знать… Она перевелась в другой кооператив. Несколько месяцев назад я снова ее увидел… Она ждала приема к кому-то в райцентре… А всем было не до нее, некогда было, вы сами знаете, как бывает во время уборочной кампании, а мы и те, кто отвечает за нашу работу, почти весь год проводим кампании… Если не уборка, так пахота, дел всегда полно. Она плакала, просила простить ее. Ну взял я ее обратно… В последние месяцы она вела себя… как бы это выразить, более по-свойски. Я хочу сказать, что и мы, крестьяне, держали книги в руках, знаем и мы кое-что. Она училась два года в сельскохозяйственном техникуме и считала, что знает все, а мы – ничего… Ладно, сирота она, ничья, – сказал я себе, – ладно, девка, беру тебя обратно, только и ты возьмись за ум. И она взялась, была на своем месте, первый раз ее сердце раскрылось, что ли, навстречу нашим трудностям, она пыталась понять их… А потом случилось то, что знаете и вы… Муреш – спокойная река, но и коварная… Да, чтобы быть честным до конца, скажу – ведь то, что росла она без отца, без матери, чувствовалось… Государство государством, оно тебе поможет, вырастит, но мать с отцом не заменит… Она вела себя как заблагорассудится, особенно когда забрали в армию При-копе, ее парня, шофера из нашего кооператива… Если мне не верите, спросите у товарища старшины – она всюду похвалялась, что приберет парня к рукам… Прибрать-то пожалуйста – не вижу в этом ничего дурного, она не замужем, он холостой, только и мужчина должен хотеть… Но коли кто тебе по-настоящему нравится – ты его уважаешь, а не распускаешь о нем молву… Ну, знаете, если мы и дальше будем так плестись, теленок состарится, станет быком, так сказать, несъедобным, – пошутил Урдэряну и, подхватив Деда под локоть, ускорил шаг, к радости Панаитеску, который в данный момент от голода уже ничего не соображал.

4

В отличие от Деда, любившего расслабиться после обильной еды, а если обстановка позволяет, то и подремать, Панаитеску, плотно набив желудок, легко мог заставить свой мозг функционировать и выказывал подчас остроту суждений, достойную зависти.

– Шеф, – сказал он, незаметно отпустив ремень на брюках, – тут что-то нечисто. Этот княжеский стол, богатый протеинами и витаминами, мне не кажется случайным. С одной стороны, по словам председателя, телята, все до одного, обещаны государству, а с другой стороны…

– Дорогой мой коллега, мы приехали сюда не для того, чтобы выявлять мелкие недочеты по заготовкам мясной продукции. И пожалуй, после того, как ты поглотил поистине пантагрюэлевские порции, мне кажется неподходящим обсуждать именно сейчас проблему выращивания телят, которыми мы наелись досыта.

Слова Деда шоферу в одно ухо влетели, в другое вылетели; для Панаитеску в следствии все нюансы имели смысл, поэтому проблема телят и особенно противоречивость в словах председателя казались существенными.

– Что бы ты ни говорил, Дед, по-моему, здесь дело нечисто…

– Я и не сомневаюсь, мой дорогой. Удовлетворенный аппетит аннулирует импульсы, которые его пробудили. Перед обедом ты был в полуобморочном состоянии от одного предвкушения жаркого, а теперь тебе от него тошно. Биологически объяснимо.

– Что ты изводишь меня биологией, Дед? Будто не понимаешь, что я не о том. Уж очень они хотят, чтобы не было шума, очень стараются, чтобы мы остановились, как ты говоришь, на первоначальных выводах, то есть на их выводах. А почему, если им нечего скрывать?

– Не забывай, дорогой Панаитеску, – ответил Дед спокойно, – что мы еще не знаем побудительных причин предполагаемого преступления. Если Анна Драга была действительно убита, значит, существовали особые мотивы, которые преступник скрывает. Каковы, однако, эти мотивы? Вот первая загадка, которую следует нам разгадать. Из данных дела явствует, что у девушки ничего не пропало, ее скромное имущество цело. Итак, всякую мысль об ограблении следует отбросить.

– Теленок, тут замешан теленок, – настаивал на своем Панаитеску.

– Дорогой мой, из-за теленка, если допустить существование подобного мотива, теперь не убивают.

– Ты говоришь, а сам об этом понятия не имеешь. Держу пари на телячью ножку, что при всей своей культурности ты не прочитал ни одной книги о сегодняшних крестьянах. Правда, ты немного потерял, а я вот, когда жду тебя за рулем и мне нечего делать, читаю, и должен признаться, читаю некоторые произведения с трудом. Однако, судя по ним, все у нас бывает. Я не думаю, что ее убили из ревности или там из мести – тут причины по заковыристей!

Дед, уставший от возбужденности шофера, подавал заметные признаки нетерпения. Не знай он слишком хорошо, в каком настроении бывает Панаитеску после подобных пиршеств с изобилием «протеинов», Дед по-настоящему рассердился бы. Однако он предвидел, что пройдет немного времени, и избыток энергии у его замечательного сотрудника спадет, появится спокойная рассудительность, которая приведет шофера к другим, менее уязвимым умозаключениям.

– В этом деле именно мотивы предполагаемого преступления мне неизвестны, мой дорогой, а отсюда следует, что преждевременно, даже в наших с тобой личных спорах, называть гибель девушки убийством. Достоверно одно: когда полковник Леонте предложил мне взять это дело на доследование, он сослался на анонимное письмо из села – сигнал, который наводит на размышления. Наш долг – разобраться. И раз уж ты горишь от нетерпения – что вполне естественно – как можно скорее приступить к действию, я не вижу ничего плохого, если ты приступишь немедленно, но по плану, который я разработал как раз во время обеда. Знаешь ли, телятина – тяжелая еда, несмотря на превосходные вкусовые качества. И чтобы не подвергаться риску несварения желудка, особенно мне, я предлагаю приступить к делу с максимальной быстротой. Первое: выясни, была ли у Прикопе в дни предполагаемого преступления увольнительная из части. Второе: проштудируй протоколы всех заседаний правления и общих собраний кооператива не только за последние месяцы, а и за прошлый год. Ищи выступления Анны Драги или упоминания о ней. А я схожу к хозяйке, у которой жила девушка… Не упускай ни малейшей детали, дорогой мой, деталь – ключ, маленький ключ от больших дверей.

Панаитеску хотел было заметить, что по сравнению с коровой или быком теленок тоже деталь, но сдержался из уважения к Деду.

Они расстались. Панаитеску направился в милицию, то есть вверх по улице, а Дед, спросив первого попавшегося мальчишку, где живет Юстина Крэчун, пошел вниз, довольный, что наконец остался один и может спокойно подумать. Впечатлений было немало. Первые и самые приятные были связаны с живописным расположением села и с изменениями, происшедшими в нем за последнее время. Он не понимал одного: почему многие понастроили себе не только внушительные дома, но и коровники поистине поразительных размеров… Всему свое время, сказал себе майор, вспоминая, как нарочито усердствовал председатель Урдэряну, стараясь Показать им сельские достижения. Другие впечатления относились к Анне Драге, к ее смерти, к тем сведениям о ней, которые прибавились к известным еще в Бухаресте. К сожалению, последние не помогали ему выбрать из многих возможных версий хотя бы одну. Что-то неопределенное говорило ему, что вопреки внешним данным это дело таит в себе нечто сенсационное.

Юстина Крэчун кормила пастушьего пса; она была в новой плиссированной юбке, и майор понял, что женщину предупредили о его приходе, иначе она не достала бы в будний день из сундука с приданым одежды, пахнущие базиликом. Кормежка пса была лишь предлогом задержаться во дворе – пес был явно сыт и норовил повернуться хвостом к миске с дымящимися отрубями, замешанными на молоке.

Женщине было под пятьдесят, и, хотя она подрумянила щеки красной крепоновой бумагой, бледноватая кожа лица выдавала ее годы.

– Прошу меня извинить, – начал Дед церемонно, – если не ошибаюсь, вы Юстина Крэчун. Я, уважаемая, – тут Дед согласно правилу показал удостоверение, – приехал из Бухареста по делу вашей бывшей квартиросъемщицы Анны Драги.

Женщину ничуть не взволновали ни официальный тон майора, ни его удостоверение, которое она взяла без всякого смущения, долго разглядывая фотографию.

– Какие молодые да красивые вы были, – сказала она, откровенно уставясь на Деда, черты лица которого и сейчас еще были приятными. Юстина поняла это сразу, иначе зачем бы ей смотреть на юридическое лицо, как на икону? – Проходите, прошу, нам нечего стыдиться нашего дома, – продолжала она и первой переступила порог, что бы показать Деду, куда пройти.

В доме Юстины Крэчун, пусть и не новом, было очень чисто, прибрано. Большие комнаты, всюду подушки, вышивки… Можно было подумать, что Дед ошибся, предположив, что женщина специально приоделась – ее наряд мог быть и повседневным. Дед сел на стул в горнице и подвергся, так сказать, угощению. Юстина настаивала до тех пор, пока гость не отведал домашнего пирога, накрытого перед его приходом расшитым цветами полотенцем.

– Ой, дорогой товарищ, как я напугалась, когда мне сказали, что едет начальник из самого Бухареста, я-то никогда там не бывала, ну, я – женщина одинокая, телевизора нет, как у других, и мужа нет… Да вижу, вы – человек, как все люди, и у вас даже формы нет, как у нашего милиционера, он частенько к нам захаживал, когда жива была наша Анна, пригожая девушка была она и как умерла, бедняжечка! – Тут Юстина поднесла руку к глазам, собираясь вытереть слезы, которые не хотели появляться.

– Сколько времени она жила у вас? – спросил Дед, поняв, что, если он не направит беседу, она может хаотично длиться часами – женщина обладала такими словесными резервами, которые трудно было исчерпать.

– Год с лишним. У меня она и ела вечером и утром, а обедала в кооперативе, порой прихватывала что-нибудь с собой в портфель. Ну, как все здесь у нас делают. Много не ела, не хотела толстеть, хотя, по мне, худая женщина гроша ломаного не стоит. Что касается худых…

– Будьте добры, расскажите что-нибудь про нее. Как случилось, что она утонула; подробности о ней, которые мне, человеку, знающему ее только по фотографии, помогли бы хоть в общих чертах представить ее жизнь. Вы и не подозреваете, какое значение имеют детали и мелочи в нашей профессии, как они помогают нам выйти из тупика – иногда одна-единственная деталь, с виду незначительная, вдруг проливает свет на все дело.

Юстина Крэчун рот раскрыла от удивления: она и раньше слышала, как говорят городские, но чтобы кто-нибудь употреблял такие вот слова и так красиво их пел, будто на скрипке, – такое ей еще не встречалось. Она совсем освоилась и готова была слушать сидящего перед ней человека до самого вечера – будет, что рассказать односельчанам.

– Господин Дед, или товарищ Дед, Амарией сказал мне, что вам нравится, чтобы вас так называли, правда, на деда вы не больно похожи – захоти только, враз женились бы, таким вы молодым и пригожим выглядите. Амарией велел мне рассказать вам все, что знаю, и только одну правду, да я и без него так бы и говорила, потому что я – верующая и врать не вру без надобности. Я в хозяйстве работаю, в кооперативе, как его теперь называют, там у меня есть свой интерес, но я и там не обманываю, бригадиры у нас поставлены, и они все учитывают. Я, может, и сказала бы, что выработала больше, да как скажешь, коли есть норма и всем все видно?! Бедная девушка, подкидышем она была, Ануца, я ее звала Ануца, она выросла в сиротском доме, и там ей фамилию дали – Драга, то есть Дорогая. Дорогой она и была всем людям, так они ее и называли. Я брала с нее только двести лей в месяц и все-все ей давала: и постельное белье и, как я вам говорила, еду, детей ведь у меня нет, кого мне любить? Вот я к ней и привязалась. Могла и я замуж выйти, в молодости не была я уродкой. Да в мачехи к чужим детям идти не захотела, но и то сказать, не засватал меня ни один, кто по душе был бы. Гадали мне на картах, и выпала мне карта с дорогой, и на той дороге славный жених ожидался. Но годы бегут, дорогой товарищ, ой, как бегут, и человек свыкается, смиряется, так я и осталась одна, а жених не пришел. Чудно мне, почему Амарией вам не сказал, что он нам честь оказывал – частенько захаживал, нравилась, думаю, ему девушка, и она не обращалась с ним плохо, Я ей говорила: «Ты, дочка, болтать можешь со многими, а выбирай одного, одна у человека жизнь, не годится ему любовь свою разменивать». А то у нее и Прикопе был, шофер он у нас, она и ему приглянулась, ревновал он ее, и потому нравилось ей его поддразнивать, а я наказывала ей остерегаться ревнивых и пьющих, а то, ой, господи, ведь беда – пьющий-то мужик в доме! В селе таких хватает – житья от них нет бедным бабам. А лечь что с пьянчугой, что с бревном – все едино. Прикопе она про запас держала, но сердце – не могу сказать, к кому у нее лежало, все ей было некогда, все в поле да в поле с утра до вечера. Поесть путем не успевала. Как-то раз гляжу, а она спит, уронив голову на стол. Она ведь не как мы – мы, крестьянки, крепче, а она худенькая, как веретено, а красивая, глаза – как васильки. Такие бывают подкидыши – в цветах рожденные, умные да пригожие, как у нас говорят.