Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 39 страниц)

– Земля, да, – сказал Корбей, – земля может убить, – добавил он и, сунув руки в карманы, хотел уйти.

– Товарищ Корбей, не сердись и припомни: в тот день, когда ты шел из соседнего села и видел Анну Драгу, она загорала на солнце над обрывом или у подножия холма?

Корбей показал пальцем вверх:

– На склоне.

– А тебя в тот вечер кто-нибудь видел? Или ты видел кого-нибудь, кроме Анны?

Корбей обернулся нахмуренный – он едва сдерживался.

– Послушай, товарищ майор, если ты меня в чем-нибудь подозреваешь, скажи прямо. Понял? Я никого не видел, и меня никто не видел. У тебя есть еще вопросы? А то я тороплюсь, там, в долине за Форцате, меня ждут люди, их перекур затянулся.

– Товарищ Корбей, если ты так уверен, что тебя ни кто не видел, значит, у тебя были серьезные причины оглядываться вокруг, чтобы в этом удостовериться. Причины действительно были?

– Да, были. Человек, когда ему приспичит делать то, что делает и царь, оглядывается вокруг, чтобы его кто-ни будь не увидел. От многих предрассудков я уже освободился, а вот от стыда – еще нет, – сказал он и с усмешкой удалился, не видя, как Панаитеску сжал кулаки.

– Какой нахал! – воскликнул Панаитеску.

– Нет, дорогой мой, нет, человек защищается как может, он всю дорогу только и делал, что защищался. Вот я и спрашиваю почему? Что он боится – это ясно, но я не чувствую в нем, дорогой Панаитеску, того страха, какого я ждал.

По-моему, его следовало бы арестовать, Дед. У нас есть свидетельница. Пусть немая, но она ведь может изобразить события жестами и уличить Корбея.

– Всему свое время, дорогой мой, свое время. Пожалуй, наша дорога не так коротка, как ты воображаешь. Более того, я уверен, что нас ждет еще немало сюрпризов.

– Так я и знал – ты опять, как всегда, усложняешь, а здесь мне все кажется ясным, как слеза ребенка.

– Я всегда боялся слез, дорогой Панаитеску, сердце сжимается, когда их вижу.

16

Свыше трех часов понадобилось Деду и Панантеску, чтобы измерить землю от того места, где, как показал Корбей, начиналось Форцате, и до долины, где протекал ручей. Там воткнутый в землю шест отмечал границу того участка, который так интересовал майора. Деревянный циркуль казался тяжелой палицей в руках Деда, и его неловкость привлекла внимание школьников, пришедших на сбор кукурузы. Они сгрудились на краю кукурузного поля и от души смеялись, несмотря на протесты и увещевания молодой учительницы. Дед же, не стесняясь, продолжал работу, а задачей Панаитеску было вести счет отмеренным метрам. В какой-то момент, не выдержав насмешек, Панаитеску взял циркуль из рук майора, убежденный, что он лучше справится с делом, но, к своей великой досаде, проявил еще большую неуклюжесть, чем его шеф. Он оправдывался тем, что земля слишком рыхлая, а деревянный циркуль не был рассчитан на его рост.

– Шеф, если б я знал, зачем ты это затеял, ей-богу, дело бы пошло веселей, – сказал шофер, утирая ладонью пот со лба.

– Это я и хочу знать, дорогой мой коллега, зачем было Анне измерять эту землю? Я подчеркиваю: эту, а не иную. По анализу почвы видно, что речь шла именно о здешнем суглинке. Значит, это было одно из последних занятий Анны Драги. Зачем она это делала, я не знаю. И не спрашивай, может ли это нам пригодиться. Я хочу вызвать в селе определенную реакцию на наши действия. Тогда и поймем что к чему. Итак, не торопись, дорогой мой, или, как тебе нравится выражаться, не лезь в бутылку. Времени у нас предостаточно. Спешка может испортить все. Я повторяю, в Форцате – ключ, который мне нужен позарез.

Со стороны кукурузного поля подошла девушка с пшеничными волосами, заплетенными в две косы, завязанные «кукурузным шелком». Она смущенно остановилась перед Дедом и, лишь когда учительница сделала ей ободряющий знак, наконец сказала:

– Позвольте мне, я могу мерять, я умею, меня отец научил.

– Как тебя зовут, дорогая моя? – спросил Дед, приятно удивленный.

– Лукреция Русу, – сказала девушка, – дочь Иона Русу.

– Значит, ты умеешь мерить землю?

– Умею.

– Ну, тогда попробуй, а мы поглядим, – сказал Дед.

– Да это очень просто, – сказала девушка и, держа треугольник в левой руке – так было гораздо удобней, – зашагала прямо по пахоте. Девушка наклонялась, чтобы приноровить свой шаг к шагу циркуля, и считала вслух метры.

Немного погодя она остановилась и повернулась к Деду.

– А знаете, совсем не надо измерять эту сторону! По двум сторонам вы можете узнать площадь, потому что этот участок прямоугольный. Двух сторон хватит, я видела, откуда вы начали, а это уже третья.

– Ты совершенно права, мы меряли просто-напросто от нечего делать, – сказал майор, взяв циркуль из рук девушки и поблагодарив ее за помощь.

Лукреция довольная вернулась к своим подругам. Панаитеску таращил глаза на своего шефа, ничего не понимая.

– Что же дальше, дорогой шеф? Не пора ли нам пообедать?

– Панаитеску, – сказал Дед, улыбаясь с легкой иронией, – должен признаться, что я не очень-то ладил с математикой. Может быть, ты приложишь усилия и произведешь необходимые расчеты?

Панаитеску почесал в затылке и, сморенный усталостью, сел на пенек. Наморщив лоб, он принялся размышлять.

– Дорогой шеф, убей меня, но решить эту задачу сей час я не в состоянии. Не считай меня дураком за это временное затмение!

Дед продолжал улыбаться. Он был в превосходном настроении, физическая работа на чистом воздухе взбодрила его.

– Дорогой коллега, – сказал он, – надеюсь, попав в столь затруднительную ситуацию, ты убедился, что нам абсолютно необходимо всегда иметь под рукой математический справочник.

Панаитеску только теперь заметил, что его туфли сильно пострадали от ходьбы по пахоте. Он нахмурился и, подобрав какой-то прутик, стал их чистить. Ответил он не сразу и как-то нервозно:

– Шеф, зачем мне геометрия и прочая математика? Ты можешь сказать? Я должен уметь хорошо складывать, не так ли? Зарплата складывается, и долги складываются, я ведь иногда беру у тебя в долг. Если тебе нужно сложение, можешь рассчитывать на меня, как на истинного специалиста.

– Дорогой мой коллега, – лукаво улыбаясь, сказал Дед, – я хочу открыть тебе большую тайну: вернувшись в Бухарест, я займусь математикой. Не потому, что она мне нужна – я надеюсь, мы не будем больше изображать из себя землемеров, – а из чувства долга перед девочкой, которая сказала, что мы зря собирались измерять третью сторону.

– Эка важность, шеф! Каждый ученик четвертого или пятого класса знает, как измерять площадь… Но что я там вижу, Дед! Если глаза мне не лгут, на велосипеде к нам спешит старшина Амарией.

По пыльной дороге, перерезающей поля, мчался велосипед. Майор достал карманный бинокль размером с табакерку и без труда установил, что человек, который ехал напрямик к ним, был старшина милиции села Сэлчиоара.

– Должен признаться, я ошибся в расчетах. Я был уверен, что кто-нибудь появится, но никак не предполагал, что это будет старшина милиции…

– То есть кто должен был появиться, Дед?

– Кто-нибудь, дорогой мой, но не он. Кажется, мы зря потратили время на эту комедию.

– Тогда порвать бумаги с цифрами-метрами?

– Нет, дорогой мой, рвать-то ничего не надо, еще не известно, на что они могут пригодиться.

Майор и его подчиненный встали. Панаитеску, как бы желая загладить свою вину, что он не справился с простейшими расчетами, стал отряхивать брюки Деда от приставших колючек.

Амарией приблизился с той максимальной скоростью, какую позволяло ему выбранное средство передвижения. Он отчаянно нажимал на педали и, пренебрегая осторожностью, перемахивал через дорожные ухабы, рискуя упасть каждую секунду. Нетрудно было сделать вывод, что известие, с которым мчался старшина, было чрезвычайно важным. Еще издалека он делал им какие-то непонятные знаки рукой.

Наконец он резко затормозил, протащив длинные ноги по земле, и, едва переводя дыхание, сказал:

– Товарищ майор, на проводе Бухарест, полковник Леонте перезвонит вам через четверть часа. Садитесь на раму, я мигом отвезу вас, иначе опоздаете. Товарищ Панаитеску… Извини меня, но на этот драндулет я могу посадить только одного…

– Ничего страшного. Поезжайте, а я за вами своим ходом. Но будь осторожен, товарищ старшина, а то Дед очень чувствительный, у него камни в почках. Объезжай, будь добр, ухабы. Свет не сойдется клином, если он и опоздает чуть-чуть.

Дед уселся на раму велосипеда – так он не ездил с детства. Старшина на сей раз поехал куда осторожней.

– Ты с ним разговаривал, дорогой мой? – спросил Дед с безоблачным спокойствием, чтобы приободрить переволновавшегося старшину.

– Да, Дед, лично я! Меня и спрашивали. Слава богу, что я был на месте! Впервые мне позвонили из самого Бухареста!

– И что тебе передали?

– Ничего, Дед, но голос, если позволите, был сердитый. Мне кажется, товарищ Леонте в курсе до мелочей, потому что он спросил, верно ли, что вы измеряете тот участок земли, что находится возле Форцате.

– Полковник так спросил?

– Да, Дед. Я удивился, откуда он знает. Я чуть было не свалился со стула, когда он меня спросил про это оттуда, а я здесь понятия не имел, где вы находитесь.

– Дорогой мой, это превзошло все мои ожидания! – И Дед даже заерзал от радости, заставив старшину вцепиться в руль.

– Вы рады, Дед?

– Рад, очень даже, дорогой мой… Вон, гляди, видишь лужу? Давай через нее, прошу тебя, я хочу вспомнить детство. В ту пору большой радостью для меня было залезть в самую большую лужу.

– А вдруг она глубокая? Как бы не свалиться!

– Дорогой мой, ты забыл, что такое приказ?

– Есть, товарищ майор! – И Амарией, изо всей силы нажав на педали, въехал прямо в лужу.

– Дед, одного я не понимаю, или, может, у вас все иначе, чем здесь. По-нашему, когда звонит начальник – это дурной знак. Тут не жди приятных новостей, а я вижу, вы…

– Ты хотел сказать, что я прыгаю от радости, так знай, что ты не далек от истины, хотя при такой транспортировке прыгать невозможно…

Они выехали на окраину села, и велосипеду больше не пришлось преодолевать препятствия. Дворами они подрулили к милицейскому посту, и Дед, насвистывая, направился к новому зданию, еще пахнущему свежей побелкой. Он едва открыл дверь, как пронзительно затрезвонил телефон. Сержант почти мгновенно взял трубку.

– Да, здравия желаю, товарищ полковник! Да, товарищ Дед здесь, да, здравия желаю, сейчас даю…

Дед взял трубку и сел на стул, который пододвинул ему старшина. На проводе был сам полковник Леонте, и заговорил он отнюдь не спокойно. Голос Леонте звучал так громко, что Амарией хотел выйти из помещения, чтобы не присутствовать при очевидно секретном разговоре, но Дед сделал ему знак остаться, и старшина остался. Он лишь почтительно отошел к окну и, вытянувшись по стойко «смирно», стал смотреть на большую пустынную улицу села.

– Слушай, Дед, что там у тебя происходит? Трое суток от тебя ни звука, зато я узнаю, что ты перемерял земли кооператива. Товарищи жалуются, что ты мешаешь им проводить уборочную кампанию.

– Раз я меряю землю, товарищ полковник, значит, у меня на то есть серьезные основания.

– Но какая связь между смертью девушки и землей, Дед? Неужели ты забыл, что мы живем не во времена частной собственности, когда из-за межи…

– Товарищ полковник, весьма сожалею, что вас побеспокоили, но, вероятно, я в этом виноват. Тот факт, что вам сигнализировали, вам, который находится в пятистах километрах отсюда, а мне ничего не сказали, означает, что, в сущности…

– Ладно, Дед, шутки в сторону. Занимайся своим делом, промеряй хоть само небо. Удивляюсь, но знаю, ты деликатный человек и зря не станешь мешать людям трудиться…

– Я и не мешаю, товарищ полковник, но у меня такое впечатление, что кому-то я все же помешал, и для меня это просто радость. Я ждал, что мне велят прекратить мерять землю. Значит, ее надо мерять…

– Дед, долго тебе еще необходимо там задерживаться? Ты уверен, что речь идет не о смерти… то есть не о несчастном случае?

– Я только теперь в этом убедился, товарищ полковник. Речь идет совсем не о несчастном случае, – повторил Дед, нажимая на последние слова и настойчиво глядя в сторону окна, где стоял старшина. Тот никак не реагировал, но поза его самопроизвольно из «смирно» превратилась в «вольно».

Дед положил трубку на рычаг и довольно потер руки, думая о хорошем обеде. С улицы послышался голос. Амарией открыл окно.

Дед повернулся к окну и увидел на дороге председательскую машину и самого председателя, машущего им шапкой.

– Поехали пообедаем, товарищ майор! Нехорошо, если вы хоть разок не отобедаете у меня… Я был занят, но сегодня освободился пораньше.

– С удовольствием, товарищ Урдэряну, с огромным удовольствием. Подождем моего коллегу. Он скоро придет, и мы пожалуем к вам вместе, а аппетиты у нас волчьи.

Председательская машина с Прикопе за рулем тронулась, и Дед, оставшись со старшиной, сказал:

– Я бы должен всерьез на тебя рассердиться, Амарией.

– Почему, товарищ майор? Что я такого сделал, здравия желаю?

– Всему свое время, дорогой мой, свое время, а сейчас время обеда, о котором я давно мечтал, – сказал Дед и, открыв дверь, вынул свой карманный бинокль, чтоб поглядеть в поле: в окуляре майор увидел своего шофера, шагавшего к селу со скоростью, на какую только был способен.

17

Председатель Урдэряну жил на околице. У него был большой дом, двор, за ним сад, а потом маленький березняк спускался к берегу Муреша… Двор был обнесен с фасада железной оградой, выкрашенной в светло-зеленый цвет, под стать окраске самого дома, а по бокам – дощатым забором, каждая планка которого оканчивалась вверху вырезанным сердечком.

Прежде чем пригласить гостей в дом, Урдэряну захотел показать им свое хозяйство: курятники, бетонный свинарник с водосборными канавками, огромный хлев, добротнее дома, разделенный на два крыла сараем для сельхозинвентаря и сеновалом. Сарай пустовал, а в хлеву, где поместилась бы и дюжина коров, Дед увидел только одну с совсем маленьким теленком, который еле держался на ногах. Урдэряну подошел к нему и ласково почесал бугорки на его головке, обтянутые нежной кожицей, – будущие рожки.

Дед тоже решил погладить теленка, но, когда он коснулся влажной мордочки, пахнущей молоком, корова, не спускавшая глаз с пришельцев, замычала.

– Ему второй день пошел! – сказал Урдэряну. Панаитеску с напряженным вниманием следил за председателем.

– Зачем вы тратились на такую махину? Хлев, можно сказать, необитаем! – спросил майор, когда они вышли во Двор.

– Местная традиция. Хлев строился давно. Я говорил, кажется, а если не говорил, ручаюсь, что вам говорили другие. Я не здешний, приехал сюда при коллективизации, лет двадцать с лишним назад и строил, как эти люди, раз остался среди них. Если бы строил дом сейчас, то, конечно, сделал бы все по-другому и не воздвигал бы хлев, как дворец. Вообще-то мне и в голову не приходило, что я останусь тут. Так решили товарищи, и я остался. Не всегда человек делает то, что хочет, – добавил он, потирая лоб. – Сам я с юга Бэрэгана, из села, расположенного между Дунаем и дорогой Воров, была там такая дорога; я удивляюсь, что дорожные строители, когда проектировали шоссе на Констанцу, не провели его там, это самый короткий путь и самый укрытый, – сказал Урдэряну и вытащил ведро воды из колодца, вылил ее в таз, принесенный женой из дома. – Вот моя половина, – представил он женщину маленького роста, еще сохранявшую следы былой красоты.

– Теперь уж половина нужна мужику лишь для того, чтобы обстиран был и покормлен, не так ли, Василе? – откликнулась она и улыбнулась, показав белые и здоровые зубы. – Ну, пожалуйте в дом, раз он вас привел, он всегда так делает, очнуться не успею, гости уж на пороге, а мой господин заранее предупредить не может, нет у него времени. Таковы все председатели, – продолжала она, улыбаясь.

– Ты, Эмилия, так с гостями разговариваешь, что они подумают, будто через силу их принимаешь.

– Ну, их-то я приму, как всех принимаю, а тебя вот как чужака приму, больно редко домой заявляешься.

– Она – арделянка, за словом в карман не лезет, смолоду у нее язычок, как жало, иначе бы я и не пустил здесь корни, – сказал Урдэряну, приглашая гостей на широкую веранду, увитую виноградом. – Ты, Эмилия, неси, что у тебя есть, здесь и поедим, не холодно. – И, не дожидаясь ответа жены, подвинул стол от стены на середину веранды. Панаитеску посчитал себя обязанным помочь хозяину и придвинул две лавки к столу.

Эмилия принесла большой кусок сала, брынзу на еловой коре и каравай белого хлеба. Урдэряну выставил две бутылки цуйки, стаканы и первым сел за стол, кивком головы приглашая сесть и гостей.

– Чувствуйте себя как дома, прошу вас, – сказал он, наполняя стаканы. – Уже полтретьего, а у меня с вечера крошки во рту не было. Жена, а жена, горячее у тебя есть?

Я ведь пригласил товарищей на обед!

– Твое дело есть да помалкивать. Раз назвал гостей, я уж справлюсь, на то я и хозяйка, – сказала женщина и, как сообщнику, подмигнула Панаитеску.

– Вот так всякий раз она меня встречает, с кем бы я ни пришел. Месяц назад у меня был товарищ секретарь из уезда. Так он чуть было не встал из-за стола и не ушел. Она, видите ли, думает, что каждый обязан считаться с ее норовом. Ты выпьешь?

– А почему и не выпить, мне что, доктор не велел? – ответила женщина, входя с миской дымящегося супа.

Панаитеску сглотнул слюну.

– Ну-ка, подвинься маленько, хватит того, что ты хозяин в кооперативе, – сказала женщина, подталкивая Урдэряну к середине стола. – А сейчас выпьем за меня, кажется, в городах так пьют, сначала за дам.

– Ваше здоровье, мадам Эмилия, – сказал Дед, и Панаитеску из уважения встал, чтобы чокнуться с хозяйкой.

– Ну, теперь ешьте, а то суп остынет, а я вас покину, все равно я вам без надобности, правда, Василе? – поддела она мужа и снова стрельнула глазами в сторону Панаитеску.

– Ты, хозяюшка, не коси глазами, а то товарищ подумает о тебе бог знает что… – заметил Урдэряну, перехвативший ее взгляд.

– А если и подумает, тебе-то что? Осень – не зима, в ней еще черти водятся. Рано на мне ставить крест! Да ешьте же брынзу, это овечья, у нас в селе и овцы есть, не только гуси. – И Эмилия снова со значением поглядела на Панаитеску.

– Должен признать, что трансильванская кухня великолепна, – начал Дед.

– Было бы из чего готовить, а если не из чего, то и кухни нет! – сказала Эмилия. – А тебя как зовут, товарищ дорогой? Мне Юстина сказывала, что у тебя длинное имя, а я в длинных именах всегда путаюсь.

– Панаитеску, – сказал шофер, чуть покраснев от того, что Эмилия при всех предала огласке его встречи с Юстиной Крэчун.

– Вот это имя! Не то что у тебя, муженек!

– Ну и баба! Ты зачем меня на смех выставляешь? – беззлобно пожурил жену Урдэряну.

Дед рассмеялся, а Урдэряну лишь покачал головой, не отрываясь от еды.

– А как ваше дело-то об Анне? – спросила с любопытством Эмилия и отщипнула брынзы. – Совсем недурная была девка, зря на нее напраслину мужики возводят. Да простит ее бог, все мы там будем, – заключила она, убирая первый черед тарелок.

– Истинная правда, уважаемая хозяюшка, но нам не безразлично, в каком возрасте мы туда попадем, – заменил Дед и отрезал себе тоненький ломтик буженины.

– Так-то оно так. Только я удивляюсь, как же это она утонула?

– Вот и мы интересуемся, – заговорил Панаитеску, нетерпеливо ожидая знака, когда можно будет приняться за суп с курицей.

– Ох, женушка, что поесть-то спокойно людям не дашь? Я их пригласил на обед, а ты… ой-ой-ой, Эмилия… Видать, завтра нечего тебе будет бабам рассказывать? Я прав, а?

– Дак все село говорит, а мне почему не знать, что знает все село?

– Да ты ведь у нас больше всех все знаешь, дорогая, а вот если б ты ходила на уборку кукурузы, было б лучше и для тебя, и для кооператива.

– Ты это говоришь, Василе, потому что гости тут. А сам-то считаешь, что тебе к лицу жену дома держать! Детей у тебя нет, ты не постарался, чтобы было для кого добро наживать.

– Вроде так, Эмилия, не постарался. Может, что и не получается у меня, а ходить по докторам все недосуг.

– Ну, ладно, и без детей неплохо. У мамы было четырнадцать, бедняжка и за меня нарожала.

– Хозяюшка, простите, а не скажете ли вы, кто та женщина, которая, по-моему, говорить не может, да вдобавок и не слышит? – спросил Дед, следя за соскальзывающей с ложки лапшой, желтой, как мед.

– Савета, – вмешался Урдэряну, – дочка Турдяна, если вы слышали это имя.

– Дружка Василе в молодости, правда ведь, что друзья вы были?

– Да, только в ту пору Савета не была ни глухой, ни немой. Длинная это история, – уклончиво сказал Урдэряну.

– Товарищ Урдэряну, раз уж об этом зашла речь, расскажите, что с ней случилось? Сегодня я ее встретил, она хотела что-то мне сказать, но, к сожалению, не сумела ничего объяснить, и я не смог ей ничем помочь.

– Когда ее отца нашли застреленным на сеновале, у нее что-то в голове повредилось. Бог знает что, но с той ночи она потеряла речь. Была и у доктора, я ее возил не сколько раз, но все напрасно, доктор еще удивлялся, как она вообще выжила. Тромб в крови, кажется, это так называется.

– Брось, Василе! Может, Савета и говорила бы, если б не Корбей. Так вот, дорогой товарищ майор, ты ведь майор, правда? – обратилась она к Деду с явным сожалением, что майором был не Панаитеску. – Посуди сам, когда батюшку ее убили, она стала заикаться, но люди-то понимали ее. А Корбей – есть у нас один такой в деревне мужик здоровый, он ходил до того к девушке. Да как увидел, что она заикой стала, так к ней – ни ногой, а она была на сносях, как тогда говорили. Ну, родила Савета ребенка, тут и оглохла и речь совсем потеряла. Так-то оно было. Только ты всегда стараешься обелить Корбея, – сказала Эмилия и пошла на кухню за жарким.

– Теперь все всё говорят, товарищ майор. А женщины – так и о том, чего не было.

– Василе, не рассказывай без меня, и я хочу послушать, – донесся голос Эмилии из кухни.

– Ладно, не буду, – ответил, смеясь, Урдэряну и стал доедать суп.

Дед посмотрел на председателя, потом на его жену, которая вошла с полной миской жареного картофеля и жареных цыплят, и проникся симпатией к супругам, для которых шутливая перебранка была семейной привычкой.

– Корбей последним видел Анну Драгу перед ее смертью, – сказал Панаитеску, и Дед, недовольный болтливостью своего сотрудника, хмуро посмотрел на него.

– Как так? – поинтересовался Урдэряну.

– Он шел из соседней деревни, – вмешался Дед, – и видел, как она загорала на холме.

– Если Корбей видел, как она загорала, то наверняка не прошел мимо. Этот бабник…

– Эмилия, – раздался громовой голос Урдэряну, и женщина от испуга уронила ложку в суп. – Как ты можешь болтать такое? Ты не понимаешь, что это может означать?

– Что означать, муженек? Как это – означать? Можно подумать, что ты сейчас только и узнал, что он бабник. А год назад кого вы собирались выгнать из партии, если не его? Не он ли заявился ночью к Марии Кукуле? Муж-то ее повез помидоры на базар… Почему бы и им про это не узнать? Разве грех говорить правду про человека, что он до баб охоч? Ты вот не охоч, ты, если б мог, спал бы с планом, да с бумагами, да с твоей кобылой. Ты мне рот не затыкай, слышь? А то расскажу гостям, что ты держишь коня в хлеву, твой дед жил в Брэильской Балте, а у тебя только и наследства-то – страсть к лошадям! Вот он и держит взаперти кобылу, больше семи лет уж, ослепла она, бедняжка.

Урдэряну положил хлеб и ложку на стол и в бессилии поджал губы.

– Ты, баба, совсем сдурела, – сказал он спокойно и, помолчав, добавил: – Да, есть у меня лошадь, ну и что? Я нарушил закон?

– Не нарушил, просто я хотела сказать, как ты любишь коней, так Корбей любит женщин, и его грех, ей-богу, полегче.

– Налей-ка лучше вина да помолчи. Сказала, и ладно. Хотя расплата тебе еще предстоит.

– Как, Василе? Какая расплата? Это я тебя, может, и прощу, если ты придешь ко мне ночью да обнимешь покрепче, – сказала женщина, снова показывая белые красивые зубы.

– Ты не женат, товарищ майор?.. – спросил Урдэряну.

– Был…

– А ты, товарищ старшина?

– Служба, когда мне было жениться? – сказал Панаитеску.

– Да ты ничего и не потерял, – обратился Урдэряну к Панаитеску. – Поглядите-ка на нее, язва какая, а сердиться на нее не могу – и баста. Будто черти в нее вселяются. Сколько я себе говорил, надо бы проучить ее разок, чтоб помнила, по каждый раз, когда я собирался это сделать, она заливалась хохотом, а какой у нес в молодости смех был! Эх, Эмилия, ну и что теперь подумают товарищи из милиции про коня? Скажут, браво председателю, который прячет в хлеву коня.

– Он только по ночам верхом ездит. Больше полугода даже я про то не знала. А вы, вы ведь были в хлеву, разве видели коня? Он встает ночью от меня, и только по ржанию я знаю, что он пошел к нему. Всю ночь носится по степи, а наутро, как мертвый, валится с ног и спит, будто бревно. Злая это страсть…

– Эмилия, лучше бы мне пьяницей быть?

– Этого еще не хватало! Одного не пойму, почему ты не ездишь верхом, когда светло?

– Чтобы люди меня видели? Избави бог… Товарищ майор, в этой деревне никогда не было коней. Степенные здесь люди, они понятия не имеют, что такое охота, погоня, свист ночного ветра в ушах, скачка до полного изнеможения. Когда я впервые сюда приехал, мне надо было в район, я сел верхом на клячу, оставшуюся с войны от немцев, так все село потешалось надо мной. Гляньте, мол, какой пан-барон…

– Угощайтесь, дорогие гости, не обижайтесь, что мы все про свое толкуем. Видимся мы редко, он в поле, я – дома. Но я говорю, Анна Драга умерла недоброй смертью, зря в селе говорят, и вокруг…

– Эмилия, ты опять болтаешь глупости?

– Почему не сказать? А то вон они, как дети, меряют землю, а виновник сидит да посмеивается. И над ними и над нами…

– А откуда ты знаешь, Эмилия, что она умерла недоброй смертью?

– Я не знаю, я так думаю.

– И что с того, что они меряют землю? Может, им охота научиться ее мерять? Кто-то сегодня уже звонил в уезд. У нас тут полно трепачей, дорогие товарищи, упаси вас господь от них.

– А зачем звонил?

– Что вы меряете землю, так, мол, и этак. А на кого, вы думаете, сердятся товарищи? Конечно, на меня. Я, как ошпаренный, шел из правления. Я им сказал – раз приехали по делу, не мне что-либо запрещать вам, не так ли?

– Эмилия, выйди за ворота, мне нужно что-то тебе сказать, – послышался голос с улицы, и Эмилия, обменявшись взглядом с Урдэряну, поправила платок и пошла к калитке.

– Одного я не понимаю, товарищ майор, – начал снова разговор Урдэряну, услышав, как за женой хлопнула калитка. – Зачем понадобилось пересматривать дело, когда врач установил несчастный случай? Произошло еще что-нибудь или кто-то потребовал повторного расследования? Я спрашиваю, потому что мне совсем не безразлично, что делается в селе.

Дед зажег сигарету и до первой затяжки отхлебнул из стакана. Вино было отличное, ароматное, майор чувствовал, как в него проникает солнечное тепло, накопленное виноградной лозой.

– Товарищ Урдэряну, в нашей практике доследование отнюдь не редкость. Нас прислали сюда, вот и все, что я знаю. Но я все же не понимаю, откуда такая вспышка недовольства в связи с измерением земли? Ты прямо не говоришь, а тоже недоволен. Амарией предупредил тебя, а, скажем, если бы он не предупредил, какое тут преступление?

– Никакого преступления, товарищ майор, никакого. Речь идет о престиже кооператива. Только об этом, и ни о чем больше.

– Весьма сожалею, если я каким-то образом посягнул на престиж кооператива. Но мы должны заниматься своим делом.

Урдэряну выпил стакан вина и, поцокав, снова наполнил его, не забыв подлить и в стаканы гостей.

– Как и везде, у нас немало плохих людей, товарищ майор. Люди болтают разное, строят всякие предположения. Не солгу, и меня это интригует. Вы думаете, что-то действительно нечисто с Анной Драгой?

Дед ответил не колеблясь:

– Уверен.

– Тогда плохо, очень плохо. Тогда, значит, среди нас преступник, я так понимаю. Только, хоть режьте меня, не пойму, у кого рука поднялась на нее. Убить человека – это нечто вопиющее! Вы ведь и не подозреваете, что говорят в селе. Все знают, что вы разговаривали с Крэчуном. Вот у кого действительно нет никакого уважения к нашему престижу, напротив, он бы первым порадовался, если бы что-то случилось с кооперативом или с кем-нибудь из нас, из членов правления.

– У кого чистая совесть, тому нечего бояться.

– Это так, верно вы говорите, только, видите ли, честь зависит и от тех, кто о ней судит и так и этак. Впрочем, чего греха таить, мне самому интересно, зачем вы меряли землю, хотя говорят, что вы скорей баловались, – сказал Урдэряну, и на его лице появилась улыбка, которая, пожалуй, означала попытку смягчить слишком явное любопытство.

– Тут нет никакого секрета, видит бог, я бы вам объяснил с самого начала, когда бы некоторые люди из этого прекрасного села не отказали мне в содействии. Я-то думал, что речь идет о заурядном деле, даже сперва склонен был поверить, что смерть Анны Драги – рядовой несчастный случай. Но с каждым днем я все ясней осознавал, что те некоторые люди, о которых я упоминал, поставили нас в какое-то странное положение. Те самые, которые сейчас проявляют недовольство. Я беседовал с ними – никто ни чего не знает про Анну Драгу, словно она не жила и не погибла здесь. Теперь настал мой черед спросить: откуда это молчание и, главное, кем оно продиктовано? Не могло ж оно само собой установиться…

Урдэряну вновь нахмурился, взял стакан и повертел, внимательно его рассматривая.

– Вы, по-видимому, не очень-то знаете крестьян, товарищ майор, не знаете их уклада, привычек. Их поведение с вами – это защитная реакция, и возникла она не сегодня и не вчера, а передалась им от дедов-прадедов. Они стараются ни во что не встревать. Нет у них такого желания – это раз. И кроме того, они не знают точно, чего вы хотите, – это два. Зачем впутываться во что-то непонятное? Потому не только не говорят, что знают, а хотят выведать, что знаете про них вы. Так было всегда, и так еще долго будет. Жизнь села пошла по-новому, а сознание меняется не так быстро. И не так-то легко перемениться. Это мог бы вам объяснить учитель Морару, а если не объяснил, то я не побоюсь сказать, я ведь его от смерти спас. Его собрались прикончить его же ученики, правда давно уже усатые и женатые. Как прошел их гнев, они мне спасибо сказали. Не будь меня, они угодили бы в тюрьму, беду бы на себя накликали. Тогда я не думал, что они запросто могли убить и меня; я был один, только-только приехал в село. Мысль о самозащите тогда мне и в голову не пришла. А раз я о себе не подумал, оказалось, что я завоевал у них авторитет. Они оценили мой поступок, и позднее, при других, более тяжелых обстоятельствах, они слушались меня на благо себе. Я не говорю, что в этой деревне я не совершал ошибок. Совершал. Прошли годы, я теперь вижу свои промахи, так их и называю, не таясь. Но тогда некогда было долго раздумывать, как мы это делаем сейчас. Например, я мог бы, пожалуй, спасти тогда Морару от тюрьмы, мог, но не решился. Вспомнил, что я пережил в тот день у оврага, и задним числом страх во мне зародился. Я знаю, учитель и сегодня не простил мне этого, как я сам не прощаю себе. Я вам говорю все это, потому что вы живете у него, и я не думаю, чтобы он умолчал о тогдашних делах. Это была ошибка – я повторяю, стань я тогда поперек, не ждала ли бы и меня та же участь? С единственной разницей – никто бы не бросился защищать меня. Я прикинул, что, если я воспротивлюсь, подумают, что я стакнулся с классовым врагом, и еще кое о чем я подумал, и это «кое-что» оказалось решающим. Люди меня знали, уважали.