Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 39 страниц)

12

Почти целый день Дед ничем особенно не занимался. Его большой опыт подсказывал ему, что спустя несколько дней после начала расследования надо сделать передышку и для себя, и для не пойманного преступника. «Шеф находится в фазе застывшей змеи», – обычно говорил в подобных случаях Панаитеску. Определение принадлежало шоферу, он изобрел его после того, как год назад майор рассказал ему о значении этого момента, подобного состоянию змеи, которая перед броском фиксирует жертву, как бы гипнотизирует ее, лишая воли. Панаитеску теперь не сомневался, что существует виновник смерти Анны Драги, что он реален, как реально его собственное присутствие в селе Сэлчиоара. Он был уверен, что в этот миг виновный не без страха задавал себе вопрос, почему следователи успокоились и перестали действовать. Дед использовал передышку на все сто процентов. Его мозг работал четко, как электронно-вычислительная машина, отбрасывая варианты, которые не выдерживали критики, и выстраивая детали, как кирпич к кирпичу при кладке. Но тут не кладка совершалась по плану, а по отдельным кирпичам надо было угадать целое здание. В воображении майора уже существовал ряд архитектурных вариантов, из которых в конечном итоге он выберет единственно возможный, подлинный, который с математической точностью наведет его на виновного. И по мере приближения к первым бесспорным выводам он становился все грустнее и все чаще вглядывался в лицо Анны Драги, которое как-то странно смотрело на него с фотографии. Многими из своих размышлений он делился с шофером, но душевное состояние, подобное тому, в котором он находился сейчас, он, как бы стесняясь, утаивал, оно было частью его личной жизни, частью опыта, который нельзя разглашать, это было слишком личным переживанием, чтобы о нем рассказывать другим. В таком душевном состоянии он привык беседовать с глазу на глаз с жертвами и порою забывал, что находится, как сейчас, наедине лишь с безжизненной фотографией; перед его глазами фотография оживала и, как сквозь белый туман, проступали контуры человеческого существа, с которым Дед начинал мысленно разговаривать, прося поддержки и совета. Анна Драга скорбно смотрела на него, словно выступив из картона, и Деду показалось, что девушка плачет, что под ее ресницами затаилась горечь слез, а вместе с ней – и все ее страдание. «Девичья слеза», – произнес майор словно для себя, а Панаитеску, который спал, сидя на стуле, сразу проснулся, любой шепот пробуждал его из самого глубокого сна, потому слова, едва произнесенные его другом, заставили его подскочить.

– Что случилось, шеф? Какая слеза?

– Мысли, дорогой мой, мысли, – ответил Дед, и от его слов лицо Анны Драги затуманилось и послушно вернулось на свое место, на фотографию в деле, раскрытом перед ним. – Ты заснул, коллега, заснул, – сказал майор с особой теплотой в голосе.

– Я не заснул, я смотрел сны, черт побери. А когда я вижу сны, то не могу сказать, что спал, от снов устаешь, а после такого сна, как теперешний, я вообще без сил. Мне снилось, что там, – и Панаитеску показал рукой вверх, – есть жизнь… Какая глупость, какая глупость, хотя, если хорошенько подумать, было бы очень интересно, если бы там была жизнь; и если там жизнь – значит, есть и право нарушители, преступники и типы вроде нас, следователей. Но к сожалению, тот свет не существует. Не так ли, шеф? Ты все знаешь. Будь там хоть какая-нибудь деятельность, ты бы знал.

– Еще ни один покойник не ожил и не соизволил рассказать, как там и что, коллега. Вселенная скупо раскрывает свои тайны. Но что до существования иного мира – не строй себе иллюзий. После нас останутся наши поступки здесь, на земле, и еще кое-что останется – каждое произнесенное здесь слово имеет свою длину волны и бегает по этой необъятности, которая называется мирозданием. И ежели действительно пространство имеет кривизну и оно замкнуто, то, дорогой коллега, через тысячи и миллионы световых лет твой голос вернется и будет слышен столь же ясно, как он слышен сейчас…

Как, шеф? Ты думаешь, наши слова носятся в воздухе туда-сюда?

– Возможно, дорогой мой, вполне возможно. Что такое душа? Мы вынуждены употреблять это понятие для того, чтобы хоть как-то обозначить и объяснить необъяснимое. Душа – это как раз те словесные флюиды, материальные флюиды, которые излучаются каждым из нас и которые благодаря своей волновой природе распространяются в зонах высшей материи, находящейся вне нас.

– Дед, а нельзя ли попроще? – взмолился Панаитеску.

– Я выражаюсь, дорогой мой, так, как подобает для данной темы. Я убежден, что Анна Драга утрет свою невинную слезу в тот миг, когда мы найдем того, кто вольно или невольно прервал ее прекрасную жизнь. Ибо, дорогой мой, жизнь в двадцать лет поистине необыкновенна.

Панаитеску потер виски, потом глаза – убедился, что не спит. Оттого ему стало совсем неуютно, и он произнес как можно мягче:

– Дед, не мешало бы нам полечиться на водах. В Совате, например. Тамошние минеральные воды просто не заменимы для женщин по их женской части, а мужчинам, говорят, укрепляют мозги. От переутомления недолго и в детство впасть. Иногда я пугаюсь, ей-богу. Вечность, иные миры, девичья слеза! А ведь ты видел девушку только на карточке! Я поговорю с полковником Леонте – нам пора в отпуск. Представь себе: горный курорт, обильное питание…

Дед засмеялся. Его забавляло, когда удавалось запугать своего верного друга философскими баснями.

– Ладно, – сказал он успокоительно. – Бывают люди, которые грезят во сне. А я порой разрешаю себе грезить наяву. Почему бы не помечтать, тем более что мои мечтания не сопряжены с кошмарами, они меня ободряют. Но я думаю, нам пора выйти па улицу; не забывай, люди должны нас видеть, чувствовать наше присутствие, и особенно некоторые из них должны задавать себе вопрос, почему мы даем им целый день покоя. Кстати, дорогой мой, как ты думаешь, хватит ли той еды, которую мы оставили соседу для моей овчарки? Всякий раз, когда я уезжаю надолго в командировку, мне кажется, что я обманываю своего четвероногого друга. Ты не представляешь, как сильно можно привязаться к собаке.

– Это потому, что ты видишь в животном не только животное, а нечто большее. Я тоже люблю и понимаю бессловесную тварь, хоть бы и немецкую овчарку но ты сильно преувеличиваешь! Иногда я думаю, что собака тебе дороже человека!

– Это смотря какой человек и какая собака, – сказал Дед и встал с кресла с мягкими подушками, на которых так хорошо отдыхалось. – Думаю, тебе не помешало бы, коллега, зайти к старшине и изложить ему суть нашей беседы с Прикопе. Я бы не хотел, чтобы старшина думал, будто мы его держим в неведении, хотя должен тебе признаться, я полагал, что он сам явится сюда.

– Может быть, я ошибаюсь, но какой-то чертенок мне подсказывает, что старшина вроде избегает нас.

– Ты не очень-то ошибаешься, коллега. Признаться, его поведение меня интересует уже само по себе. Оттого я не хочу его слишком беспокоить. У него есть свой план. К этому выводу я пришел вчера, а сегодня после того, как подверг его проверке, я почти не сомневаюсь в этом.

– У него план?.. Что, разве у него могут быть планы, кроме наших?

– Допустим. И пока не будем ему мешать.

Дед подошел к зеркалу, поправил узел галстука, посмотрел на ногти, вытянул руку вперед проверить, не дрожат ли пальцы, и, когда убедился, что артрит отпустил его, начал вполголоса напевать какую-то мелодию. Это с ним случалось так редко, что Панаитеску застыл от удивления.

Морару подметал двор; он просто находил себе работу, поджидая майора, потому, как только увидел его, отложил веник и подошел.

– Я уже стал беспокоиться – вас с утра нигде не видно. А в дверь постучать постеснялся. Вам нездоровится?

– Напротив, товарищ Морару, я чувствую себя превосходно, – сказал Дед, избегая испытующего взгляда учителя.

– Я думал, что вы отказались, что… Утром я видел Прикопе и решил, что после него… И Урдэряну спрашивал меня, не случилось ли чего. Я ответил, что понятия не имею. Он не поверил.

– Интересно, интересно, – сказал Дед. – Когда я приехал сюда, меня просили не очень-то беспокоить людей. В селе уборочная кампания, и, что бы там ни говорили, людям нужен хлеб.

– Да, идет уборочная, – пробормотал как бы про себя Морару и не смог утаить беглой улыбки в уголках рта. – Может быть, вы хотите посмотреть, как работает кое-кто во время уборочной? Я с большим удовольствием покажу вам.

– Товарищ Морару, наконец-то я вижу в вас инициативного человека. Я уж подумал, что от вас не услышу ни одного дельного слова, ни одного предложения, более того, я решил уважить ваш отказ сотрудничать со мной… Нет, нет, не думайте бог весть о чем… Я имею в виду чисто интеллектуальный диалог, человеку нужно общаться. Мы с моим сотрудником так наговорились за тридцать лет, что теперь понимаем друг друга без слов. Иногда мы этим даже развлекаемся. Но если вы не против, товарищ Морару, скажите, почему вы забеспокоились, что я вдруг уеду? С первого момента я был убежден, что мой приезд вам не по нраву, и вдруг… Что-нибудь произошло за это время?

– Нет, абсолютно ничего, товарищ майор, может быть, я употребил по самое удачное выражение, речь идет не о беспокойстве. Приходится помнить, что нужно быть очень внимательным с такими людьми, как вы, готовыми истолковать каждое слово по-своему.

– От истолкованных тем или иным способом слов мы, профессионалы, иногда приходим к необычайным выводам, товарищ учитель. Вдруг удается осветить весьма запутанную дорогу расследования. Это мой профессиональный дефект, признаю. А что было там? – спросил Дед, кивнув головой в сторону долины, где у излучины Муреша виднелись развалины дома. Над стеной выступала труба, из которой змеилась тонкая, как нить, струя дыма.

Не придавая значения вопросу Деда, Морару начал рассказывать:

– Повсюду, по эту и по ту сторону Муреша, были дубовые леса, «Роща» – так мы называем это место в несколько сотен гектаров. Теперь здесь ничего нет. Из-за исчезновения лесов началась эрозия земли, и Муреш каждую весну и осень беснуется. Леса вырублены без всякой логики, просто-напросто из вражды и желания уничтожать добро, которое не принадлежало крестьянам до той поры.

– А кому принадлежали леса? Я понимаю вражду между людьми, но зачем враждовать с природой?

– Нет, не думайте, что леса принадлежали какому-нибудь помещику, помещиков у нас в селе не было. Был единственный богатей, как мы его зовем, но это долгая история, Крэчун его фамилия. Он живет здесь и сейчас, и, вероятно, у вас будет случай познакомиться с ним. Леса принадлежали государству, но вначале люди или по крайней мере часть из них думали, что принадлежащее государству принадлежит и им. Ну и рубили почем зря. Нужны были дрова? Так нет же… В этом краю села довольно состоятельные… Освобождение застало моих односельчан с электрическими лампочками у ворот. Дом Крэчуна особняком не назовешь, вы увидите его на фотографии, она у меня сохранилась… Дома нет – остались только развалины, вот они там, внизу. Потом был там цыганский табор. За год не осталось ничего, а цыгане, как им и полагается, откочевали в иные края. Итак, там, внизу, стояло прекрасное здание, товарищ майор. Я вам покажу фотографию. Так вот, этого дома теперь нет, его растащили на десятки новых домов. Люди построили дома по образу и подобию дома Крэчуна, хотя тогда никто и пальцем не пошевельнул, чтобы спасти его от поджога. Внизу была еще водяная мельница, товарищ майор, тоже государственная, но, когда заговорили о новой технике, решили ее закрыть. Мельница погибла. Тот, кто подписал тогда акт о ее ликвидации – хотя она могла быть историческим памятником благодаря своей самобытности, она была вся деревянная, даже большой жернов из дерева, – тот приезжал сейчас, недавно, и глазом не моргнув распинался в любви к родному селу, даже выразил желание быть похороненным здесь. Люди не забывают зла, причиненного другими, забывают только зло, и порою огромное, сотворенное собственными руками.

Учитель и майор шагали медленно, не торопясь. Осеннее солнце клонилось к закату, красное, как остывающий костер. Перед ними расстилалась зеленым ковром озимая пшеница, и ее тонкие и влажные побеги блестели в лучах закатного солнца.

Они стали взбираться на холм. Хотя склон был пологим, Морару тяжело дышал. Астматическое, с присвистом дыхание, прерываемое частым кашлем, мучило учителя, и Дед, боясь, как бы с ним чего не случилось, остановился. Морару махнул рукой, мол, не беспокойтесь, и после короткой передышки они продолжили путь.

– Я был в дельте Дуная в те годы. Заболел малярией, а потом из-за влажности и камышовой пыльцы обзавелся этой радостью, от которой не могу избавиться и поныне, – астмой. Но она меня мучает только по вечерам, на закате солнца.

Учитель замолчал. Теперь ему дышалось легче, кашель смягчился. Они достигли левого края холма, и перед ними раскинулись бескрайние поля озимой пшеницы. Где-то на горизонте очертания плакучей ивы забились в трепетном теплом воздухе, и на миг Деду почудилось, что это не одна-единственная ива, а их много, выросших на одном и том же толстом корню, и у них одна крона, движущаяся, как белая тень. В то тихое мгновение справа от них послышался странный звук, похожий на человеческое бормотание. Дед обернулся, но никого не увидел, прошел немного вправо, чтобы посмотреть па склон холма с другой стороны. Тогда и Морару услышал снизу какой-то странный звук. Он догнал Деда и приложил палец к губам, прося полной тишины. Они дошли до места, откуда был виден Муреш. Нива простиралась почти до самого берега, но внимание майора привлекла не гладь воды, сверкающая и спокойная, а человек, который, нагнувшись, разговаривал сам с собой и с торопливостью, в которую трудно было поверить, рыл тяпкой землю, набирал ее горстями и рассовывал по карманам.

– Зачем он собирает землю? – спросил шепотом удивленный Дед.

– Он не собирает ее, он ее ест, – сказал учитель и сделал знак майору отступить немного назад, чтобы человек у подножия холма не заметил их.

– Как ест? – изумился Дед, потрясенный услышанным.

– Как едят хлеб или что другое. Это Крэчун, про которого я вам говорил, товарищ майор, он живет в бывшем погребе собственного дома. Целая история связана с этим человеком. Как я уже говорил, у нас не было помещиков в селе. Самым состоятельным был этот Крэчун, у него было гектаров двадцать земли, то есть земля, где сейчас стоим, до самой Форцате, за той ивой, принадлежала ему. Он быт на редкость скуп и жесток. Жил у нас в селе в то время некий Турдян, слуга Крэчуна, и еще Корбей, тоже слуга. Пришли забирать землю у Крэчуна, верней, крестьяне начали пахать и сеять на его земле. Крэчун вышел в поле с женой и слугами. Я помню, как сейчас, я стоял вот там, под ивой, туда меня отец, да будет земля ему пухом, послал, чтобы я поберег иву, как бы ее не срубил кто; это была единственная у нас ива, и, говорят, от нее название нашей деревни [2]2
  Сэлчиоара – по-румынски «ивушка».


[Закрыть] , по крайней мере так утверждал отец. Вероятно, Турдян и Корбей сговорились с теми, кто пахал, потому что, когда Крэчун зарядил ружье, Корбей опрокинул его на землю, отобрал ружье, ударил его о ствол ивы и разбил в щепки. Потом на виду у всех людей схватил жену Крэчуна и толкнул ее в горящий рядом костер. Я бросился на помощь женщине, мне казалось, что моя, учителя, обязанность – вмешаться. Турдян ударил меня и не позволил никому к ней приблизиться. Обезумевшая женщина побежала к Мурешу и в горящем платье бросилась в воду. Она утонула. Ночью Крэчун пошел домой к Турдяну и убил его, когда тот спал. Просидел двадцать лет в тюрьме. Вернулся несколько лет назад и с той поры приходит сюда каждый день и ест землю. Он сошел с ума.

– Он одинокий? Детей нет? Кто ему помогает? – поинтересовался Дед с участием в голосе, которое тронуло учителя.

– У него есть дочь – Юстина Крэчун. Мне кажется, вы были у нее. Но старик, как вернулся, поселился в развалинах собственного дома, в погребе, так и живет там. Он видеть не желает свою дочь с той минуты, как узнал, что она вступила в кооператив.

– Значит, Юстина Крэчун его дочь?

– Да, товарищ майор, но что тут такого?

Дед ничего не сказал. Мимо них прошел старый Крэчун, прошел, счастливо улыбаясь, выставляя огромный живот, грязный, как земля, которую он проглотил.

– По тому, как он поглядел на вас, я думаю, он вас узнал, товарищ Морару.

– Он не только узнает меня, а и разговаривает со мной. Порой я прямо-таки верю, что он не сумасшедший, что безумие для него – маска, как бы вторая жизнь, чтобы скрыть подлинное его безумие – желание нагло похваляться своим безобразным пузом – пусть село видит и содрогается.

Дед поискал сигареты. Рассказ Апостола Морару поразил его. Чиркнув спичкой, он увидел перед собой пропасть, которая обрывалась над Мурешом. Внизу легко бурлили водовороты, и майор при виде глубоких ям, разверзнутых в воде, отступил назад. Посмотрел на Морару. Тот непонятно улыбался, словно скалился.

13

Дед расстался с учителем, сказал, что хочет полюбоваться долиной Муреша, облитой лунным сиянием. На самом деле его интересовало совсем другое: он увидел внизу, где прежде стоял дом Крэчуна, свет, пробивающийся сквозь маленькое подвальное окошко. Дед не смог удержаться от соблазна спуститься с холма и подойти к погребу, где, по словам учителя, жил человек, который недавно прошел мимо него, гордо выпятив свой живот.

Майор заглянул в окошко через кусок стекла, прилепленного по краям глиной, чтобы не выпало, но стекло было таким грязным, что он, кроме движущейся-тени, не различил ничего. Он спустился по цементным ступенькам и добрался до двери, кое-как сбитой на живую нитку из досок, из-за которых выглядывал лист жести. Дед постучал в дверь, и, к его большому удивлению, из подземелья послышался ясный голос Гидеона Крэчуна, приглашающий его войти. Дед увидел Гидеона склонившимся над широким столом – он лепил из размягченной глины макет своего дома, который Дед немедленно узнал по рассказам Морару. Старик насаживал крышу на хозяйственные пристройки, в только когда Дед кашлянул, чтобы напомнить о своем присутствии, Гидеон обернулся. Лицо его не выказало ни удивления, ни страха, оно было спокойным, как спокойны были и его движения в той кропотливой работе, которой он занимался.

– Я не убивал Анну Драгу, – сказал старик и, не глядя на вошедшего, словно забыл о нем, продолжал увлеченно работать. Окинув беглым взглядом погреб, майор отметил чистоту, господствующую здесь, и порядок, с каким были разложены немногие вещи. Помимо стола, за которым работал старик, была тут еще и чугунная печка, вешалка, где висели пиджак и пара брюк, кровать, сбитая из досок, покрытая шерстяным крестьянским покрывалом, сундук с расставленными в нем кастрюлями и тарелками. В углу погреба высился холмик влажной глины – очевидно, материал для задуманного строительства. В холмик был воткнут какой-то инструмент с металлическим наконечником, которым Гидеон, видимо, пользовался для разрыхления земли. Дед осмотрел макет и, не ожидая приглашения, сел на единственный стул, трехногий, но довольно высокий и удобный.

– Извини, что я тебя побеспокоил, господин Крэчун. Я вижу, ты очень занят и не нуждаешься в визитерах, но, честно говоря, мне любопытно с тобой познакомиться, особенно потому, что учитель немало рассказал о тебе.

– Знай, землю я не отдам, земля – моя…

– Я пришел не за землей, господин Крэчун, я пришел по другому поводу. Я еще не вошел в дверь, а ты уже заявил, что не убивал Анну Драгу. Раз ты сказал, что не убивал ее, стало быть, считаешь, что она была убита?

Гидеон Крэчун обернулся к Деду, и майор впервые увидел близко его лицо. Оно было измученное, иссеченное множеством мелких и грязных морщин. Беззубый рот окаймляли синеватые губы. Только в глазах поблескивало что-то задорное, по этот блеск медленно угасал по мере того, как Гидеон внимательно разглядывал гостя, и снова вспыхнул, когда старик вдруг расхохотался.

– Это мой дом, таким он выглядел раньше, таким я его помню двадцать лет. Три года я работал над ним, три года. Теперь поглядим… За тридцать лет я перетаскаю всю землю этим вот животом и восстановлю хозяйство у них на глазах.

Старик снова засмеялся, и Дед подумал, что, в сущности, смех, и нелепые слова, и те три десятилетия, которые, как верил старик, он еще может урвать у жизни, чтобы восстановить таким дурацким способом свое хозяйство, свидетельствовали не просто о безумии, а о безумии воли. Нет, по его мнению – а Дед обладал немалым опытом в таких делах, – Гидеон Крэчун не был сумасшедшим. Старик дурачил себя и окружающих, чтобы его оставили в покое, и, видно, прибегал к так называемому безумию всякий раз, когда ему было надо.

– Господин Крэчун, твои занятия меня не очень интересуют, хотя я должен признать, что ты не лишен таланта в лепке. Я просто хотел с тобой познакомиться, я познакомился с твоей дочкой и, увидев тебя на холме, сказал себе, что ты, не в обиду будь сказано, не удивишься, если я зайду к тебе. Я вижу, ты в курсе того, зачем я приехал в вашу деревню, как и я теперь в курсе твоих дел. Но я не понимаю одного, зачем ты прикидываешься, зачем водишь за нос людей? Меня ты не проведешь. По-моему, у тебя такой же ясный разум, как и у всякого другого, как у меня например, если это сравнение не обидит тебя.

– Чтобы отгородиться от всех дураков, которые меня окружают, – ответил старик спокойно и уселся в полном изнеможении на кровать. Его глаза потухли, из-под сморщенных век медленно скатилось несколько больших капель, и Гидеон вытер их, не стесняясь. – Человек, который столько пережил, ничего не боится, гражданин майор. Как видите, Юстина сказала мне и про ваш чин. Я знаю, зачем вы приехали, и еще знаю, что вы ничего не узнаете – ни от других, ни от меня. От других потому, что они умеют молчать, если они, конечно, что-нибудь знают, а от меня, потому что я теперь чужак в селе. У меня своя жизнь. Может быть, я давно бы загнулся там, где был, не будь у меня товарища, который говорил, что нельзя жить без большой надежды. И у меня есть надежда, со стороны – ребяческая, а для меня – жизненная. Там я научился лепить, там я многому научился. Видите ли, на мою долю не выпало несправедливой кары. Моя вина была виной, а не предположением. Я убил человека. В припадке безумия я его убил. Не надо было убивать. Я понимаю, что вся моя жизнь до той поры была сплошной глупостью, из-за гордости и невежества. Может, вы мне и не поверите, но я убежден, что и сейчас некоторые боятся меня. С первого дня я им сказал, что они обрабатывают землю не по-людски, что не любят ее, а землю надо любить. На моей земле, той, возле холма, я получал две тысячи килограммов зерна с гектара, они говорят, что выращивают четыре тысячи пятьсот, но Урдэряну врет, гражданин майор. Он, когда я это сказал, велел старшине выгнать меня из села, будто я настраиваю людей против кооператива. Чтобы отделаться от него, я прикинулся сумасшедшим, и, хотя все люди знают, что я в таком же здравом уме, как и они, радуются, что я с виду полоумный, им так спокойнее.

– Значит, ты думаешь, что они не собрали четыре тысячи пятьсот килограммов с гектара?

– Не только не собрали, но и четырех тысяч не добрали. Два года назад они вырастили три тысячи пятьсот; я умею взвешивать на глазок, я беру десять колосьев, считаю зерна и могу сказать, сколько будет собрано с гектара с точностью до ста килограммов.

– Господин Крэчун, может быть, в этой истории я могу быть тебе полезен, не знаю насколько, но все же думаю, и ты всвою очередь можешь быть полезен односельчанам.

– Нет, господин майор, я не могу им быть полезен, и ты ничем не можешь мне помочь, поверь мне. Кроме меня, в деревне сейчас боятся тебя, боятся даже больше. Очень бы я хотел знать почему, но не знаю, и это правда. Дочка моя приходит ночью, приносит мне кое-чего из еды, она не хочет, чтобы ее видели, и я не желаю, чтобы у нее были неприятности из-за меня. Она довольно настрадалась. Но не надейся, гражданин майор, ничего ты не узнаешь, хотя вижу, тебе очень хочется знать правду.

– Господин Крэчун, наверное, твое мнение имеет некоторое основание, но только некоторое. Немудрено, что ты видишь мир искаженно, преувеличиваешь людскую косность…

– Из-за них я вынужден играть роль сумасшедшего, и, пока это будет продолжаться, я буду спокойно радоваться их глупостям и воровать у них землю. Про Анну Драгу скажу лишь, что она хотела жить без вранья. У нее не было родителей, ее воспитали чужие люди, которым не было нужды ее обманывать, у них было в душе ровно столько тепла, сколько его бывает у приемных родителей. Она попала сюда прямо из школы.

– Значит, ты ее хорошо знал, господин Крэчун, раз упоминаешь такие подробности…

Гидеон засмеялся.

– Конечно, я знал ее. Она была единственным человеком, кроме моей дочки, кто приходил ко мне. Вот и ты пришел. Поэтому я не побоялся сказать тебе то, что сказал. Человек, который переступил порог моего дома, заслуживает уважения, и я готов сказать ему все, что думаю. Но больше я не могу ничего добавить, гражданин майор, даже если предположить, что я еще кое-что и знаю. – Крэчун снял с печки кастрюлю и принялся вылавливать вилкой лапшу из молока. Он подносил ее ко рту, обсасывал молоко, потом, закрыв глаза, жевал лапшу. Дед молчал. Наконец Гидеон опять заговорил:

– Я сижу и думаю, гражданин майор, почему ты меня не арестуешь? То, что я сказал, тебе не по нутру. Может, ты задумал что-то выведать у меня? Но я тебя предупреждаю, я сумасшедший, и ни один доктор на свете не станет утверждать обратное. Может, однако, в жизни что-то изменилось, больше, чем я думал, и ты искренне желаешь поймать тех или того, кто избавился от Анны Драги. Тогда слушай, что я тебе скажу! Я не единственный сумасшедший в Сэлчиоаре.

Дед закурил сигарету. Голубоватый дымок поднимался к потолку. Дед внимательно слушал Крэчуна, удивленный манерой его речи и особенно тем, что он рассказывал. У Гидеона сложилось свое мнение обо всем, он считал свой мир замкнутым изнутри, и почти невозможно было из внешнего мира вторгнуться в него. Гидеон очень хорошо знал, чего хотел, а как жили другие, ему неоткуда было знать. Все это не имело прямого отношения к делу, но майор надеялся, что старик мимоходом скажет что-нибудь такое, что ему пригодится. Так и случилось. По крайней мере несколько деталей, сугубо личных, еще без подтверждений и доказательств, вполне укладывались в одну из версий, которую отрабатывал Дед. И за это он был признателен Гидеону.

Майор встал со стула, посмотрел на часы. Было поздно.