Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 39 страниц)

7

Дед и старшина Ион Амарией проводили измерения на берегу Муреша.

Старшина охотно откликнулся на просьбу майора помочь ему, хотя Деду с его-то опытом нетрудно было прочитать легкое замешательство в глазах милиционера. Дед не спешил спрашивать, что с ним, и не применил ни один из своих безотказных приемов, чтобы окольным путем нащупать причину волнения, в котором находился начальник местной милиции. Когда надо будет, он ее узнает, Дед в этом не сомневался, потому по пути к реке они говорили о вещах, не имеющих никакого отношения к Анне Драге.

Берег речной излучины, куда вода выбросила тело молодой девушки, был довольно пологим, майор и старшина легко спустились вниз, к воде.

– Как раз с этого места поступил сигнал, товарищ майор, – сказал Амарией, но, заметив чуть ироничный взгляд старика, старшина тут же поправился: – Дед. – И легкая гримаса на миг исказила мягкие черты его лица.

– Кто был здесь для опознания трупа? – спросил Дед, наклоняясь, чтобы разглядеть в пенистом иле что-то известное только ему одному.

– Я вызвал Юстину Крэчун, у нее Анна жила в последнее время, и рыболова, который нашел ее, они и подписали протокол.

Дед вынул из-портфеля дело и посмотрел на фотографию Анны Драги – как она выглядела до того, как утонула, – потом на другую, предоставленную в его распоряжение старшиной. Он удивленно покачал головой и сделал шаг вперед. Три недели не было дождей, и на клейком суглинке было еще видно углубление, где лежало безжизненное тело девушки.

– Мне очень трудно понять одну вещь, дорогой мой, может быть, ты – ведь ты видел труп – сможешь мне объяснить. Река здесь выглядит неглубокой – конечно, мы это еще проверим; не кажется ли тебе, что у утопленницы на теле слишком много ушибов? Я думаю, что на фотографии именно эти ушибы и видны.

Амарией отвернулся, чтобы не видеть фотографию; его охватывал ужас при виде этого обезображенного тела, и, сузив губы, он вдруг выпалил:

– Вначале и я думал, что это следы ударов, Дед, но судебный врач… Для того ведь и существуют специалисты, чтобы мы верили им, правда? Раз он установил, что кровоподтеки вызваны ударами о коряги и камни, что мне было делать? Потребовать повторной экспертизы? Это означало бы, что у меня есть какие-то сомнения, а сомнений у меня не было.

– Но фотоснимок тоже сам за себя говорит. Поэтому позволю себе спросить: не прочел ли ты на ее лице чего-нибудь особенного, что дало бы нам ключ к разгадке истинной причины ее смерти? Пусть мне померещилось, пусть я трижды неправ, но все же хочу обратить твое внимание на ее чуть приоткрытый глаз, посмотри, пожалуйста, – этот глаз придает лицу выражение страха, но страха не в миг смерти, а до нее!

Амарией испуганно посмотрел на Деда.

– Я не понимаю, Дед, вы действительно думаете, что Анна была убита?

– Вопрос задал я, дорогой мой, и не могу тебе ответить, пока ты не выскажешь со всей искренностью свое собственное мнение.

– Вы думаете, товарищ майор, что я мог быть неискренним?

– Дорогой мой, мы разбираемся сейчас не в твоих чувствах к ней, в случае необходимости мы побеседуем и о них. Ты можешь ответить мне на вопрос, который я тебе задал? Или, может быть, то, о чем я тебя спросил, мне только кажется? Во всяком случае, ты был здесь, когда ее нашли, я – нет.

– Я ничего не могу сказать, Дед. Эта девушка была мне небезразлична. Мне не хотелось говорить об этом заранее… Я был уверен, что вы все равно это узнаете и настанет миг, когда вы меня спросите. Я два года живу в селе… Хотел завести семью. Думал, настала пора – и вдруг… По правде говоря, я тогда от горя как ослеп. Погиб не кто-нибудь, а близкий мне человек, с которым у меня были связаны серьезные планы… Я видел только, что у меня отняли все, хотя, если честно, тогда, в тот миг, я подумал – не отняли, а украли. Что я мог увидеть на ее лице? Сначала, когда вы позвали меня идти с вами, я хотел отказаться, пусть я и не имел права… Но все-таки я здесь представляю власть и поэтому пошел.

Дед спрятал в карман фотографию Анны Драги, потом, как будто играя, стал бросать камешки в воду.

– Ты умеешь плавать? – спросил Дед.

– Нет, не умею… В деревне, где я родился, нет реки… В школе пытались научить меня, но не вышло… А потом было поздно…

– Я спросил тебя, дорогой мой, с определенной целью. Следи за камешками. Ты не умеешь плавать, зато не можешь не знать, что означает это клокотание от камешка, брошенного в воду… Глубина здесь, мой дорогой, не больше метра с четвертью, а может, даже и меньше… Поднимемся на берег, я, собственно, с первого мгновения понял, что река здесь неглубокая.

Они взобрались на берег и прошли метров двести вверх, к месту, где была найдена одежда Анны Драги.

– Здесь, Дед, как раз на этом месте, – сказал Амарией, останавливаясь.

– Какую одежду нашли?

– Платье, комбинацию, босоножки…

– Еще что?

– Трусы, – сказал, чуть покраснев, старшина.

– Девушка была найдена обнаженной?

– Да.

– Значит, она не носила лифчика.

– Не носила.

– Хорошо, что ты хоть это знаешь, – сказал Дед укоризненным тоном, который не мог не уколоть старшину.

– Если вы упрекаете меня в чем-то, скажите прямо, товарищ майор…

– Человек тебе дорог, а ты не заботишься о нем, упускаешь его, и вот каков конец. Будто ты не мужчина. Или вас так учили, что раз существует дисциплина, то можно ни о чем не думать?

– Устав, товарищ майор…

– Устав… Конечно, но в уставе не написано, что человек, работающий в милиции, не должен быть чутким.

– Не написано, – вздохнул старшина.

– Именно в этом я тебя и упрекаю, если ты хочешь непременно знать… Неумеха, – не постеснялся добавить майор.

– Я не такой уж неумеха, Дед, – сказал низким, словно виноватым голосом старшина…

– Я говорю об умении не в профессиональном смысле, а в другом… Раз уж мы заговорили об этом, я хочу присовокупить, что мне очень трудно поверить, будто за два года ты не узнал, умела девушка плавать или нет…

– Многие люди заявили, что не раз видели се на берегу Муреша, другие – что видели ее плавающей.

– Я тебя спросил, дорогой мой…

Старшина вынул платок из кармана и вытер потный лоб.

– Я ни разу не позволил себе пригласить ее на Муреш.

Дед снова бросал камешки в реку, но на сей раз не ограничился этим. Заметив неподалеку на берегу лодку без весел, Дед подозвал старшину и с его помощью вытянул кол, к которому она была привязана.

– Садись! – пригласил Дед старшину и колом оттолкнул лодку метров на десять от берега.

– Глубина здесь меньше метра, – сказал Дед и без всякого труда, упираясь палкой в дно, подтолкнул лодку обратно к берегу. – Дорогой мой, – продолжал Дед, устало усаживаясь на пень, – я предлагаю рассмотреть оба варианта. Тебе и в, голову не пришло, что она могла не уметь плавать. Начнем с этого варианта. Итак, Анна Драга не умела плавать. Естественно, что человек, не умеющий плавать, выбирает место, где вода менее глубокая, место хорошо ему знакомое, где не раз бывал, один или с кем-нибудь. Ясно, что в данном случае она была одна, раз она разделась догола, не так ли? – Ответа старшины он не дождался. – Предположим, что она вошла в воду (нас пока интересует, не как именно она могла утонуть, а нечто совсем иное). Как видно, на этом отрезке реки на дне Муреша нет ни коряг, ни валунов, я это понял, когда ощупывал дно палкой, которой вел лодку. Итак, кровоподтеки на ее теле не могли образоваться здесь, у этой части берега. К тому же маловероятно, чтобы река, довольно быстрая, как легко заметить, два дня держала тело на дне. Мне по меньшей мере это кажется невероятным. При данной скорости течения реки труп должен был бы всплыть где-нибудь у моста, – сказал Дед и показал головой на железнодорожный мост, видневшийся в километре от них. – Это последняя излучина перед мостом.

Дед замолчал. Вынул из кармана блокнот, потом, к изумлению старшины, быстро сложил из вырванного листка лодочку. Долго смотрел на нее, написал на борту авторучкой «Дед» и опустил хрупкое бумажное творение на мутную воду роки. Лодочка покрутилась на месте, потом, подхваченная течением, поплыла. Дед не проронил ни слова, пока его бумажный посланец не исчез где-то вдали, в водовороте.

– Ты сам мог убедиться, товарищ старшина, в скорости течения. Труп Анны Драги не мог два дня оставаться поблизости. Это исключено.

– Хорошо, но что тогда? – спросил потрясенный старшина.

Дед не ответил. Он встал и решил вернуться в село другой дорогой.

– Туда нельзя, Дед, там болота, – сказал старшина, но майор не обратил па его слова никакого внимания.

Он тут же ушел по колено в трясину, и, если бы справа его не подхватила сильная рука старшины, трудно было бы ему выбраться из топи, образованной ручьем и скрытой густой травой. Они двинулись дальше, через кустарник и рощицу, и наконец выбрались из густых зарослей ольхи с оцарапанными лицами, грязные с ног до головы. Дед остановился в смущении. Перед ним, в пятидесяти шагах, скрытый до этого рощицей, по которой они шли, показался овраг, тот самый, куда всего несколько часов назад водил его Апостол Морару. Дед достал платок, долго вытирал лицо, потом сказал как бы про себя:

– Кто-то в этом селе видел, что произошло с Анной Драгой.

Услышав слова Деда, старшина посмотрел на него, оторопело вскинув брови.

8

Панаитеску согласно плану, одобренному Дедом, направился к дому Юстины Крэчун. Вечерело, гуси пролетели широкой стаей, тяжелые, будто белые пушечные ядра в замедленной съемке. При виде гусей шофер в восхищении остановился. Проследил за их траекторией с неописуемой радостью, мечтая о блюдах, которые можно приготовить из них, и не тронулся с места, пока не услышал хлопанье крыльев – знак, что птицы сели. Потом пролетело еще несколько стай, ища, куда бы приземлиться. «Хороша бывает и личная собственность», – усмехнулся в усы Панаитеску, посасывая губу, и, боясь опоздать на встречу, поглядел на большую луковицу часов с серебряной крышкой – подарок Деда в знак их неразлучной дружбы. К атаке, как определил эту операцию сам Дед, Панаитеску тщательно подготовился. Случалось, и он бодал лбом стенку, как любил он сам квалифицировать свои неудачи, и причинял неприятности Деду. При воспоминании об этом его всегда прошибал пот; но это было когда-то, а сейчас – все по-иному. Он с самого начала задумал визит как частный, не по службе. Потому оделся в гражданское, повязал галстук в бледно-голубой горошек – под цвет своих глаз, через соседку загодя передал Юстине, чтобы она ждала его. Соседка эта, бывшая ученица Морару, стряпала у него. Женщина рада была выполнить такое поручение, тем более что Панаитеску выглядел моложе своих лет. В Сэлчиоаре усы вообще пользовались большим успехом, а усы шофера были вне всякой конкуренции.

Юстина Крэчун ждала Панаитеску на веранде, наряженная в цветастое плиссированное платье, скрывавшее под собой четыре нижние юбки – белую, отороченную кружевами, и три другие из накрахмаленного льняного полотна, – и все для того, чтобы талия казалась тонкой по сравнению с той частью тела, которой полагалось быть как можно объемистее, согласно местным вкусам. Щеки ее раскраснелись, хотя на этот раз она даже не дотронулась до них крепоновой бумагой; виной тому была жаркая печь, куда она посадила противень с гусыней, которая благоухала и таяла, как масло, такой была нежной.

Панаитеску еще у ворот снял широкополую шляпу, какую, как он считал, носят только интеллигенты. Он с протянутой рукой подошел к женщине, которая ждала его на веранде, зардевшись от изобилия тепла и радости.

– Какой запах, дорогая кума, какой соблазнительный запах. Мой нос давно такого не чуял! – И Панаитеску с непринужденностью, которую оценил бы сам Дед, поцеловал женщине руку, несмотря на ее попытку воспротивиться этому. «Мыло „Стелла"», – определил старшина, ни на миг не забывая, для чего он сюда пришел.

– Мария Кукулуй мне сказала, что вы пожелали зайти к нам… Может, опять из-за той девушки? Ох, господи, люди только об ней и говорят! Неплохая она была девушка, да будет ей земля пухом, но есть и живые женщины, а их никто не замечает.

– Уважаемая кума, я так и передал, что приду к вам запросто, как лицо частное, то есть неофициальное… но какая вы, однако, красивая, и готов руку дать на отсечение, что в печи томится что-то бесподобное!

Панаитеску, войдя в первое помещение, сразу же уселся возле печки.

– Да здесь кухня, дорогой товарищ, а для гостей… мы…

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Знаете, я никогда не был женат, так на роду мне написано, – произнес Панаитеску не без некоторой грусти, – потому для меня кухня – самая что ни на есть мечта! Мой друг майор, который был у вас, так пел про этот дом, что я решил обязательно познакомиться с его хозяйкой и выразить уважение от имени всего Бухареста, – сказал Панаитеску и сам удивился, как плавно текут его слова и как красиво складываются в предложения. Из его разглагольствований Юстина поняла одно, что ее гость – холостяк, и эта деталь, как и предполагал шофер, произвела нужное впечатление. На столе у печи появились тарелки из горницы, а из кладовой была извлечена запотевшая от холода бутылка, содержимое которой Панаитеску даже не пытался угадать.

– Такую цуйку я пил только в чужих краях, – солгал Панаитеску и сразу же подумал, не оскорбит ли эта ложь про заграницу то учреждение, в котором он служит, но пришел к выводу, что, в сущности, чужие края могли означать любое место за пределами его родного города, и, развеселившись от того, что не попал впросак, снова обрел присущую ему жизнерадостность, стремительно опрокинул две стопки цуйки, к радости хозяйки, которая, вероятно от волнения, выпила столько же.

– Это мой дом, и в кооперативе у меня – четыреста трудодней, в хлеву – «корова и теленок, есть у меня и шестнадцать гусей-двухлеток и четыре годовалых, этот, в печке, совсем молоденький, вы попробуете; свиней у меня нет: я весь день в поле, мне некогда, – быстро перечисляла она свое богатство, чтобы у сидящего напротив нее человека не создалось впечатления, что раз она одна, то у нее и нет ничего. – И Ануца, мы ее так звали, если б не ее длинный язык…

– Дорогая Юстина… надо же, я уже называю тебя «Юстина», а ты зови меня «Панаитеску» или даже «Панаит», как водится у друзей. – И шофер налил женщине очередную порцию убийственной цуйки… – Я зашел к тебе, Юстина, неофициально. Я и слышать не хочу про Анну Драгу, пусть себе покоится с миром, а мы порадуемся здесь, на земле…

– Складно ты говоришь, Панаит дорогой, теперь вся деревня будет толковать про честь, которую ты нам оказал.

Они снова чокнулись, и Панаитеску – не тянуться же через стол? – подвинулся со стулом поближе к женщине. Теперь Юстина показалась ему еще красивее и еще привлекательнее, несмотря на запах мыла «Стелла».

Юстина пошла к печке, отодвинула чугунную заслонку, и оттуда повалил теплый пар, к восторгу старшины, искренне растроганного хлопотами женщины. На миг ему даже пришло в голову забыть все, ради чего он пришел; в самый раз поесть с аппетитом и вообще броситься в объятия простой жизни! Но откуда ни возьмись глаза Деда возникли над соблазнительными парами жареной гусятины, поданной Юстиной к столу, и словно окатили шофера холодным душем. Панаитеску вдруг ощутил настоящее страдание, столь же искренне, как и недавнее блаженство.

– Что про Ануцу, дорогой Панаит – ой, как мне нравится называть тебя так, был у меня в молодости дружок с таким именем, – Ануцу я жалею, очень жалею, кабы у нее, у дурочки, не такой язычок, жила бы, как все люди, все бы у нее было, у нас одни лежебоки да выпивохи ни чего не имеют…

– Так она ж старалась, работала…

– Даже слишком старалась. Она, дорогой, взялась коровники считать, счеты сводить… Бери гузку, она, знаешь, полезна мужчинам, – сказала Юстина и, перегнувшись через стол, стала разливать вино. «Клубничное, выдержанное», – немедленно определил Панаитеску.

– Надо запить, дорогой Панаит, – продолжала Юстина и уселась поближе к шоферу, жарко колыхнув при этом всеми юбками.

– Коровники? Ей-то что до них? Глупость какая-то! – удивлялся Панаитеску, доедая гузку, нежную, вкусную до невозможности. Он слегка зажмурился и, как сквозь туман, увидел Юстину еще более привлекательной, почти молодой – чем не спутница жизни?

– Я и говорю. Ну, стоят каменные коровники, пустые… Видишь ли, Панаит, не все хотят держать скот. Раньше люди смотрели на быков, теперь – в телевизор, вот несколько дней назад Истрате, тот, что живет в Форцате, забил хряка, потому что тот начинал хрюкать, как раз когда передавали последние известия, в семь тридцать, а Истрате очень интересуется политикой. Значит, подсчитала Анна, что теперь в кооперативе шестьсот коров, а раньше в селе было столько же, а еще столько же буйволиц, у нас люди держали буйволиц для молока, значит, даже больше, только у моего отца было десять пар быков. И когда строили те коровники, она все возмущалась – зачем швырять деньги на ветер, надо, дескать, использовать старые коровники, а на эти средства увеличить поголовье скота. Да ей-то что до всего этого, зачем соваться? Разве я не права, дорогой Панаит, как я рада, что ты ешь с аппетитом.

– Значит, столько скота у вас было раньше? Много, по правде говоря…

– Ну, раньше-то, дорогой Панаит, всяко бывало. Анна, говорю, и про телят языком молола – падет один, другой, ну, на праздники, конечно, – побольше; фураж толкли вместе с проволокой, которой он был перевязан, и бедная скотинка глотала железки, а телятки нежные, вот у них сразу кишки и лопались, и доктор давал бумагу, чтоб, значит, их резали, ему ведь жить тоже надо, у него жена, детки. Ну что за беда, если люди теляток попробовали – ведь Урдэряну, а не она приносит нам грамоту за грамотой, в будущем году думаем получить орден, и увидишь, получим… Так она вела себя, что люди стали на нее коситься… Нужно было войти в кооператив, мы вошли, мы теперь социалисты, и никому не надо землю обратно. Понимаешь, дорогой Панаит, раньше человек вставал засветло и возвращался с поля, когда солнце гасло за холмом, а теперь человек идет на работу как барии и как барин с нее возвращается.

– Юстина, дорогая, то, что ты рассказываешь, очень интересно, но я вот удивляюсь, почему на уборке кукурузы столько учеников, не считая военных, а сельчане сидят себе на завалинках и играют в подкидного? Не все, конечно. Но не отставай, пей вино, будь я Иисусом Христом, я бы велел, чтобы все люди только им и причащались…

– У меня есть клочок виноградника, – сказала Юстина доверительно, приблизив тонкие влажные губы к уху Панаитеску… – Не очень-то я имею право, у меня доходный сад, но теперь, когда у всех людей есть, делаем вино, и молчок.

– Юстина, дорогая, если будешь в Бухаресте, только попробуй не зайти ко мне, у меня дом и сад, машина, которую ты видела, тоже моя, пойми, значит, что и я не лыком шит. И я – хозяин, но такой хозяйки, как ты, не видывал…

– Ты бы мог остаться у нас, Панаит, милок, вместо старшины, какая бы у тебя была жизнь! Амарией-то дурак, не умеет жить, я говорю, и с бабами не того, никто не видал его с женщиной, хоть и давненько приехал он сюда… Ходил он без толку за этой дурочкой Анной, да что там говорить… Ну, а сейчас отведаем пирога с брынзой, дорогой Панаит, чтобы улеглось вино и не болела голова. – Тут Юстина, пододвинув стул к печи, полезла за пирогом, и Панаитеску увидел крепкие ноги, округлые и белые. Юстина, зная, что гость глядит на нее, еще больше нагнулась, так что юбки и прикрывали-то уже не бог весть что. «Тьфу, господи», – крикнула женщина, чуть не упав, и с досадой кинула деревянный треугольник, о который нечаянно оперлась. Панаитеску в два прыжка оказался возле Юстины, подхватил ее за талию и перенес вместе с пирогом к столу…

– Ой, ну и силач ты, Панаит. – И в знак благодарности Юстина протянула Панаитеску внушительный кусок пирога с овечьей брынзой. («Именно овечьей, никак не иначе», – подумал шофер, жадно раздувая ноздри.) – Я чуть не сломала ноги, это все Анна забрасывала деревяшки на печь, сколько раз я ей говорила, что им там не место.

– А что это за деревяшки, дорогая? Похоже, смахивает на треугольник… да-да, очень интересно, – сказал Панаитеску и поглядел на три планки в форме треугольника, скрепленные гвоздями.

– Эта глупышка вместо того, чтобы идти на танцы или на гуляния, вечерами меряла землю, тогда-то ее и погнали с работы, – когда увидели, что она меряет землю. А деревяшка ее здесь осталась, и, как вернулась Анна в село, тут ее и нашла, очень уж она хорошая девушка была, Панаит дорогой.

– Юстина, если я хоть немножко тебе по душе, дай мне эту деревяшку, у меня целая комната в Бухаресте, полная всяких инструментов и деревенских поделок…

– Дорогой Панаит, эти дрова держать в комнате?.. Я тебе дам лучше глиняные миски и иконы, к нам частенько приезжают из города учителя и артисты за глиняными мисками и иконами…

– Нет, Юстина, – сказал Панаитеску категорическим тоном, – дай мне «эти дрова», и я поцелую тебе ручку, ты – достойная женщина. – Панаитеску вместо руки поцеловал ее в щеку, хотя Юстина не без намека вытерла губы. – Однако мне пора, дорогая, а то люди скажут – что-то я долго рассиживаюсь, а уже смеркается, – заторопился Панаитеску, – ну, смотри… – И вместо дальнейших слов Панаитеску подмигнул ей.

Он шел по дороге с деревянным треугольником в руке и, подумав об Юстине, на миг почувствовал истому. Молнией мелькнула мысль – поселиться бы в Сэлчиоаре, как-никак, а была бы рядом в старости живая душа.

С осеннего неба – был конец октября – упала звезда, и одновременно с ней Панаитеску забыл о своих семейных планах. Как? Оставить Деда одного в Бухаресте, а самому перебраться в деревню? Полный бред! Он поднял деревянный треугольник и помотал головой. «Господи боже мой, зачем девушка меряла землю?» – вопрошал себя Панаитеску, но то состояние духа, в котором он находился, не позволяло ему найти убедительный ответ, и тогда он решил, что, в конце концов, это дело Деда, для того-то ему и дали чин майора.