Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 39 страниц)

9

– Нет, товарищ Морару, не сердитесь, но я не могу с вами согласиться, – сказал Дед, прихлебывая душистый чай, заваренный бывшим директором. – Вы говорите, что сельская интеллигенция трусовата, она, которая должна быть проводником правды и мужества. Нет, это не убедительно, или я тут чего-то не понимаю.

Морару неопределенно улыбался, смотрел в окно, выходящее на сельское кладбище. Луна, пронзенная металлической иглой звонницы, заливала покосившиеся кресты странным желтоватым блеском.

– Товарищ майор, я говорил о трусости не как о характерной черте интеллигенции, а о малодушии в конкретных обстоятельствах, малодушии, в котором, к сожалению, нахожу прибежище и я. Но разве у меня не достаточно причин быть таким? Для меня политика имеет значение лишь в той мере, в какой ее последствия видны в жизни моего села, в земле которого погребены все мои деды и прадеды, а раз вы затронули историю, я не признаю истории вообще, а лишь в той мере, в какой она может дать мне ясные, практические представления о моей жизни и жизни моих односельчан. Поэтому история для меня означает историю моего села. Знаю, вы можете сказать, как часто говорят и другие: кто мешает вам быть самим собой, кто мешает высказывать свое мнение? Конечно, никто. Но что получится, когда ты глубоко убежден, что здесь у нас, то есть в селе, не все идет, как надо? Думаю, ответ вам должен дать не я, вам нужен конкретный, частный случай, естественно, ради этого вы и приехали.

– И вы полагаете, что Анна Драга, вернее, ее смерть-логическое следствие ее образа мыслей, пошедшего вразрез с «мышлением» некоторых людей в селе?

– Не знаю, товарищ майор, не знаю или, может быть, знаю, но предпочитаю не вмешиваться. Как я уже говорил, у меня на то есть веские причины. Не потому, что я боюсь, будто со мной что-то случится, как раньше. Нет. Товарищ майор, я стар душой, хотя, пожалуй, это мягко сказано, обо мне вернее было бы сказать – побежденный старик, да, да, именно так, и это тем серьезнее, что я это признаю.

Дед закурил сигарету, молча сделал несколько затяжек, изредка поглядывая краем глаза на Морару. Он хотел до конца понять, что таил в себе этот человек, какие у него причины считать себя, как он сам признался, побежденным стариком? Прошлое, настоящее или то и другое, вместе взятые? Во всяком случае, Дед был убежден, что только глубокая горечь, и не теперешняя, а какая-то давнишняя, заставила его прийти к такому выводу, нисколько не утешительному для него, заставила выговорить столь тяжелые слова.

– Я по-своему рад, товарищ Морару, что Анна Драга и ее печальная судьба вам все же не безразличны, как мне показалось вначале.

– Она мне абсолютно чужая, товарищ майор. Здесь вы заблуждаетесь. Не то чтобы ее смерть была мне безразлична, нет, ни в коем случае. Ее гибель меня потрясла и глубоко опечалила, хотя я ее близко не знал, можно сказать, совсем не знал. Она была мне чужой, как и все мои односельчане… Выпьете еще чаю? Это хороший чай, полезный, я собираю травы в лесу, смешиваю их. Может быть, он для вас слишком горький?

– Нет, спасибо, чай отменный. Если вас не затруднит, я выпью еще кружку. Я вечером обыкновенно почти ничего не ем, привычка…

– С годами приходится ко многому привыкать, – сказал Морару, думая бог весть о чем.

Дед взял кусок сахара, разломил его на четыре части, положил кусочек под язык и отпил желтоватой жидкости с резким запахом цветка бузины. Хотя прошло больше часа, как он завел разговор с бывшим директором школы, он не чувствовал себя ни усталым, ни раздраженным, как в других случаях. Морару раскрывался перед ним, такая откровенность не каждому под силу. По-видимому, Морару действительно нечего было ни защищать, ни терять. Что ему нечего было терять, с этим Дед был почти согласен, но вот что человеку, посвятившему всю свою жизнь этому селу, нечего было защищать, с этим Дед никак но мог примириться. Он давно мог бы закончить разговор, тем более что учитель отвлекся далеко в сторону, но жизнь села была новым для майора миром, и все связанное с ним привлекало его. И еще одно привлекало. Откровенность человека, почти полная искренность, к какой он не привык. Обычно из-за его профессии люди старались его за-путать, говорить то, что они меньше всего думали. Морару с самого начала заявил, что ни во что не хочет вмешиваться, но, несмотря на его горечь и самобичевание, Дед чувствовал, что он болеет за все, что происходит в жизни села. Возник разлад между ним, учителем, и некоторыми земляками, разлад, по-видимому вызванный какими-то поступками, которые шли вразрез с его принципами, и учитель обиделся, как пастух – на все село сразу, и на-шел для своей обиды столь общие объяснения, что по ним вряд ли можно было судить о подлинном положении дел в селе. Пожалуй, смерть Анны Драги осветит то, от чего теперь отстраняется учитель.

– Товарищ майор, вы видели наше кладбище? Человек такой профессии, как ваша, не просто заметит, что оно заброшенное, он сделает определенные выводы из этого, казалось бы, незначительного наблюдения. Люди, предающие забвению своих предков, наносят ущерб самим себе, своей жизни, она становится в их глазах обесцененной, преходящей. А кладбище не было таким, как сейчас. Пусть и раньше люди не тратились на мраморные надгробия, но с весны до осени там было море цветов, оно было ухожено, зелено. Теперь среди крестов пасутся коровы. Но это полбеды. Беда в том, что редко сегодня найдешь человека, который навещает могилы предков из душевной потребности посоветоваться с ними, как с совестью. Живые словно стыдятся мертвых, стыдятся собственного прошлого…

– А может, побаиваются? – Дед поддержал эту новую тему разговора, чтобы посидеть еще у учителя, продлить беседу. – Да, я заходил на кладбище, почему-то захотелось собственными глазами увидеть могилу Анны Драги. Я с трудом отыскал ее, верней, вообще не нашел бы, когда бы не какой-то паренек – он показал мне, где она похоронена. Да, пожалуй, тут я разделяю вашу точку зрения: кто не уважает мертвых, тот не уважает и собственную жизнь, – заключил Дед.

Учитель воспринял эти слова с явным удовлетворением.

– Точно, товарищ майор. Не уважают собственной жизни! Откуда вдруг такое неуважение к своей жизни, обычаям?

– Я думаю, вы, скорее всего, можете дать ответ на этот немаловажный вопрос. Я второй раз в деревне, второй раз в жизни.

– Да, конечно, скорее всего, я и должен ответить. Я ношу в себе ответ на этот вопрос, товарищ майор. Я был их духовным пастырем, священника у них давно нет, люди перестали ходить на кладбище, не сознавая того, что отчуждение от мертвых перерастает в отчуждение от самих себя.

– Позвольте заметить, товарищ Морару, здесь вы преувеличиваете, – сказал Дед деликатно.

– Видите, я уже и преувеличиваю. Вообразите, товарищ майор, как бы они это оценили, – сказал учитель, указывая куда-то за окно, – услышав мои слова? И все же я заверяю вас, товарищ майор, что вопреки неприязни ко мне, случись со мною что – все село будет меня оплакивать, потому что вместе со мной растает последняя возможность его примирения с собственной совестью.

– Значит, вы – хранитель памяти этого села, памяти, которой они боятся и которую в то же время хотели бы воскресить, но но ценой больших потрясений. Может быть, я не слишком ясно выразился, однако у меня сложилось четкое убеждение, товарищ Морару, что не кто иной, как именно вы, многое знает об Анне Драге и о жизни села – я говорю о тех тонких вещах, в какие трудно проникнуть постороннему человеку.

– Вы думаете, как и они… – сказал, улыбаясь, учитель. – Что касается моих односельчан, я создаю у них иллюзию, что действительно знаю о них нечто такое, чем «могу» прибрать их к рукам, зато у вас я не хочу создавать иллюзий, иначе это будет означать, что я лгу. Я говорил уже, что давно отстранился от их интересов: я – как пугало на огороде, мое предназначение – стоять неподвижно и пугать.

Морару засмеялся, тайно радуясь чему-то, и на миг Дед, подстегнутый кажущимся весельем собеседника, тоже рассмеялся, пока не понял, что, в сущности, смех учителя таит некую мстительность, которая проистекает из его подлинной веры в село, из оскорбленной любви к нему.

– Мне любопытно, товарищ майор, что вы найдете в конце концов? Некоторые убеждены, что я вам открою все, что, по их мнению, знаю, и через день-другой «большая правда» выплывет наружу. Но честно говоря, я и сам не ведаю, что может всплыть наружу. Здесь, по-видимому, речь идет не о преступлении, как вы воображаете, а если и о преступлении, то не таком уж простом и однозначном.

Теперь Дед был уверен, что Морару знает тайну смерти Анны Драги. Наверное, учитель с первой минуты их пребывания в селе Сэлчиоара следил за каждым их шагом, оценивал их способности, радуясь их неудачам и одновременно огорчаясь, что эти неудачи будут множиться. Это была радость и грусть игрока, находящегося вне игры, который с самого начала знал основные данные в нападении и защите одной стороны и ждал, когда раскроется способность или неспособность другого партнера постигнуть стратегию и тактику, тщательно разработанную противником. Странное выражение лица было у учителя. И еще кое в чем уверился Дед, а именно – в случае неудачи Морару не только испытает сожаление и разочарование, но и, отбросив всякую предосторожность, сам сообщит все те сведения, которыми он, вероятно, единственный располагает.

Потирая руки, озябшие от вечерней прохлады, Дед подумал, что до истины он как-нибудь доберется – с помощью или без помощи учителя…

Дед простился с ним и ушел к себе в комнату. Хотел включить свет, но что-то странное увидел в окне и замер. Это было прижатое к стеклу лицо: нос, подбородок, лоб… Расплющившись, лицо человека стало похожим на гротескную маску. Майор было поверил, что его усталые глаза разыгрывают с ним злую шутку, но от дыхания того, кто прижался к окну, запотело стекло, подтверждая тем самым полную реальность происходящего. Дед осторожно открыл дверь, однако его движение заметили, потому что, дойдя до угла дома, он увидел только тень, торопливо пробирающуюся среди темных крестов кладбища. Дед не успел броситься вслед – в этот момент луна утонула в туче, тьма поглотила кладбище и порыв ветра заглушил шорох удаляющихся шагов. Дед нехотя вернулся в дом и встретил на пороге Панаитеску, который держал под мышкой деревянный треугольник и напевал вполголоса веселую мелодию из какой-то оперетты, единственную мелодию, которую он знал.

10

Панаитеску был в ударе; он рассказал Деду в мельчайших подробностях про свою встречу «в частном порядке» с Юстиной Крэчун, старательно выделил все то, что касалось коровников и «язычка» Анны. Дед внимательно слушал, но с нетерпением ждал момента, когда шофер наконец скажет, почему он так гордо держит под мышкой какую-то деревяшку.

– Тебя никто не преследовал, когда ты шел сюда? – спросил Дед, все еще под впечатлением видения за окном.

Панаитеску повернулся и посмотрел на дверь, потом на окно, поджал губы, не понимая, кто именно должен был его преследовать; потом, вспомнив, что ведь он сам, а не кто иной, еще днем обратил внимание майора на предполагаемую слежку, почесал в затылке.

– Никто, шеф, и ничто, кроме запаха гусыни, который я чувствую близко, совсем близко… – Он хотел сказать, что осязает его почти материально, но отказался от сравнения, зная, что его сравнения никогда не нравились майору, хотя сам он был от них в восторге.

Панаитеску нахмурился, показал Деду деревянный треугольник:

– Юстина говорит, что этой штукой пользовалась Анна Драга, когда обмеряла землю…

Дед живо заинтересовался этим сообщением и некоторое время внимательно изучал инструмент из трех планок с распором приблизительно в метр. Затем он вынул лупу из кармана (с ней он никогда не расставался) и осмотрел заостренные концы циркуля. Сквозь толстое стекло он увидел остатки налипшей земли. Все более заинтригованный тем, что видит, Дед вытащил платок из кармана и собрал кусочки желтой земли, налипшие на дерево.

– Интересно, интересно, – проговорил Дед. – Дорогой коллега, какого цвета земля в этих краях? – спросил он вдруг в явно приподнятом настроении. Он задал вопрос намеренно, желая проверить наблюдательность своего подчиненного, столь же острую, как и нюх – самое развитое у него чувство.

– Черного, шеф, тут чернозем, – сразу ответил Панаитеску, – то есть совсем не та земля, что в твоем платке. Иными словами, для этих мест характерен чернозем, а несуглинок, – продолжал Панаитеску, который всякий раз, отведав стакан-другой вина, становился более говорливым.

Дед взглянул на часы, потом, ничего не сказав шоферу, вышел и осторожно постучал несколько раз в дверь Морару. Ответа не было. Пришлось постучать сильнее. И тогда учитель появился на пороге в пижаме.

– Простите, товарищ Морару, за беспокойство, но мне не терпится узнать, откуда эта земля? Здешняя почва или нет? Вы-то знаток по этой части.

Учитель, моргая, смотрел некоторое время на крошки земли в платке Деда, потом, не приглашая гостей в комнату, подошел к шкафу и стал перебирать множество баночек, расставленных на полках.

– Сейчас, товарищ майор, сейчас, извините, что я в таком виде. Я предпочитаю вечером ложиться пораньше, а утром пораньше встать, до петухов. Я не люблю ночей и стараюсь заснуть с наступлением темноты… Я не имел чести видеть вас в полдень, товарищ Панаитеску, – сказал Морару, занимаясь своими пузырьками, – на каждом была наклеена четвертушка этикетки, надписанная мелким, каллиграфическим почерком учителя. – Маленькая лаборатория, которую я создал много лет назад, когда проблема земли занимала меня не только как форма собственности. Но откуда у вас эта земля? – спросил он, и Дед, воспользовавшись тем, что Морару стоял к нему спиной, незаметно подал знак шоферу молчать.

– Да так, это моя причуда, профессиональная, если хотите. Куда бы я ни шел, я беру комок земли. Этот взял где-то по пути, сунул в карман и…

Дед не договорил. Колючий взгляд учителя, обернувшегося к нему, поразил Деда своей недружелюбностью. Но это длилось только мгновение. Учитель словно отбросил неприязнь, обрел прежнее спокойствие и сказал:

– Это лёсс с очень мелкой грануляцией, единственный участок с такой почвой находится в восьми километрах отсюда, в центре наших полей, товарищ майор. Потому сомневаюсь, что вы специально ходили туда за этими крошками земли. Очевидно, вы сказали неправду, товарищ майор это ваше дело. И я мог бы отплатить вам той же монетой, то есть ввести вас в заблуждение, мне это ничего не стоит…

Старый майор покраснел от замечания учителя, он не рассчитал, вернее, откуда ему было знать, что подобная земля находится у черта на куличках.

– Прошу прощения, товарищ Морару, я не хотел лишний раз упоминать о расследовании. Вы же сами сказали, что не желаете ни во что вмешиваться, потому, нуждаясь в консультации касательно данной почвы, я и прибег к выдумке, за которую приношу вам свои самые искренние извинения.

Дед взял платок с крошками земли и двинулся к двери, чувствуя большую неловкость перед учителем. Держась за щеколду, он обернулся к нему и не удержался от вопроса, очень для него важного, но, смущаясь, неожиданно заговорил официальным языком:

– Вы не могли бы, товарищ Морару, локализовать географически этот участок в периметре земельных угодий кооператива?

Морару взглянул на майора, потом на его помощника, будто пытаясь собраться с мыслями.

– Земля, товарищ майор, «локализуется» в душе людей, – сказал он.

На этом пришлось откланяться. Дед и его помощник вернулись в отведенную им комнату. Майор сделал вывод, что если до этого Морару неохотно, но все же давал какие-то сведения, то после теперешнего инцидента ждать от него нечего. Он не простит… Панаитеску обиженно пыхтел и прохаживался взад-вперед, заложив руки за спину, не понимая деликатности шефа по отношению к человеку, явно враждебно настроенному к расследованию, и еще меньше понимая, почему старшина Ион Амарией поселил их в его доме. Шофер покачал головой и поделился своими мыслями с Дедом, но, к его удивлению, вместо ожидаемого упрека майор ограничился своим излюбленным выражением.

– Интересно, интересно, – сказал он.

– Черта с два интересно! – возразил Панаитеску, выказав грубоватым восклицанием свое неодобрение деликатности шефа.

– Дорогой мой, поверь, я рад, что ты выражаешься столь категорично. Я бы себе этого не позволил, Я не хочу делать поспешные выводы, но подозреваю, что какие-то связи существуют между старшиной и учителем. Я с самого начала почувствовал в них какую-то нервозность в связи с этим прискорбным делом. Но если это простительно для учителя, то для старшины…

– Вот именно, – вставил Панаитеску, – вот где, по моему, собака зарыта!

– Не суетись, дорогой мой, не суетись. У меня такое чувство, что перед нами не только трудное дело, но и люди трудные. Их молчаливое упрямство заставляет меня серьезно задуматься.

– Таким ты был всегда. Дед, ты слишком добр. Эти фокусники вытаскивают ленточки изо рта, будто ими можно выловить преступников. Потрясти бы этого типа, – Панаитеску ткнул пальцем в соседнюю стенку, – поглядеть бы, что из него высыплется. Мне с этой точки зрения жаль той поры, когда перчатки в нашем деле не очень-то применялись…

– Дорогой Панаитеску, в тебе говорит слепая досада. Грубость – примитивная форма силы, и, хотя ты говоришь о грубых методах с такой бравадой, будто они прибавляли нам чести, ты прекрасно знаешь, что это не так.

– Эх, шеф! Скажи, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Я твой друг, и с этой точки зрения, разумеется, ты прав, только иногда твоя правота меня бесит, Дед, так бесит, что хочется покинуть тебя раз и навсегда… Ясно, что кто-то в селе хочет, чтобы нам ничего не говорили, хочет заставить нас бродить в потемках и уехать не солоно хлебавши…

– Верно, дорогой мой, таков и мой вывод, но тем ценней будет наша победа… Стой, Панаитеску, опять у окна… – В окне действительно что-то мелькнуло. Панаитеску резко повернулся и бросился во двор. Вышел и Дед, но Панаитеску уже показался из-за угла, пожимая плечами.

– Только ты и виноват, Дед… Думаешь, если тебе не нравится огнестрельное оружие, оно никому не нужно. Будь у меня пистолет, я бы шарахнул в зад привидению…

– Дорогой Панаитеску, сколько раз я тебе говорил, что грубость – признак бессилия…

– Брось, шеф! Вот увидишь, влепят тебе эти туда, куда я сказал, – тогда признаешь мою правоту.

Они вошли в дом, помолчали. Оба были расстроены и встревожены. Первым нарушил молчание Дед.

На этот раз у меня было впечатление, что это мужчина, дорогой мой. Очень даже может быть, что это тот же самый, который следил и за тобой и появлялся в окне. Но если он появился, значит, ему что-то нужно, и нам необходимо встретиться, хотя меня не приводит в восторг предстоящее свидание.

– Ты и встречайся, Дед, у меня нет никакого настроя, поверь… Да, вспомнил, кстати, эту ножку я принес для тебя, у нее божественный вкус. – И Панаитеску, развернув бумагу, в которую была завернута гусиная ножка, уставился на нее, как на икону.

– Вкусно, чертовски вкусно, – сказал Дед, угощаясь. – Здесь действительно необыкновенные гуси, – продолжал он, вытирая рот тщательно выглаженным носовым платком.

Дед не остановился, пока гусиная кость не стала белой и чистой, к радости шофера, озабоченного в последнее время слабым аппетитом Деда.

– Как ты думаешь, шеф, – спросил Панаитеску, – почему Анна Драга обмеряла землю? Не понимаю, хоть режь. У нее ведь была другая специальность…

– Всему свое время, дорогой мой, свое время. А сейчас давай ложиться спать, утро вечера мудренее. Интересно, необычайно интересно! – С этими словами Дед лег и закрыл глаза. Вскоре шофер услышал его ровное посапывание. Накрыв его пледом, Панаитеску пододвинул стул к Деду и долго смотрел на него с отеческой любовью.

11

Перед домом, где поселились Дед и Панаитеску, остановилась новехонькая легковая машина «аро». Из нее выскочил коротко подстриженный юноша в куртке с меховым воротником. Дед допивал последние капли молока из глиняной кружки – молока, которое принес и вскипятил Панаитеску, – когда увидел в окно молодого человека, остановившегося у ворот. Майор догадался, что это был Прикопе, шофер, который хотел жениться на Анне Драге. Лоб морщинистый, глаза чуть раскосые, острый нос и мясистые губы, выступающий кадык – все точно соответствовало описанию, сделанному старшиной еще в первый день их прибытия в село. Вероятно, юноша демобилизовался на день раньше, и председатель кооператива или даже старшина послали его представиться Деду. Майор продолжал смотреть в окно, оставаясь незамеченным, наблюдая за беспокойным лицом Прикопе. У того был крутой подбородок с ямочкой, густые брови, почти по-женски изогнутые к вискам, и большие, как лопата, руки…

– Я думаю, мы кое-что узнаем, коллега, – позволил себе заметить Дед.

Панаитеску, сидя на трехногой скамеечке, трудился в поте лица, пытаясь навести блеск на свои ботинки, столь же старые, но хорошо сохранившиеся, как и его «бьюик».

Любопытствуя, Панаитеску встал и, оставив ботинок в полузеркальной фазе, посмотрел в окно как раз в ту минуту, когда Прикопе решился войти. За окном стояла новенькая машина.

– Кто это, шеф?

Стук в дверь заставил Панаитеску обернуться. В дверях появилось лицо Прикопе. Дед, нисколько не сомневаясь в личности посетителя, сделал ему знак войти.

– Меня послал товарищ председатель, сказал, что я вам срочно нужен, – начал юноша, облизывая нижнюю губу кончиком языка.

– Здравствуйте, Прикопе, если не ошибаюсь, – сказал Дед и, не ожидая подтверждения, указал шоферу на стул.

– Я вернулся сегодня ночью из армии и утром…

– Товарищ Прикопе, спасибо, что ты пришел, действительно ты можешь быть нам очень полезен. Если тебя прислал председатель, вероятно, он сказал тебе зачем. – Дед неторопливо закурил сигарету.

– Да, он сказал, что в связи с Ануцей, вы знаете, мы с ней дружили…

– Насколько мы знаем, вы были более чем друзьями, – сказал внушительно Дед, и Прикопе, вертя в руках замызганную шапку, контрастирующую с его новыми брюками и курткой, утвердительно кивнул.

– Но я ничего не знаю о ее смерти. Я был за два дня до того, то есть с вокзала приехал прямо к Юстине, она там жила, у Юстины Крэчун. У меня была увольнительная на двадцать четыре часа; я на стрельбище завоевал первый приз полка, и товарищ командир…

– Тебя кто-нибудь еще видел, кроме Анны Драги, в тот вечер, когда ты приехал на побывку?

– Да как же не видел, я потом домой пошел, у меня дом в деревне, и по дороге домой меня видел Корбей, он мне дал прикурить и спросил меня, когда я приехал и где был.

По лицу Прикопе пробежала тень, на лбу углубилась морщина, и глаза стали как будто еще более раскосыми.

– Как ты узнал, что Анна умерла?

– Мне мама прислала телеграмму, но раз я не был ее… я не получил увольнительную, тем более что были праздники, и мы должны были идти на парад, я – танкист-пулеметчик. Я-то хотел быть шофером, я овладел этой профессией раньше… Но они не хотели, сказали, что не мешает подучиться и чему-нибудь другому…

Замешательство молодого человека росло, на лбу выступил пот, ботинками он ерзал по ковру, а шапку теребил в руках.

– Анна Драга, как ты, вероятно, знаешь, утонула при неизвестных обстоятельствах. Покамест версия такова: произошел несчастный случай, горестный для всех нас, и особенно для тебя. Поскольку ты был с ней в более чем дружеских отношениях, ты, несомненно, знаешь о ней больше, чем знаем все мы, вместе взятые. Как ты думаешь, были ли у Анны Драги причины для самоубийства?

Юноша распрямил спину, и кадык его нервно заходил вверх-вниз.

– Зачем ей было убивать себя?

– Я тебя спросил, были ли у нее на то причины, серьезные причины? Человек ведь ни с того ни с сего не кончает жизнь самоубийством.

– Что я могу сказать, товарищ майор? Думаю, не было… Анна мне нравилась, хотя я ей – не очень. Она видела меня несколько раз пьяным, мужчина ведь и выпить может, и потом я всегда пил из-за нее… Наверно, ей моя профессия казалась неважнецкой, может, так оно и есть, я окончил только начальную школу, был не таким, как она мечтала, но любовь ни с чем не считается, то есть, если бы Анна была простой птичницей, все равно бы она мне нравилась. Но она не собиралась долго засиживаться в деревне, так она говорила – поработает года два, утвердится и потом… Она хотела поступить в институт, у нее была мечта… И у меня были мечты, я думал о жене, о доме, о детях, я работы не боюсь, могу трудиться за семерых, но к учебе никогда не тянуло. И в армии по теоретической подготовке…

– О чем вы говорили в тот вечер, когда ты приехал на побывку? – спросил Панаитеску, прервав Прикопе. Шофер не терпел, когда собеседник отвлекался от главного, уходил от предмета разговора, а юноша, сидящий перед ним, так начал, что, похоже, во век мог не кончить.

– Я сделал ей предложение, сказал, что не могу жить без нее…

– Ты сказал, что не можешь жить без нее? – переспросил Панаитеску, и Дед мысленно похвалил сотрудника, вопрос был как нельзя кстати.

– Так говорят все парни, так и я сказал, не потому, что не мог жить без нее – как видите, я живу, но мне, правда, плохо без нее. Я жениться хотел. Анна была из тех девушек, которые могут парня заставить прыгнуть выше себя. В конце концов, я ей сказал, если ей не нравится, что я не окончил школу, я могу ее закончить, но только школу – не больше. – Прикопе нажал на последние слова, чтобы не возникло никакого сомнения в отношении усилий, которые он был готов предпринять ради Анны Драги.

– А она не говорила тебе в тот вечер ничего такого, что привлекло бы твое внимание, то есть я хочу сказать, не запомнил ли ты какую-нибудь деталь, которая заставила бы тебя призадуматься? Насколько нам известно, а тебе – и подавно, Анна Драга больше года работала в другом кооперативе. Почему она уехала отсюда и почему вернулась сюда, где у нее было довольно много неприятностей?

Прикопе помедлил: он не мог сразу ответить на несколько вопросов, тем более что эти вопросы не были прямо связаны друг с другом. Он заерзал па стуле, разгладил сильно измятую шапку и наконец ответил:

– Как я уже говорил, она не хотела оставаться в деревне, я это понял, и вообще она считала, что только она права, а другие нет, а здесь живут толковые люди, пусть не такие грамотеи, как она, но знают, что и как…

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь о ее правоте? Может быть, ты можешь привести пример?

– Что было в деревне, где она работала, я не знаю, я был в армии, а здесь, у нас, она говорила, что надо иначе обрабатывать землю, если хотим иметь реальный прирост продукции…

Как это реальный? – поинтересовался Дед, радуясь, что наконец у него в руках слово-ключ, за которое он мог ухватиться.

Прикопе покраснел, желваки его напряглись, а две морщины на лбу так углубились, что Панаитеску, который внимательно смотрел на юношу, подумал, будто на его собрата водителя неожиданно напала зубная боль.

– Реальный, то есть настоящий, прирост – так я слыхал однажды на собрании, когда приезжал на побывку…

– Товарищ Прикопе, не забывай, что девушки, которой ты хотел посвятить всю жизнь, нет больше среди нас. С этой девушкой ты хотел создать семью, вероятно, хотел иметь детей и быть счастливым. Эта девушка умерла при неизвестных обстоятельствах. Мы находимся здесь как раз для того, чтобы выяснить все до конца, а ты, как вижу, самый близкий ей человек, человек, проехавший сотни километров, чтобы сделать ей предложение, и появившийся в деревне за два дня до ее смерти, ты уклоняешься и не говоришь всего, что знаешь. Естественно, ты имеешь право говорить только то, что хочешь, но не забывай, у каждого человека есть совесть и эта совесть раньше или позже может взбунтоваться, и тогда от ее угрызений не спастись!

Руки Прикопе чуть задрожали. Дед смотрел на его большие ладони, на узловатые пальцы, которые совершенно не вязались с его тонкими запястьями.

– Знаете, товарищ председатель сказал, чтобы я не долго, он меня ждет. Мы должны ехать в город заключать договор на поставку овощей.

– Ладно, юноша, если на все мои вопросы это твой единственный ответ, иди, мы тебя не задерживаем.

Прикопе торопливо встал, надел шапку и направился к двери.

– Да, я чуть было не забыл, погоди минуту, будь добр, скажи, а зачем Анна Драга меряла землю? У нее были особые на то причины?

– Разве я так говорил?

– Он говорил, Панаитеску? – попросил Дед подтверждения у своего сотрудника, и шофер понял, что майор решил проверить молодого человека.

– Да, да, конечно, говорил, – уверенно сказал Панаитеску.

– Как я мог такое сказать, товарищ, вы думаете, что я дурак и не помню, что говорю?

– Значит, мне показалось, хотя в тот вечер, когда ты шел с вокзала, Анна Драга возвращалась с поля с этим деревянным циркулем, с виду он безобиден, но свидетельствует честней, чем ты, дорогой Прикопе.

– Откуда вы знаете, вас ведь здесь не было! Я так понимаю, что вы издеваетесь надо мной…

– Знаешь, юноша, я думаю, ты не любил Анну Драгу, и, если она отказала тебе, она знала что делала, ты был ее недостоин.

– На какой машине ты раньше работал? Позавчера я видел в этой машине другого шофера, – поинтересовался Панаитеску, и юноша снова почувствовал себя не в своей тарелке.

– Мне ее дал товарищ председатель, раньше я водил грузовик, а теперь на нем – мой коллега.

– Как его зовут?

– Мы его зовем Илэ.

Молодой человек торопливо вышел, чтобы не попасть под град других вопросов, но, выйдя за ворота, как-то обмяк, медленно открыл дверцу машины и минуты две сидел в ней не шевелясь. Потом уехал.

– Шеф, почему ты его спросил про обмер земли и откуда тебе известно, что в тот вечер, когда он приехал на побывку, Анна Драга возвращалась с поля?

– Дорогой коллега, вопрос я задал, чтобы удостовериться, надо нам или нет мерять землю. На циркуле следы земли недавнего происхождения. Ясно, о чем это говорит. Я задал вопрос наугад, но ответ Прикопе подтвердил мои предположения. И я еще кое в чем убежден, дорогой мой коллега, – сказал Дед с грустью. – Обстоятельства, косвенно связанные с гибелью Анны Драги, независимо от того, была ли ее смерть случайной или нет, весьма запутаны. Хочу, чтобы ты понял – существует какая-то причина, из-за которой определенные люди в селе заинтересованы, чтобы мы не все узнали, и я весьма опасаюсь, что в таких условиях нам разобраться будет непросто. По-моему, эта причина и является ключом к тайне. Но чтобы отыскать ключ, нам, вероятно, придется потрудиться. Если ты заметил, в каждой беседе мы доходим до некой черты, через которую наши собеседники не желают переступать. Прикопе тоже – кстати, благодарю тебя за вопрос, который ты ему задал, вопрос свидетельствует, дорогой мой, о большом твоем опыте, – Прикопе предпочел ответить на твой вопрос, а не на мой, который касался чего-то более важного, то есть он боялся проговориться. Он даже не заметил, что я счел его недостойным любви девушки. Он не понял оскорбления, он был вне его не потому, что ему нечего сказать, а потому, что слишком внимательно отнесся ко второму вопросу. Любовь нам неподсудна, он мог мои слова пропустить мимо ушей, второй же вопрос касался чего-то, что надо утаить, и он утаил. Я более чем убежден, дорогой коллега, что наш приезд сюда приведет к таким результатам, о которых мы и не подозреваем.