Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 39 страниц)

Я не сразу соображаю, что он имеет в виду. Да и не стараюсь его понять – я едва держусь на ногах от усталости, мне бы сейчас соснуть хоть часочек. Тем не менее ответ у меня наготове:

– Сержант Гаврилиу, шофер, видел ее на коленях у постели и слышал весь ее бред.

Григораш принимается за дело – заряжает фотокамеру, что не мешает ему, однако, внимательно прислушиваться к нашему разговору. Затем и сам в него вступает, обращаясь ко мне:

– Боюсь, что до окончания следствия еще многое предстоит выяснить…

Уязвленный, я оборачиваюсь к нему, но в этот самый миг он готовится начать съемку.

– Погоди! Я зажгу свечи.

– Вы обнаружили все это при зажженных свечах?! – не может прийти в себя от удивления прокурор.

– Немало я нащелкал на своем веку фотографий, но чтобы такое!.. – поражается наконец и Григораш.

Я зажигаю свечи. Григораш ходит вокруг постели, щелкает своим аппаратом. Я пользуюсь первой же паузой, чтобы прижать его к стене:

– Скажи-ка на милость, что же, по-твоему, еще придется нам выяснять?

Не прекращая работы, он хладнокровно и даже как бы небрежно отвечает:

– Ну хотя бы вот что: если Лукреция совершила это преступление, то, стало быть, она должна была оставить отпечатки пальцев и на шприце, и на ампуле из-под морфия. На ампуле обнаружены чьи-то отпечатки, и, если они действительно соответствуют…

Щелк. Щелк. Щелк… Он может не продолжать – я понял его. Он прав.

– А также кто и каким образом приобрел эту ампулу… Прокурор, которого никогда не покидает чувство собственного достоинства, вступает в разговор:

– А почему именно Лукреция приобрела эту ампулу? Очень может быть, что ее купил или достал сам Кристиан Лукач и хранил у себя до очередного приступа… и, когда этот приступ случился, он попросил Лукрецию сделать ему укол…

Я прекрасно понимаю, как важно уметь владеть собой при любых обстоятельствах, не терять самообладания и терпения. Но я вдруг так устал, что плохо контролирую свои реакции. Посылаю – мысленно, к счастью, – их обоих к чертовой бабушке и, едва сдерживаясь, вопрошаю, ни к кому отдельно не обращаясь:

– Допустим, я соглашусь… Кристиан Лукач прибег к ее услугам. Но почему же она его убила, если не замышляла преступления заранее?

Григораш знай себе щелкает, цедит сквозь зубы:

– Черт знает что!..

– А о чем мы вам толкуем?! – пытается мне объяснить прокурор. – О том, что еще многое предстоит выяснить.

– И выясню, дьявол вас побери! – ору я во все горло. Григораш кончил снимать, погасил свечи, успокаивает меня:

– О чем речь! Конечно, выяснишь, только для этого тебе бы не мешало выспаться. И не забудь, что есть еще одно вещественное доказательство – коробка от шприца… и не принадлежит ли она Петронеле Ставру?..

Я готов с ними обоими согласиться, только бы дали мне хоть немного вздремнуть.

– Где-то мы допустили просчет, – подливает масла в огонь прокурор. – Мы не спросили Лукрецию Пудеску на счет ключа от чердака и не потребовали, чтобы она нам его отдала.

Я снова взрываюсь, ору благим матом:

– Кто просчитался? Вы или… или мы?

– Спокойно, капитан, не кипятитесь… Охотно соглашаюсь – моя ошибка, поскольку я первый ее допрашивал, – берет прокурор вину на себя.

Григораш, вечный миротворец, пытается и на этот раз примирить стороны.

– И очень хорошо, что не взяли у нее ключ, – поворачивает он дело другой стороной, – иначе бы мы не обнаружили шприц.

В который раз Григораш преподает мне урок здравого смысла. Не говоря уж о самообладании. Мне ничего не остается, как признать, что в состоянии возбуждения, в котором я пребываю, мне лучше во всем с ними согласиться, а самому постараться взять себя в руки. Глаза у меня слезятся как от дыма – так мне хочется спать.

– Все? – говорю я им. – Тогда пойдем отсюда. Придется опять опечатывать дверь.

Прокурор показывает на свои портфель:

– Все необходимое при мне.

Мы выходим. Прокурор, видать, набил себе уже руку на этом деле: запирает дверь, опечатывает ее, прячет в портфель ключ, с помощью которого Лукреция Будеску проникла в мансарду. Теперь можно и вздохнуть свободно. Я смотрю на часы: часика два я еще успею подремать. Спускаемся по лестнице, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить соседей.

У двери в комнату Лукреции я останавливаюсь.

– Опять у вас какая-нибудь идея?.. – замечает вполголоса прокурор.

– Неплохо было бы заглянуть в ее комнату.

– Я этим займусь сам, – предлагает Бериндей. – Если, конечно, вы мне еще доверяете после промашки с ключом.

Доверять-то я ему доверяю, но, если бы кто знал, как он мне осточертел!

– Ладно, – соглашаюсь я и спешу поскорее выбраться на свежий воздух, домой, хоть к черту на рога, но туда, где мне дадут хоть на секунду уснуть!

– В восемь я позвоню вам, – предупреждает меня Бериндей. – А Григораш поедет со мной.

Но я уже не слышу его. Усевшись на переднее сиденье, рядом с Гаврилиу, я едва нахожу в себе силы, чтобы пробормотать ему:

– Домой!

Он жмет на газ. Полная тьма вокруг. Веки мои сами собою слипаются. Я уже почти нырнул с головой в спасительный сон, когда сержант сообщает:

– Я передал ее дежурному врачу. В общем-то, она вполне тихая… Все причитала только: «Я убила его!.. Я убила его!»

– Ка-ак?! – вскидываюсь я мгновенно. – Как она причитала: «егоубила» или же «ее»?!

– Обижаете, товарищ капитан, – протестует Гаврилиу, – я и сам это заметил, а именно что там, на чердаке, она все плакалась, что «убила ее», ну ту, что в постели лежала якобы, со свечами в изголовье, а в машине совсем другая музыка: «его убила», его… Я ни о чем ее не стал расспрашивать. Да и что может тебе ответить юродивая?!.

Едва ли уже что-нибудь ясно соображая, я вдруг вспоминаю о раскладушке, которая стоит за шкафом у нас в кабинете, и приказываю шоферу:

– В контору, сержант!

14

Я проспал на этой самой раскладушке добрых три часа. И спал бы еще хоть до второго пришествия, если бы не разбудил меня мой друг и соратник Поварэ. Именно его физиономию я увидел над собою, когда открыл глаза.

– Вставай! Поздно уже! Сварить тебе кофе?

Только тут я вспоминаю, где нахожусь, и вскакиваю на ноги.

– Сколько времени?

– Да уж с полчаса как шеф требовал тебя к себе. Интересуется, что же такое произошло этой ночью на улице Икоаней. Я ему доложил про то, что было вчера в «Атене-Палас» и что утром нашел тебя спящим в кабинете. Он велел дать тебе еще полчасика поспать. А вообще сейчас полвосьмого.

В туалете я вижу себя в зеркале – рожа, конечно, достаточно помятая, но не так уж, чтобы очень. Из кабинета уже тянет запахом свежесваренного кофе. Я выпиваю его с жадностью, а Поварэ меж тем не сводит с меня своего сочувственного, товарищески-прямого взора. Обжигаясь горячим кофе, я рассказываю ему обо всем, что случилось после того, как мы расстались вчера вечером.

– Отчего же ты не взял меня с собой?! – упрекает он меня.

– А тебе так уж не терпелось провести бессонную ночь? Чтобы мы оба сегодня с ног валились?., А кофе был отличный. Ладно, я пошел к шефу.

На сей раз полковник Донеа читает газету. На его письменном столе пусто. Утренние часы – единственное время дня, когда он хоть сколько-нибудь дает себе передохнуть. Я вхожу, и он откладывает в сторону газету, приглашает меня сесть и умолкает в ожидании моего доклада.

Как всегда, я стараюсь быть кратким. В заключение доклада выражаю надежду, что еще до конца дня закрою это дело.

Шеф слушает меня совершенно бесстрастно, чуть склонив голову на правое плечо. Мне даже в какой-то момент показалось, что он не слышит меня, а то и вовсе забыл о моем существовании.

– Да, дело прямо-таки из ряда вон, – неожиданно говорит он после долгого молчания. – В специальной литературе описано много преступлений, совершенных психопатами… Но это дело мне кажется особенным… Хорошо бы, если б после завершения следствия ты сделал специальное сообщение сотрудникам нашего отдела… Ясно?

– Как в солнечный день! – машинально отвечаю я.

Полковник смеется:

– Ну тогда полный порядок… Ты хоть погляди в окно!

Я оглядываюсь на окно – там, за ним, пасмурный, хмурый, осенний день. Отпуская меня, шеф добавляет:

– Хорошо бы пригласить и врача-специалиста на разбор этого случая.

Я повернулся было уходить, но не успел сделать и двух шагов, как полковник Донеа остановил меня:

– Чуть не забыл. Майор Стелиан просит тебя показать ему визитную карточку Паскару…

Та-ак… Стало быть, ребята из отдела борьбы со спекуляцией там все-таки были, просто я не сумел отличить их от прочих посетителей. Молодцы!

– Я им помешал как-нибудь?

– Напротив, – успокаивает меня шеф. – За соседним столом сидел какой-то иностранец с девицей, заметил?.. С сигарой в зубах, верно?.. Так вот, он не кто иной, как известный жулик, разыскиваемый Интерполом. По всему видать, что в намерение Паскару входило установить связь не только с тобой, но и с ним. Сами того не ведая, вы сПоварэ оказали немалую услугу парням майора Стелиана.

– Услугу?!

Он опять смеется – то ли моей несообразительности, то ли над моей физиономией…

– Пока ты беседовал в вестибюле гостиницы с юным Паскару, девица с челкой встала из-за стола и подошла к столику иностранца. Прикинувшись, что беседует с его спутницей, она успела ему передать, чтобы он был осторожен, поскольку Паскару «сели на хвост». Вот этой-то детали и не хватало ребятам Стелиана.

– Хитер подонок!.. Он должен сейчас прийти ко мне на беседу.

– Пока он не пришел, зайди к майору, посоветуйся, может, ему еще чего-нибудь от тебя надо. Его советы пригодятся и тебе самому.

Я выхожу из кабинета начальника, составляя про себя план того, что мне предстоит сегодня сделать:

1) связаться с прокурором Бериндеем;

2) допросить Тудорела Паскару;

3) посетить Центральную психоневрологическую больницу.

Майора Стелиана я нахожу в его кабинете. Он приветствует меня, словно самого близкого друга.

Я показываю ему визитную карточку Тудорела Паскару и сообщаю, что к девяти часам тот должен прийти ко мне в управление.

– Меня интересует его почерк, – говорит майор, внимательно разглядывая записку Виски. – Чем я могу быть вам полезен?

Действительно, чем он мог бы мне помочь?.. Он не дожидается моего ответа:

– Эта беседа как-то связана со смертью его двоюродного брата?

– Вы в курсе этого дела?

– Относительно, – уточняет майор.

Поднимается, подходит к шкафу, вынимает оттуда пухлую папку, пролистывает ее и, найдя то, что искал, протягивает мне исписанный лист бумаги.

– Может быть, это вас заинтересует. Когда умер его двоюродный брат… Кристиан Лукач, если я не ошибаюсь?

– Позавчера, двадцать седьмого октября, около восемнадцати тридцати.

– Ну так вот, именно в этот день, между тремя и четырьмя часами пополудни, Тудорел Паскару навестил его.

Майор Стелиан не сводит с меня своих острых, пронзительных глаз, желая удостовериться, какое впечатление произвела сообщенная им информация.

– Вот это новость!.. – не скрываю я удивления.

– По моим сведениям, Виски посетил своего двоюродного брата еще и девятнадцатого октября, то есть восемь дней назад.

Я отмечаю про себя несоответствие между тем, что сказала Петронела Ставру, и тем, что рассказал Тудорел Паскару, а этот документ, который мне показал майор Стелиан, позволит мне установить истину.

– А не можете ли вы мне сказать, заходил ли Тудорел Паскару вчера, то есть двадцать восьмого октября, на медицинский факультет университета и не встречался ли он там с некоей студенткой, а именно с Петронелой Ставру?

– С абсолютной точностью – нет, не заходил, – отмечает майор.

«Итак, Петронела Ставру мне солгала, – решаю я, – преднамеренно ввела в заблуждение. Несомненно, что о смерти Кристиана Лукача она узнала от своего любовника, художника Валериана Братеша».

– Что же, спасибо.

Я поднимаюсь, чтобы уйти.

– Погодите-ка, дорогой мой! – Майор неожиданно расхохотался. – Хорош, свое получил, а чем отплатишь?

Нарушаешь святой принцип «ты – мне, я – тебе»! У меня тоже, капитан, есть к тебе просьба.

– Со всей душой, товарищ майор, все, что могу…

– Год назад Тудорел, будь он неладен, находился в весьма близких отношениях с некой Викторией Мокану, ассистентом в онкологической клинике. Так вот, ровно неделю назад он совершенно, по-видимому, неожиданно заехал к ней в клинику. Он провел там около двух часов… кстати, был на приеме у врача. Не думаю, чтобы он был болен. Скорее всего, речь идет о каком-то очередном финте… Будешь с ним говорить, постарайся прощупать, что за этим кроется. Меня интересует в первую очередь причина, по которой он обращался к врачу… Только и всего, капитан.

– Попробую, – обещаю я ему.

Возвратившись к себе, я узнаю от Поварэ, что меня разыскивал прокурор Бериндей и просил непременно ему позвонить.

– И Лили тоже звонила!

И все же для начала я набираю номер прокурора. Он тут же с гордостью сообщает мне:

– Капитан, слово свое я сдержал! Вместе с гражданином Цугуй я произвел осмотр комнаты Лукреции Будеску. В старом чемодане найдена разорванная на мелкие клочки фотография Петронелы Ставру, а также ни более и ни менее как шесть фотографий Кристиана Лукача. В том же чемодане я обнаружил к тому же медицинские справки, помеченные сорок вторым – сорок третьим годом… ну и всякую прочую мелочь, не заслуживающую внимания.

– Стало быть, загадка исчезновения фотографии прояснилась… А магнитофона вы там не обнаружили?

– Зачем этой несчастной женщине магнитофон? – Мой вопрос почему-то рассмешил прокурора. – Да, еще кое-что, чуть было не забыл! Цугуй и его жена знали, что Лукреция Будеску в прошлом болела, но считали, что она полностью излечилась. Все последние годы она вела себя вполне нормально, у нее не было ни одного припадка… Ну а что вы намерены предпринять сейчас?

Я знакомлю его с намеченным планом действий, и он от всего, можно сказать, сердца желает мне удачи. Я гляжу на часы – пожалуй, я еще успею позвонить и своей невесте. Но моим благим намерениям не суждено было сбыться по причине безупречной пунктуальности Тудорела Паскару.

Он вошел с непринужденным – но вполне в пределах вежливости и благовоспитанности – видом. Поздоровавшись, остался в дверях, дожидаясь моего приглашения войти и сесть. Что я и делаю. И вновь я вынужден отметить его элегантность – на нем пиджак из толстой плотной шерсти и брюки из легкой ткани в тон пиджаку. Мы сидим лицом друг к другу, нас разделяет только письменный стол. У Тудорела лицо хорошо выспавшегося и отдохнувшего человека – на нем не обнаружить никаких следов его весьма, судя по моим сведениям, беспорядочной жизни. Даже обязательных в этом случае темных, кругов под глазами – и тех нет.

Изучив неторопливо его лицо, я спрашиваю:

– Ну что, ваш отец успел что-нибудь сделать в отношении похорон?

– Он просил меня сообщить вам, что уже сегодня тело будет перевезено в часовню на кладбище Святой Пятницы, а завтра состоятся похороны.

Я отмечаю про себя, что сам он полностью устранился от этих печальных забот.

– Были какие-нибудь трудности?

– Нелепейшие! Я имею в виду отпевание. Видите ли, самоубийцы не имеют на это права… – Усмехается, будто хочет мне сказать: «Чего только не бывает па этом свете!» – Вы позволите мне закурить?

Я позволяю. Это не запрещено правилами внутреннего распорядка. Он курит «Кент» – ему-то это по карману. Он и мне предлагает сигарету. Поскольку передо мной сидит с точки зрения закона еще ни в чем конкретно не подозреваемый гражданин, я не отказываюсь. Не говоря уж о том, что, откажись я от его сигареты, он тут же бы насторожился, а это мне совершенно ни к чему. Он и Поварэ предлагает сигарету. Тот следует моему примеру. В комнате сразу запахло сладковатым дымком.

– Вы не очень ладили со своим двоюродным братом? Усмешка моего собеседника становится печальной. Он стряхивает пепел в пепельницу, медлит:

– Я прекрасно знаю, что в милиции задают вопросы, так сказать, хозяева. И все же я позволю себе спросить вас: на основании чего вы сделали такой вывод?

Видимо, он понимает, что наша беседа не носит пока официального характера: мы не ведем протокола, даже не потребовали у него документов.

– Очень просто: я не вижу у вас на рукаве или на лацкане пиджака траурной ленты – ни сейчас, ни вчера в ресторане.

– Это верно, – признает мою правоту Виски. Он не отводит взгляда, глаза у него очень симпатичные, умные. – Видите ли, бывает траур напоказ, ханжеский, цель которого убедить окружающих, что ты преисполнен печали. Но ведь есть и другой траур – искренний, который не нуждается в том, чтобы его выставлять на всеобщее обозрение. Я сторонник этого второго случая.

«Наконец-то в нем заговорило модное «свободомыслие», – отмечаю я про себя.

– Вы были близки с вашим двоюродным братом?

– Нет.

– Он был вам несимпатичен?

– Более того, я презирал его.

Неприкрытая прямота ответов Тудорела Паскару вызывает не только у меня, но и у Поварэ чрезвычайный интерес.

– У вас, вероятно, были на это причины? – подчеркиваю я свою готовность понять его.

– Я не разделял ни его взглядов на жизнь, ни того, как он жил сам. Таланта у него было хоть отбавляй, но он, видите ли, желал быть альтруистом, хотя на самом деле был просто-напросто бесконечно сосредоточен на самом себе. Это-то и делало его таким беззащитным. Ведь жизнь – штука суровая, у нее свои законы. И первый же, кто воспользовался этой его беззащитностью, был не кто иной, как маэстро Валериан Братеш, великий, видите ли, художник, любимый учитель!..

Нет, пока не время зацепиться за это его утверждение, я к этому еще вернусь. А Паскару развивает свою мысль:

– Именно этот его образ жизни и был причиной разрыва Кристиана со своим отцом. Впрочем, о мертвых не принято говорить плохо…

Я перебиваю его:

– Что послужило причиной этого разрыва?

– Когда институт послал Кристиана на практику в Италию, старик умолял его ради его же будущего не возвращаться из-за границы… Он хотел для сына славы и богатства. Но Кристи отверг его совет, и с этого началась их ссора.

Краем глаза я вижу, с каким напряженным вниманием, подперев голову рукой, слушает его Поварэ.

– Но если бы сын послушался его и остался на Западе, как распорядился бы старик всем своим имуществом?

– Вы имеете в виду доставшееся мне наследство? – уточняет Виски без малейшей тени неловкости.

– Вы родились в рубашке…

– Не спорю, господин капитан.

– С какой стати «господин»?!

– Да хотя бы в силу разницы между нами в возрасте, в принципах, точках зрения… Не убежден, что вам доставило бы удовольствие, если бы я, «мещанин и мелкий буржуа новой формации», как это принято теперь называть, говорил бы вам «товарищ». Я ведь вполне отдаю себе отчет в том, что мой образ жизни противоречит общепринятым устоям. Но я не скрываю его, впрочем, как и не стараюсь никого обратить в свою веру.

Стало быть, он вполне сознательно определил для себя некую «жизненную позицию». Сказал бы я ему по этому поводу пару теплых слов!.. Но до поры до времени мне никак нельзя нарушать «сердечное взаимопонимание», установившееся между нами.

– Я предпочитаю, чтобы меня принимали таким, какой я есть на самом деле.

– Ясно, господин Паскару. Вернемся, однако, к отношениям между вашим двоюродным братом и его отцом. Повторяю – что бы сталось с имуществом старика, если бы его сын согласился эмигрировать?

Тудорел Паскару меняет позу и, не отводя взгляда, отвечает с прежней прямотой:

– Должен вам заметить, что у моего покойного дяди была удивительная деловая сметка. Если бы сын внял его советам и остался бы, скажем, в ФРГ, то старик установил бы связи с людьми, имеющими там богатых родственников, дал бы им тут значительные суммы в леях, а Кристи получил бы их там в марках… Но Кристи об этом и слышать не хотел. Более того, он угрожал отцу, что, если тот станет распродавать иностранцам художественные ценности из своего собрания, то он заявит об этом куда следует… Эта угроза и привела, собственно, к полному разрыву. Старик никак не ожидал от него такого.

И вновь у меня перед глазами возникает Кристиан Лукач, каким я его увидел в ту ночь, когда впервые переступил порог мансарды. «Это нелепо! – мелькает у меня в мыслях. – Стать жертвой сумасшедшей!..»

– Будь вы на месте Кристиана, вы бы послушались совета старика?

Тудорел Паскару отвечает, не задумываясь:

– Несомненно!

Его прямота просто пугает. Поварэ даже вздрогнул. Могу себе представить, что он обо всем этом думает! Что же до меня, то я предпочитаю этого типа тем, кто думает одно, а вслух говорит другое.

– Вы коснулись отношений менаду Кристианом Лукачем и художником Валерианом Братешем. Не могли бы вы рассказать об этом подробнее?

– Подробное, чем я это уже сделал, господин капитан? Он украл у Кристи его творческие идеи, эксплуатировал его способности, труд, а любимому ученику и крошки со стола учителя не перепало! Возможно, я и преувеличиваю, но прочтите рецензии на спектакль «Северный ветер». В них только и славословят декорации Валериана Братеша, а самого художника превозносят до небес. Ни для кого не секрет, сколько денег заграбастал Братеш на этом деле.

Но ему и этого показалось мало, он увел у Кристи и девушку. Бросил жену, детей. Что ни говори, Потропела хороша собой и вообще личность, не говоря уж о том, что она дочь некоего… некоего, скажем так, высокопоставленного лица.

– А как относился сам Кристиан Лукач к своему учителю?

Тудорел Паскару только рукой махнул на мой вопрос.

– Он был до предела наивен, чтоб не назвать это иначе. Его совершенно не интересовала материальная сторона творчества, как и то, что Валериан Братеш использует его ради собственной славы. Он болезненно переживал потерю Петронелы, но и после этого вопреки всему оправдывал Братеша. Однажды я решил открыть ему глаза, но он меня же обругал последними словами: «Ты, ресторанная мразь! Не смей вмешиваться в дела, о которых даже судить не имеешь права!» Он полагал, что оскорбил меня. Я-то как раз никогда не имею дел с людьми такого пошиба, как Братеш…

Я ухватываюсь за явное противоречие в показаниях «ресторанной мрази» и без стеснения тыкаю его в это носом:

– Вчера вы дали мне понять, что ваш двоюродный брат покончил с собою по вине Братеша, а теперь из ваших слов следует, что он не только его ни в чем не винил, но даже оправдывал все его действия.

В глубине его глаз вспыхивает яркая искорка, отчего лицо Тудорела становится просто-таки вдохновенным:

– Как бы вам это объяснить, господин капитан… Как это ни покажется странным, Кристи был чрезвычайно самолюбив… Ему казалось, что он парит где-то высоко над мелочностью и ничтожностью жизни, а на самом деле он мучился самыми обыкновенными земными муками… Я убежден, что он кончил жизнь самоубийством именно из-за своего «мэтра».

«Я-то знаю, что он был убит, – отвечаю я ему про себя, – напрасный труд пытаться убедить меня, что он сам покончил с собою!..»

– Как отнесся Кристиан Лукач к тому, что отец лишил его наследства?

И на этот раз он не отводит взгляда:

– Очень спокойно, словно заранее знал, что так оно и будет.

– Правда ли, что он собирался опротестовать это завещание через суд? – прибегаю я ко лжи.

Паскару лишь снисходительно усмехается:

– Ничего подобного. Мне он сказал лишь вот что: «Не думай, что тебе удастся пустить по миру художественные ценности, собранные моим отцом… Есть закон, охраняющий такие коллекции, вот почему я спокоен».

Тут-то и наступает время подвергнуть решающему испытанию искренность Виски:

– Когда вы в последний раз виделись с вашим двоюродным братом?

Он отвечает без запинки:

– В день самоубийства, у него дома… Ему было не по себе, у него начались боли из-за камней в почках, он чувствовал приближение приступа. – Тудорел вдруг замолкает, взгляд его напрягается. По-видимому, он принял какое-то решение, прежде чем продолжить рассказ: – Недели две назад он попросил меня достать ему морфий. Он испытывал страшные боли во время этих приступов, и одна мысль о том, что с ним опять может такое случиться, приводила его в ужас. Он хотел, чтобы у него был морфий про запас, на всякий случай. Он сам себе делал уколы.

– Почему? Разве он не мог вызвать «неотложку»?

– Однажды он ее вызывал… а она прибыла через четыре часа, он чуть не отдал богу душу. С тех пор он и слышать о ней не хотел.

– У него дома было все необходимое, чтобы самому сделать себе укол?

– Не знаю. Я хотел ему помочь. Я был несколько раз свидетелем того, как он мучился от боли во время приступа. Я обещал ему достать морфий – у меня есть приятельница, ассистент в онкологической клинике, Виктория Мокану. Я съездил к пей, тем более что и мне самому надо было показаться врачу…

– Вы чем-нибудь больны?

– С некоторых пор меня беспокоит печень… Я и решил убить сразу двух зайцев. Виктория Мокану устроила мне консультацию у профессора, но что касается морфия – отказалась наотрез. Потом я заехал к Кристи, чтобы сказать ему, что не сумел сдержать свое обещание.

– В каком состоянии вы его нашли?

– Хоть я и провел у Кристи больше часа, мы почти не разговаривали. Он был хмур, раздражителен, ждал приступа. Он даже не встал с постели – лежал, слушал музыку, у него были замечательные записи… Кстати, я ему и достал в свое время этот магнитофон.

Я вздрагиваю. Неважно, заметил это Паскару или нет. Он сам заговорил о магнитофоне.

– В котором часу вы ушли от него? Хотя бы приблизительно?

Он задумывается ненадолго, потом отвечает:

– Около половины пятого.

Теперь он ждет моей реакции. Но кажется, следующий мой вопрос застает его врасплох:

– Уходя, вы забрали с собой магнитофон?

– То есть как забрал? Он ведь принадлежал не мне. Когда я уходил, Кристи продолжал слушать музыку… я даже отметил про себя, какая это печальная, грустная музыка…

– Магнитофон исчез.

Эта новость ставит его в тупик.

– Невероятно! – восклицает он. – Ведь я же видел его собственными глазами на ковре у постели… Я даже удивился: к магнитофону почему-то был подключен микрофон…

«Если я поверю ему, – говорю я себе, – я должен предположить, что убийца и похититель магнитофона – одно и то же лицо… то есть Лукреция Будеску».

Я снова задаю вопрос:

– Кстати, о морфии… В конце концов ему все же удалось его достать?

– Нет… во всяком случае, так он мне сказал.

– Вы еще пытались у кого-нибудь, кроме Виктории Мокану, достать морфий?

– У Петронелы. Я встретил ее совершенно случайно на бульваре Шестого марта напротив кафе «Чирешика». Она спросила, не знаю ли я, как поживает Кристи, я рассказал ей, в каком состоянии он находится, и заодно попросил ее достать морфий. Но и она даже слышать об этом не хотела.

– Но при желании она могла бы это сделать?

– Полагаю, что могла бы. У нее сейчас как раз практика в онкологии, а это по нынешним временам единственное место, где можно достать морфий – из-под полы, естественно.

Я могу быть удовлетворен итогом беседы с Тудорелом Паскару, известным также под кличкой Виски. Его искренность мне показалась убедительной, и я в достаточной степени уяснил себе природу отношений между студентом Кристианом Лукачем и его учителем. Молодой бездельник, сидящий передо мной, наследник старика Лукача, совершенно убежден, что именно эти-то отношения и заставили Кристиана Лукача сунуть голову в петлю. Интересно, если бы он знал, что его двоюродный брат не покончил с собой, а был убит, как бы он себя повел?.. Жаль, что я не вправо даже проговориться ему об этом: мне пока не хватает доказательств.

Что ж, можно считать беседу законченной. Я извиняюсь за причиненное ему беспокойство, и он уходит, столь же непринужденный и спокойный, как и пришел.

– Ну и подонок! – восклицает с омерзением Поварэ.

– Подонок, родившийся в сорочке, – уточняю я.

– А тебе не приходило в голову, что он-то и мог быть убийцей?

Я отвечаю не сразу. Поднимаюсь со стула, закуриваю, разминаю ноги. Потом подхожу к Поварэ и заявляю ему со всей определенностью:

– Нет, не приходило. И не придет. Пока я не съезжу в психиатрическую больницу и не ознакомлюсь с историей болезни Лукреции Будеску, а также пока я не возьму у нее отпечатки пальцев, я не стану настаивать ни на одной из возможных версий. Хватит с меня версий! Ясно?

Но Поварэ и не собирается спорить со мной, он только позволяет себе заметить, что не мешало бы мне позвонить Лили. Я направляюсь к телефону, поднимаю трубку, но набираю совершенно другой номер:

– Гараж? У телефона капитан Роман. Вышлите машину к центральному подъезду. Я уже спускаюсь!