Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 39 страниц)

– Не болел ли чем-нибудь Кристиан Лукач?

– Почками… У него были камни в почках.

Теперь я приблизился к чрезвычайно деликатному пункту расследования и опасаюсь приняться за него решительно. Но деваться некуда, и я приступаю к штурму:

– За время вашей дружбы с ним случались у него приступы?

– Два раза.

– Вы помогали ему каким-нибудь образом?

– Не понимаю! – поднимает она на меня свои большие карие глаза, чуть подведенные тушью.

– Ну хотя бы в том смысле, в каком может помочь больному будущий врач…

– Да. Я вызывала «скорую». Но она приезжала, как всегда, часа через три. У него были страшные боли, они прекращались только после того, как врач делал ему укол морфия.

И опять я оказался в тупике. Мне ничего не остается, как отступить на исходную позицию и попытаться подойти к цели с другой стороны. Я пытаюсь ухватиться за противоречие между показаниями Лукреции Будеску и тем, что мне только что сказала Петронела Ставру.

– Вы убеждены, что Лукреция Будеску – невропатка?

– Я не ставлю диагноза. Но с первого взгляда ясно, что у нее эротическая навязчивая идея. К Кристи она испытывала какую-то болезненную страсть. Меня это выводило из себя, а Кристи оставался спокойным. Когда я с ним говорила об этом, он оправдывал поведение «несчастной Лукреции» всегда одной и той же фразой: «Она никому не приносит вреда».

Я вспоминаю об исчезновении магнитофона и спрашиваю, как она может это объяснить. В ответ она лишь насмешливо улыбается:

– Спросите об этом у Лукреции!

– Почему?

– Потому что ей нравилось слушать его. Однажды она его даже сломала.

Я изображаю па лице удивление и недоверие:

– Как, вы подозреваете Лукрецию?

– Кого же еще!..

Моя собеседница несколько расслабилась, может быть, коньяк тому причина, а может, просто наша беседа изменила направление, отклонившись от обсуждения интимных отношений с Кристианом Лукачем.

– Мог ли он его кому-нибудь одолжить?

– Едва ли.

– У него не было друзей?

– Они у него были бы, не будь он сам так поглощен своим искусством. Он поставил себе за правило: «искусство – это труд, труд и еще раз труд». Честно говоря, теперь я уже не понимаю, как он нашел время влюбиться в меня…

Н-да-а… Разговор себя исчерпал. У меня еще есть в запасе несколько вопросов, но уж больно они интимные, даже как бы и не относящиеся прямо к существу дела. Особенно один из них, который можно было бы сформулировать примерно так: «Кто ваш новый возлюбленный?»

Задай я ей этот вопрос, и у нее были бы все основания выставить меня вон. Я изучаю ее исподтишка – она сидит, покачивая ногой, пола халата соскользнула с колена, обнажив белую длинную ногу безупречной формы… Она почувствовала мой взгляд, коротким, решительным жестом запахнула халат и покосилась на меня так, словно предупреждала раз и навсегда: «Не про тебя!» Потом посмотрела на золотые наручные часики и заявила без обиняков:

– Я не располагаю больше временем!

Не давая ей опомниться, я перевожу взгляд на медицинскую сумку, стоящую на этажерке, и предельно вежливо прошу показать мне ее.

Она вскакивает с места, словно ужаленная. На сей раз моя настойчивость ее не столько возмутила, сколько, по-видимому, напугала.

– По какому праву?..

Ее вопрос снова затрагивает весьма уязвимую правовую сторону моего визита в ее дом: прав у меня, честно говоря, нет никаких. Я развожу руками:

– Вы можете мне отказать в этом, ничего страшного! И хотя я вижу, что эти мои слова и вовсе сбивают ее с панталыку, но она стоит на своем:

– Ваше требование оскорбительно и выходит за какие бы то ни было рамки!..

Я поднимаюсь, пытаясь скрыть огорчение от того, что моя попытка не увенчалась успехом. Не имеет смысла настаивать, закон, несомненно, па ее стороне. Но к величайшему моему удивлению, Петронела Ставру меняет решение, хватает с этажерки сумку и чуть ли не сует ее мне под нос:

– Пожалуйста! Удовлетворите свою подозрительность! Я будущий гинеколог, вероятно, именно это вызывает ваше любопытство!

Вон куда она клонит!.. Вот уж не ожидал от нее такого оборота!.. Сумка пока у нее в руках, у меня еще есть время обидеться и уйти, хлопнув дверью. Но профессиональный инстинкт и на этот раз оказывается сильнее всего прочего. Я беру у нее из рук сумку и открываю ее. Не знаю, заметила ли Петронела, как я вздрогнул, сразу увидев то, что ожидал. Справившись с собой, я спрашиваю:

– Не пропало ли что-нибудь из сумки?

Она часто мигает своими пушистыми ресницами.

– Пропало. Шприц, – признается она.

Но мой интерес к исчезнувшему предмету не настораживает ее.

– Где он?

Она глядит на меня сквозь дымок сигареты иотвечает с поразительным спокойствием:

– У меня его украли.

– Каким образом? – изображаю я крайнее удивление. – Когда?

– Дня три назад.

– Где?

– К сожалению, не могу вам этого сказать. То ли на факультете, то ли в клинике… или еще где-нибудь. Я знаю только, что позавчера вечером соседка попросила меня сделать укол ее ребенку и именно тогда я обнаружила, что шприц исчез.

– Разве в последнее время вы не пользовались этой сумкой?

– Пользовалась, конечно… – И тут не выдержала, закричала на меня: – Что вам от меня нужно? Хватит! Довольно! До сих пор я терпеливо вас слушала… а вы меня… вы меня раздевали глазами! А теперь еще этот шприц… Я прошу вас!

Она направляется к двери. Надо понимать – собирается выгнать меня вон. Ну и попал же я в положеньице, ничего не скажешь!.. Будем справедливы – на мгновение я действительно как бы раздел ее глазами… а она, с ее инстинктом привыкшей к мужскому вожделению женщины, тут же ипочувствовала этот мой мгновенный взгляд. В этой ситуации оправдываться или же настаивать на своих вопросах было бы и вовсе глупо. Я покорно иду за ней к двери. Но прежде, чем выйти в холл, я останавливаюсь и, вежливо поблагодарив ее за терпеливость и искренность, говорю, смотря на часы:

– Сейчас четверть седьмого… Я вполне официально приглашаю вас зайти между половиной восьмого и восемью в городское управление милиции на Каля Викторией, с тем чтобы дать некоторые показания. – Вынимаю из кармана визитную карточку, протягиваю ей: – Вам будет выписан пропуск.

– С какой целью? – теряет она свое надменное спокойствие.

– Чтобы опознать предмет, который вам будет предъявлен.

Я чувствую, как она вся напрягается.

– Что за предмет?

– Шприц.

– Не думаете ли вы, что это мой шприц?!

– Я ничего не утверждаю.

– Но намекаете…

Я ничего ей не отвечаю. В холле темно, он освещен лишь светом, проникающим из комнаты. Я не стал бы этого утверждать под присягой, но мне показалось, что какая-то из дверей – то ли на кухню, то ли в ванную – бесшумно притворилась. То есть кто-то ее притворил. Петронела первой подходит к входной двери, распахивает ее передо мной. Я спотыкаюсь о ковер, чуть не падаю и, стараясь удержать равновесие, натыкаюсь в темноте на Петронелу. Прошу у нее прощения и откланиваюсь. Голос Петронелы стал вновь такой же бесцветный и обессиленный, каким был в начале моего визита.

Дверь за мною захлопывается.

На улице не видать ни зги, так бывает лишь ненастны ми осенними вечерами. Машина, о которой я и позабыл, терпеливо дожидается. Водитель заметил меня и махает рукой. Я машу ему в ответ, но направляюсь не к машине, а к ближайшему телефону-автомату. Мне не дает покоя одна мысль, и я должен во что бы то ни было проверить ее. Я набираю телефон Петронелы Ставру, и после нескольких гудков мне отвечает мужской голос. Я заготовил на этот случай вопрос:

– Это квартира доктора Влада?

– Вы ошиблись номером.

Так… Моя интуиция не обманула меня. Во все время моей беседы с бывшей возлюбленной Кристиана Лукача в квартире находился еще кто-то третий. Хозяин домашних шлепанцев, курильщик, заполнивший пепельницу окурками «Кента», любовник Петронелы Ставру, Тот самый, о котором рассказал мне художник Валериан Братеш.

Я до чрезвычайности собою доволен. Мой визит оказался отнюдь не безрезультатным. Версия несчастного случая, чтоб не сказать преступления, вырисовывается все более четко. Естественно, что черту под всеми гипотезами могут подвести только отпечатки пальцев на шприце и коробке, в которой он был найден.

Шофер, распахивая мне дверцу, сообщает, что, пока я отсутствовал, меня разыскивал по телефону капитан Поварэ.

– Куда теперь? – спрашивает он.

– В контору.

На ходу вызываю по телефону Поварэ.

– Ну наконец-то отыскался! – облегченно вздыхает мой боевой соратник. – Где ты находишься? В районе проспекта Друмул Таберей?

– Что за срочность?

– Тебя ищет повсюду прокурор Бериндей, он очень обеспокоен чем-то…

– Не моей ли судьбой?

– Напротив. Судьбой Лукреции Будеску. Она исчезла! Не вернулась домой. Все соседи просто сходят с ума. И Григорашу тоже надо тебе что-то сообщить. Не говоря уж о том, что тебе дважды звонила Лили.

– Все в порядке. Через десять минут я буду. Попроси прокурора заехать к нам.

Исчезновение Лукреции Будеску невольно вызывает в моей памяти то, что говорила о ней Петронела Ставру. Болезненное чувство, которое испытывала Лукреция к покойному студенту, не подлежит никакому сомнению. Типичная навязчивая идея, страсть старой девы. Куда она могла деться?.. По словам соседей, она пошла помолиться в церковь. Отчего же она не вернулась? И все же, не знаю почему, не эти вопросы меня тревожат. Я уверен, что рано или поздно Лукреция Будеску отыщется. А нет, так мы ее найдем, на то мы и милиция.

Закуриваю. Угощаю сигаретой и шофера. Глубоко затягиваюсь. Мне кажется, теперь я на верном пути к разгадке «двузначности» этого дела. Мне нужно непременно переговорить с Григорашем до двадцати часов, когда назначена встреча с Петронелой Ставру. Как я полагаю, Кристиан Лукач, мучаясь болями во время приступа, позвонил в отчаянии Петронеле и попросил ее помочь ему. Девушка не решилась отказать и сделала ему инъекцию морфия, ошибившись при этом в дозе. Но тут я наталкиваюсь на другую загадку: кто и каким образом приобрел ампулу с морфием? На черном рынке? Или же ее держал про запас сам Кристиан Лукач? Либо же ее достала ему Петронела?..

«Дачия» делает резкий, эффектный вираж, шины визгливо тормозят по асфальту прямо как в американском кино. Этот вираж повернул в другую сторону и мои мысли – Лили… Искала меня, бедняжка. Вот вечер уже, она меня ищет, она любит меня, а я даже не вспомнил о ней… У нее все основания раз и навсегда порвать со мной, не спорю. Но с другой стороны, что я-то могу поделать?! Сменить профессию? Увы, скорее мне остается другой выход… Но нет, нет, от Лили я не отступлюсь, что бы там ни было!..

11

Мы собрались вчетвером у меня в кабинете: прокурор, Григораш, Поварэ и я. Изысканное мужское общество. Правда, из напитков на столе лишь кружка с водой из-под крана, из которой мы по очереди утоляем жажду.

– Мы его ждем не дождемся, – встречает меня с ехидной улыбочкой прокурор, – а он в это время наслаждается где-то свежим шницелем по-министерски…

– Неплохо бы! – вздыхаю я и тянусь к кружке с водой.

– Она тебе опять звонила… сам знаешь кто, – с укоризной сообщает Поварэ.

Но мне сейчас не до Лили. То один, то другой из нас вскакивает из-за стола и нервно вышагивает по комнате. Я начинаю с прокурора и прошу его рассказать как можно подробнее, что приключилось на улице Икоаней.

– Как мне ни жаль огорчать вас, капитан, но… Лукреция Будеску не вернулась из церкви. Пять минут назад я опять звонил ее хозяевам – она еще не возвращалась. Поскольку дело требует, чтобы мы покончили хотя бы с ее показаниями, я стал ее разыскивать. Я съездил в церковь, которую она обычно посещает, говорил со священником. Он хорошо знает Лукрецию Будеску и видел ее молящейся в церкви около четырех часов дня… Но с тех пор…

В памяти у меня вновь всплывает диагноз, поставленный Петронелой Ставру своей «сопернице»… Но если даже он верен, куда могла исчезнуть Лукреция Будеску?!

– Что будем делать? – спрашивает прокурор неизвестно кого.

–  Ачто нам остается делать? Набраться терпения и ждать, пока она объявится.

– А протокол?! – настаивает Бериндей. Беспокойство прокурора нетрудно понять. На данном этапе это дело числится столько же за прокуратурой, сколько и за нами. Лишь в случае, если бы был составлен с соблюдением всех формальностей протокол – а без подписи Лукреции Будеску под своими показаниями это невозможно, – лишь в этом случае дело автоматически перешло бы в производство угрозыска.

– Надо ждать! – повторяю я.

– Где ее черти носят?!

Этот вопрос Поварэ адресует, по всему видать, персонально мне. Я мог бы ему ответить шуткой, но сейчас ни-кому из нас не до шуток. И тут мне приходит внезапно неожиданная мысль: если Петронела Ставру права насчет психической неуравновешенности Лукреции Будеску, стало быть, старую деву надо искать у смертного одра Кристиана Лукача. Я делюсь этой идеей с остальными.

– Я думаю, что из церкви она пошла в морг или же в кладбищенскую часовню, если старик Паскару успел перевезти туда тело покойного.

Я опасался, что в ответ увижу на лицах моих товарищей ироническую усмешку. Но этого не случилось.

– Послушаемте-ка, что хочет нам сообщить Григораш. Тот сидит, свесив ноги, на столе Поварэ, устало глядя в пол.

– Можно считать точно установленным, что шприц, найденный на крыше мансарды, в тот, которым был сделан укол морфия Кристиану Лукачу, – один и тот же. Химический анализ подтвердил наличие в шприце следов морфия… Бот и все.

Я вскакиваю со стула в полном разочаровании:

– Как то есть все?!

Григораш усмехается из-под усов, и в его усмешке я угадываю еще какой-то сюрприз:

– Не все, так не все… будь по-твоему. Так вот, на металлической коробке, в которой был найден шприц, обнаружены легко опознаваемые отпечатки пальцев. Дактилоскопическая экспертиза установила, что эти отпечатки принадлежат… Кристиану Лукачу.

Услышь я это не из уст Григораша, а от кого бы то ни было другого, я бы решил, что это шутка.

– Да, но в таком случае… – Я так огорошен этим оборотом дела, что не в состоянии додумать до конца собственную мысль. Но Григораш понимает, что я имею в виду, и утвердительно кивает мне головой: «Вот именно!»

– Таким образом, мы опять имеем дело с самоубийством!.. – горестно договаривает за меня Бериндей, не пытаясь даже скрыть своего огорчения.

Господи, опять все пошло вкривь и вкось! Пока мы имеем лишь одну более или менее определенную формулировку: двузначный случай! Запутанное дело, как уточнил свое заключение медэксперт Хория Патрике. Стало быть, рано я радовался, решив, что отмел эту формулировку, предложив свою: несчастный случай вследствие неосторожности или халатности, приведшей к смертельному исходу. Меня вдруг охватывает бешеный гнев против Патрике, будто именно из-за него мы вновь и вновь спотыкаемся то об один, то о другой из этих двух вариантов: самоубийство или убийство…

– Выходит, он сам с собой покончил, я имею в виду по собственному желанию… – мямлит огорченный прокурор.

В разговор вмешивается Поварэ, который до сих пор хранил молчание, что в принципе ему совершенно не свойственно:

– Казалось бы! Но позвольте обратить наше внимание на одно весьма, я бы сказал, сбивающее с толку обстоятельство…

– Одно!.. – бормочу я с горькой усмешкой.

Но Поварл настаивает на том, чтобы ознакомить нас со своим странным обстоятельством.

– Мы предположили, что Лукач прибегнул к уколу, поскольку у него был приступ почечной колики… Но если это так, то зачем ему себя убивать?.. Если же он хотел не избавиться от боли, а покончить с собою, зачем ему надо было выбрасывать за окно шприц?..

Замечание моего сотоварища не лишено логики, но, к сожалению, лишь подкрепляет точку зрения доктора Патрике.

Прокурор ищет ответа на свой собственный вопрос:

– Кристиан Лукач находился под воздействием наркотика. Возможно ли теперь воспроизвести все, что творилось в его вышедшем из-под контроля сознании?!

Та-ак… И Бериндей прав! Все правы! Но более всех прав опять же судмедэксперт: дело запутанное. С трудом подавив в себе яростное желание прибегнуть к непарламентским выражениям, вопрошаю почти на грани отчаяния:

– Тут возникают по крайней мере три вопроса: кому было необходимо выкрасть выброшенный на крышу шприц? Зачем это ему было необходимо? Кто мог знать, что самоубийца выбросил его именно туда?

Прокурор дополняет меня:

– К тому же может быть, что никто и не пытался выкрасть шприц, а просто хотел удостовериться, обнаружили ли мы его.

– В любом случае одно несомненно: тот, кто проник в опечатанную квартиру Кристиана Лукача, находился в его мансарде и во время самоубийства и собственными глазами видел, как самоубийца выбросил коробку со шприцем на крышу…

– Стоп! – перебивает наши размышления Григораш. – Должен довести до вашего сведения еще один вывод экспертизы. Вы слишком увлеклись, иначе бы непременно сами догадались задать мне этот вопрос… Вы забыли об отпечатках пальцев на самой ампуле из-под морфия.

Я делаю суровое лицо, словно мне нанесено личное оскорбление:

– Вы нам представили неполный отчет об экспертизе?!

Даже не обратив внимания на мое негодование, Григораш продолжает:

– Вы забыли об ампуле и об отпечатках пальцев, обнаруженных на ней. Вы забыли спросить у меня, отличаются ли отпечатки на коробке от отпечатков на ампуле. Так вот, довожу до вашего сведения: между ними нет ничего общего.

Тут я уж и вовсе теряю над собою власть:

– Ну удружил, Григораш, спасибо!.. Как будто все, чем мы занимаемся, и так не преследует единственную цель – доказать, что доктор Патрике прав, нацепив свой ярлык на труп Кристиана Лукача!

– А я и заслужил твою благодарность, – перебивает меня Григораш, – не я бы, так вы и не заметили бы сгоряча, что в своих рассуждениях опускаете важнейшие стороны вопроса… Тебе не терпится все решить, все разгадать одним махом. Ну так вот, отпечатки на ампуле доказывают неопровержимый факт: кроме Кристиана Лукача, в мансарде находился еще кто-то. К тому же вспомните – доктор Патрике установил, что Лукач не мог сам себе сделать укол в то место, куда он был сделан!

Все молчат. Это молчание длится так долго, что уже напоминает торжественно-траурную минуту молчания. В голове у меня все перепуталось, но не настолько, чтобы я уж и вовсе потерял нить расследования:

– Значит, у Кристиана Лукача был помощник, ставший затем свидетелем самоубийства? Самоубийство на виду у зрителей?!

Перед моим мысленным взором возникают двое: Петронела Ставру и Лукреция Будеску. Кто же из них двоих участвовал в том, что произошло в мансарде? И я пересказываю коротко мой визит к бывшей возлюбленной Кристиана Лукача.

– Как, у нее пропал из сумки шприц?! – кричит пораженный этой новостью прокурор.

– Я ее пригласил на сегодня сюда, чтобы предъявить ей для опознания коробку, найденную на крыше.

– Тогда все ясно! – заключает Поварэ. – Вот вам и «зритель», которого мы искали!

– Даже в том случае, если Петронела Ставру и опознает свой шприц, это ни в коей мере не прояснит, почему на коробке обнаружены отпечатки пальцев Кристиана Лукача, – с обычной своей сдержанностью охлаждает наш пыл Григораш.

Бериндей тоже считает своим долгом поделиться собственным предположением:

– Может быть, Кристиан Лукач просто одолжил у нее шприц, а потом, узнав обо всем, что произошло, девушка перепугалась и стала отрицать правду, придумав, что шприц просто исчез из ее сумки?

Звонит телефон. Хоть Поварэ и сидит рядом с аппаратом, он пододвигает его мне. И как в воду глядит: это, естественно, звонит моя невеста, обожаемая моя Лили.

– Ты очень занят? – спрашивает она меня сладчайшим голоском. – Я зайду за тобой, ладно?

Только этого мне не хватает! Я режу ей правду-матку в глаза:

– Нет, дорогая. Знала бы ты, сколько тут всякого свалилось на мою голову! – Я тоже выбираю подходящий к случаю голос: он как бы взывает о жалости и сострадании.

Но Лили давно уже изучила все мои ухищрения, ее не проведешь. Она делает вид, что и не слышала моих слов, и продолжает голосом, еще более медоточивым:

– Милый, ты ведь не обидишься, если я пойду с Жоржем в «Савой», там сегодня выступает Пую Кэлинеску?

Жорж – это ее бывший соученик, они вместе кончали музыкальную школу и волею случая оба стали продавцами в магазине «Романс». С некоторых пор он стал проявлять слишком откровенное внимание к моей невесте. К тому же он парень видный, а стало быть, вдвойне опасный. Вот почему я отвечаю без колебаний:

– Обижусь!

– Вот это-то мне и хотелось уточнить, милый: обидишься ты или нет. Стало быть, мы пошли в «Савой»! – И тут же вешает трубку.

Думаю, что улыбка, за которой я пытаюсь скрыть свое поражение, получилась несколько кривоватой, да и все мои друзья не так глупы, чтобы не понять, что со мной стряслось что-то малоприятное.

– Вернемся к нашим баранам, – беру я себя в руки. – У нас еще целая ночь впереди. Нам ничего не остается, как ждать возвращения домой Лукреции Будеску. Что же касается Петронелы Ставру, – я смотрю на часы, – то уверен, что моя беседа с нею многое прояснит.

– Если она того захочет! – безо всяких к тому оснований сомневается Повара.

– Я считал тебя до сих пор оптимистом, капитан!

– Согласен. Я мог бы сострить и удачнее. Но что поделаешь, ничего лучшего мне не пришло на ум.

– Я тоже не больно-то оптимистично смотрю на эту вашу беседу, – неожиданно разделяет прокурор скепсис моего коллеги. – Кстати, я не вполне уверен и в том, что Лукреция Будеску вообще вернется домой.

Вмешивается в разговор Григораш:

– По-моему, у нас нет особых причин быть пессимистами. Кроме всего прочего, появилась очень важная улика – я имею в виду отпечатки на ампуле, я уверен, что они нас выведут на верный путь. Вот увидите. Это как раз и есть та самая печка, от которой нам надо танцевать.

Я благодарю взглядом Григораша за поддержку и, даже не отвечая на замечания Поварэ и прокурора, уточняю свою точку зрения:

– Если Лукреция Будеску не вернется домой до полуночи, нам придется, товарищ прокурор, произвести обыск в ее комнате.

Прокурор разводит руками без всякого энтузиазма:

– Это будет не первая и не последняя бессонная ночь в моей жизни…

Мы договариваемся о прочих технических деталях. Я прошу прокурора не уходить: я хочу, чтобы он присутствовал при моем разговоре с Петронелой Ставру. Но он отказывается.

– Очень сожалею, но я вам в этом не помощник… Меня в прокуратуре дожидаются дела не менее срочные. Если вы с ней закончите до девяти, позвоните мне, сообщите о результатах. А потом, как мы и договорились, я буду ждать ваших звонков дома.

Бериндей мило улыбается, неумело козыряет по-военному и покидает нас. Григораш собирается последовать его примеру, но я прошу его задержаться.

– Уж больно запутанное это дело! – пытаюсь я вызвать в нем сочувствие.

Григораш этого не оспаривает:

– Был бы рад не согласиться с тобой, но дело действительно путаное…

Я знаю, что ничем он мне сейчас не поможет, но меня просто успокаивает один звук его мягкого, ровного голоса.

– Тебе приходилось когда-нибудь сталкиваться с чем-нибудь подобным?

– Нет, пожалуй. В нашей практике не то чтобы не часто, а просто-таки крайне редко попадаются случаи, в которых морфий или какой-нибудь другой наркотик играл бы решающую роль в ходе следствия.

– Ты-то сам к чему больше склоняешься – к самоубийству или к убийству?

Григораш смеется, хорошее настроение и спокойствие не покидают его ни при каких обстоятельствах.

– Мы не на скачках, чтобы гадать, на которую из лошадей поставить. Оба варианта в равной мере противоречивы.

Больше он ничего не говорит. Я убежден, что он молчит главным образом из этических соображений. Ждет, чтобы я выложил сам все, что у меня на душе. Повара нас слушает внимательно и почтительно, не высказывая своей точки зрения.

Я и выкладываю все без стеснения:

– Пока не было ясности с отпечатками на коробке из-под шприца, я склонялся к варианту «убийство». Теперь я вынужден вернуться к первоначальному варианту – «самоубийство». Ладно! Предположим, что так оно и есть! Ты можешь себе представить кого-нибудь, кто бы помог самоубийце сунуть голову в петлю?!

– Я считаю, можно! – неожиданно прерывает свое молчание Поварэ.

Не только я, но и бесстрастный Григораш разевает рот от изумления.

– Ты что?!

– Я имею в виду Лукрецию Будеску, – завершает свою мысль Поварэ.

Поначалу его предположение кажется мне попросту нелепым, но потом я невольно отмечаю возможную связь между моим вопросом и нервным расстройством Лукреции Будеску. Пожалуй, Поварэ прав: только психически ненормальный человек может помогать другому покончить с собой… И эти обмороки Лукреции… Чтобы ухватиться за эту ниточку, надо обсудить еще одно обстоятельство:

– Ты можешь представить себе конкретно то, что произошло тогда на чердаке?

Я ставлю Поварэ в нелегкое положение. Ему на помощь приходит Григораш:

– Я могу себе вообразить эту картину… Хотя воображение скорее относится к беллетристике, нежели к криминалистике… Представим себе, что, после того как он расстался со своей девушкой, Кристиана Лукача стала преследовать мысль о самоубийстве и о том, каким способом это сделать. Не исключено, что он рассуждал примерно так же, как и мы. Однако здравый смысл, назовем это так, заставил его в конце концов отказаться от мысли о самоубийстве. Но тут как раз у него случается приступ, он делает себе, вернее, кто-то ему делает, укол морфия, наркотик подавляет в нем сознание, вновь возникает роковая мысль о самоубийстве, а воля к сопротивлению сведена на нет… и он приводит свою мысль в исполнение.

– Извини меня, Григораш, – прерываю я его, находясь под сильным впечатлением рождающегося у меня на глазах «сценария» самоубийства, – но какова же, в таком случае, роль Лукреции Будеску во всей этой истории?

– Ты спросил, можно ли себе представить то, что произошло на чердаке. Я попытался доказать, что воображение способно заполнить любое белое пятно в наших знаниях.

Словно сговорившись с Григорашем настаивать на одном и том же варианте, Поварэ дополняет воображаемую картину:

– Лукреция Будеску сделала ему укол, после чего, одержимая своей болезненной любовью к нему, подчинилась всем его приказаниям… Именно так я представляю себе ее соучастие в самоубийстве Кристиана Лукача.

Я сам начал эту дискуссию, а теперь она прямо-таки выводит меня из себя. Пытаясь отмести фантазии моих сотрудников, решительно возражаю:

– Вы упустили из виду, что Лукреция Будеску сама была жертвой чьего-то нападения и что именно благодаря этому обстоятельству мы и обнаружили шприц!

– Ну и что? – не сдается Поварэ. – Ничего нет проще, чем симулировать такое нападение… А вот с какой целью, это нам еще предстоит выяснить. Кстати, само ее сегодняшнее исчезновение говорит о том, что она чего-то опасается.

– Да нет… – возражаю я без особой уверенности, – она женщина простодушная…

– Но психически ненормальная, – выкладывает Поварэ трудно опровержимый аргумент. – А психопаты, как известно, обладают болезненно развитым воображением.

Я не могу удержаться, чтобы не поймать его на логическом противоречии:

– В таком случае ты тоже психопат, вообразив себе все это!.. – Но тут же беру себя в руки и возвращаюсь к сути наших размышлений: – Мы так говорим о состоянии здоровья Лукреции Будеску, словно изучили ее историю болезни!

Поварэ и тут не сдается:

– А она наверняка существует, просто у нас пока руки до нее не дошли!

Григораш, понимая мое возбуждение, возвращает нас к тому, с чего мы начали наш разговор:

– Мы попробовали представить себе, как произошел сам факт самоубийства. Нетрудно вообразить, и каково могло быть участие в нем Лукреции Будеску. Нам ничего не остается, как взять у нее отпечатки пальцев и сличить их с отпечатками на ампуле.

– Вот наконец-то мало-мальски разумное предложение! – радуюсь я.

– Погоди-ка, мой милый! – останавливает меня Григораш. – Из всего этого мы можем сделать столь же обоснованный вывод о предумышленном убийстве.

– Тоже верно, – теряю я снова надежду.

– Вот именно! И надо отдать должное профессиональному чутью доктора, потому что без него мы бы не заметили именно двойственности этого дела, остановились бы раз и навсегда на самоубийстве, и предполагаемый преступник всех нас обвел бы вокруг пальца.

– Ты сам все же склоняешься больше к варианту убийства, чем самоубийства, – почему-то с укором намечает Поварэ.

– Ошибаешься, – не соглашается с ним Григораш, – на данном этапе я допускаю оба варианта в равной степени. Исходя из того, что уже установлено, я склонен думать, что если мы и имеем дело с преступником, то с преступником крайне неопытным, хоть и изобретательным.

– Почему неопытным? Почему изобретательным? – следую я за этим новым поворотом в рассуждениях Григораша.

– Потому что, задумывая преступление, уж слишком он старался запутать следствие. Предположим, что он уничтожил собственные отпечатки с коробки, со шприца и вместо них оставил отпечатки пальцев Кристиана Лукача. Предположим, что он от волнения забыл уничтожить ампулу… Я думаю, что именно из-за ампулы он и был вынужден вернуться на место преступления, посмотреть, нашли ли мы ее. А заодно и проверить, там ли коробка со шприцем, куда он ее выбросил… Но тут неожиданно появляется Лукреция Будеску…

Я перебиваю его:

– Ну и хитер же ты! Одним выстрелом хочешь двух зайцев убить!

– Если только из кустов не выскочит третий – я имею в виду возможность несчастного случая. Я не исключаю и этот вариант, – миролюбиво улыбается Григораш. – А теперь я пойду, у меня еще уйма работы.

Я благодарю его и прошу вернуть мне коробку со шприцем. Смотрю на часы:

– С минуты на минуту должна появиться наша барышня!

– Желаю успеха!

Григораш уходит. Только тут я чувствую, как гудят у меня ноги. Я присаживаюсь к столу. Поварэ тоже валится как подкошенный на стул. Ждет, чтобы я первый заговорил. Но и мне не занимать упрямства. Молчу. Поварэ сдается и нарушает обет молчания:

– У тебя не перепутались окончательно в голове все эти рассуждения Григораша? У меня – так сплошная каша в башке… Прежде чем сформулировать какую-либо гипотезу, надо получить как можно больше данных и лишь потом, подвергнув их всестороннему анализу, перейти к обдумыванию возможного варианта… Ты не согласен со мной?

Я отмалчиваюсь. Мы не раз уже обсуждали этот вопрос, и я знаю его точку зрения – на мой взгляд, она не выходит за пределы учебника, по которому мы оба учились. Я далек от мысли подвергать сомнению то, что давно стало хрестоматийным в нашем деле. Это было бы по меньшей мере легкомысленно. Но жизнь с ее разнообразием гораздо шире и сложнее любого учебного пособия.

– Ты просил, чтобы я подготовил тебе краткий обзор дела валютчиков, – меняет Поварэ предмет разговора. – Что теперь с ним делать? – И, чтобы подразнить меня, помахивает в воздухе несколькими мелко исписанными листками. – Паскару-сын, которым ты интересуешься, оказался важной птицей.