Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 39 страниц)

– В двух экземплярах, – ответил инженер. – Копирку я сжег, а оба экземпляра положил в свою папку.

– И это произошло в пятницу вечером.

– Совершенно верно.

– Это было в одиннадцать вечера, когда Ончу уже не было в институте.

– Естественно. Но я положил папку в сейф, который запирается и опечатывается. На следующий день печать была цела.

– Куда вы поставили печать, вы можете показать?

Виктор встал и подошел к сейфу.

– Вот сюда. Тут она и была до следующего дня, до тринадцати часов. Я снял печать и пошел к Ирине… товарищу Вэляну попросить новую папку, старая сильно истрепалась. Она дала мне папку, я положил туда работу и отнес ее Ончу. Вот, кажется, и все, я описал эту сцену шаг за шагом.

– Вы не задерживались в комнате вашей ассистентки?

– Нет, не больше, чем на пять минут. Получил папку, и все. Однако… В конце концов, вы знаете свое дело, и не мне подсказывать вам, но я уже говорил, что я в дружеских отношениях с семьей Вэляну…

Раздался стук в дверь, и появился Наста в сопровождении двух человек, вооруженных разными приборами. Заметив встревоженный взгляд Андрееску, Морару пояснил:

– Возможно, остались какие-нибудь следы на вашем сейфе или на сейфе Ончу. Ничего нельзя знать наперед. Долго они возиться не будут. Так кто, вы сказали, работает в соседней комнате?

– Ирина Вэляну. Хотите пригласить ее сюда?

– Нет. Давайте сами пойдем к ней.

– Хорошо.

Виктор открыл дверь, Морару последовал за ним. Ком-Комнатабыла больше кабинета инженера и загромождена разной аппаратурой, повсюду лежали стопки журналов, книги. Здесь, как и в кабинете инженера, было чуть больше тепла и чуть меньше холода, чем обычно в учреждении. На рабочем столе и на полках – множество фотографий. На одной из них Морару увидел Ирину Вэляну, узнал инженера Андрееску и решил, что второй мужчина должен быть мужем Ирины. На других фотографиях она была запечатлена одна. Большой, очень удачный фотопортрет юрисконсульта стоял на столе рядом с телефоном.

Ирина Вэляну смотрела на вошедших только с фотографий. Самой ее не было в комнате, хотя пепельница была до отказу набита окурками и сверху лежала наполовину выкуренная сигарета, которая еще дымилась, распространяя приятный запах тонкого табака.

Андрееску схватился, пожалуй слишком поспешно, за телефонную трубку и сказал:

– Найдите ассистента Вэляну…

Морару спокойно отобрал у него трубку и положил на рычаг:

– Не нужно.

Он принялся внимательно рассматривать фотографии и все помещение с веселым видом человека, явившегося с чайным визитом. И вдруг сказал:

– Сегодня утром товарищ Попэ мне сообщил, что через месяц вы едете за границу…

– Да, в Лондон.

– Один?

– Нет. Вместе с главным инженером Александру Некулой.

– Это в связи…

– Нет. Там будет конгресс по автоматике, на который от нашей страны отправляется довольно многочисленная делегация.

– Так-так…

– Я и раньше бывал за границей, – счел нужным уточнить Андрееску.

– Ну и как, интересно? Вы были и в Италии? Да? Должно быть, там замечательно… Но не слишком ли жарко?

Инженер прикусил губу. Ну и осел же я, отвесил он сам себе комплимент, как я мог подумать, что этот человек не знает, что я ездил за границу? Как же теперь он расценит мои слова? Тем более что они звучали как извинение… Какая глупость… И что ему пришло в голову спрашивать именно об Италии? Простое совпадение? Трудно поверить. Он не похож на человека, который может задавать случайные вопросы…

– Видите ли, – продолжал Морару, – эти ребята пытаются найти следы, отпечатки… Я их вызвал потому, что не имею права ничем пренебрегать. Но, откровенно говоря, я не верю, что они что-нибудь найдут. А вы как полагаете?

– Что я могу полагать?

– Найдут они какие-нибудь следы?

– Не знаю. На этот счет у меня нет никаких соображений.

– Жалко… Соображение! Хотя бы одно, маленькое, как вы выразились, соображение – это было бы нашим спасением. Это нам и нужно – соображение! Что бы вы дали теперь за одну идею? Я бы дал, как вам сказать… я бы мог даже отказаться от недели отпуска осенью! Вы можете вообразить, что это для меня значит? Неделя осенью – это семь дней и семь ночей, когда можно спокойно дышать. Это грандиозно! А я их спокойно меняю на какое-то соображение… Но, как видите, никто не соглашается на такой обмен. Никому нет дела, что у меня нет ни каких соображений… С другой стороны, если хорошенько подумать, то ничего удивительного. Что может прийти в голову в такую жару! Вот вечером – это совсем другое дело! Но до вечера мы должны провернуть всю обычную работу, собрать впечатления, а по холодку начнем все перемалывать и, глядишь, высидим какое-нибудь соображеньице… Отправлюсь-ка я восвояси. Благодарю вас, товарищ инженер, за беседу. Надеюсь, не очень вам досаждал. Да, хочу вас попросить еще об одном: возможно, вы разыщете… вашу сотрудницу. Я буду ее ждать. Мне хотелось бы познакомиться с ней.

Морару встал и быстро вышел.

Андрееску вызвал коммутатор и попросил найти Ирину, где бы она ни находилась. Через пять минут его соединили с Ириной, и он передал ей просьбу майора Морару.

Немного спустя она уже сидела в кресле и внимательно рассматривала майора. Она была очень спокойна или только делала вид, во всяком случае, она казалась чрезвычайно спокойной.

– Я надеюсь, вам уже известно, что здесь произошло.

– Нет.

– Как же так? Вы же были в этом кабинете час на зад.

– Я вам говорила, зачем меня послали.

– И это вас не удивило? Разве вы не знаете, что я опечатал отдел спецхранения?

– Сейчас уже все об этом знают. И я тоже очень удивлена. Но почему опечатали – никто не говорит.

– Так-так… Тогда скажу я. Вам известно дело 10-В-А?

– Конечно.

– Оно исчезло. Инженер Андрееску утверждает, что вчера вручил Ончу папку с двумя экземплярами своей работы. Вот вкратце и все. Я хотел бы знать, когда вы видели эту работу в последний раз.

– В окончательном виде?

– Совершенно верно.

– Никогда. Вчера утром инженер Андрееску попросил у меня новую папку. Я дала ее. Он сказал, что хочет положить в нее окончательный вариант работы в двух экземплярах. Но видеть я ее не видела.

– Но все-таки вы его ассистентка… Вы принимали участие в этой работе. Вы ее знаете.

– Я принимала участие, но я ее не знаю. Видите ли, подобная работа – это весьма сложный механизм. Он состоит из сотен, даже тысяч слагаемых. Можно прекрасно знать десять-двадцать, даже сто из этих слагаемых, но не знать всю работу в целом. Я проектировала многие элементы этой ЭВМ, я придавала им окончательную форму, но и только. Я не могу и не смогла бы вообразить ее всю целиком. Для этого нужна высшая квалификация.

– Так-так… Понимаю. Очень хорошо понимаю… Вы давно работаете с инженером Андрееску?

– Уже четыре года.

– И что он за человек?

Ирина улыбнулась, что случалось не часто.

– Я должна вас предупредить, что мой муж и инженер Андрееску давние друзья, еще со школьной или студенческой скамьи. Четыре года назад они встретились здесь снова, и мы подружились, так что он для меня хоть и начальство, но просто-напросто Виктор. После этого следует ли мне отвечать на ваш вопрос?

– Да. Я жду.

– Хотите получить устный отзыв?

– Нет. Скорее я хотел бы услышать личное мнение, которое для меня тем важнее, что оно будет исходить от умной и красивой женщины.

– Благодарю. Это комплимент?

– Нет. Простая констатация факта. Прошу вас.

– Что он за человек… Ответить и легко и трудно. Я бы сказала, что он превосходный человек. Почему? – спросите вы меня, но тут я не знаю, что вам сказать, и причин для этого много. Человека характеризуют самые различные вещи: и то, что он делает, и то, чего не делает, что принимает и что отвергает, во что он верит и во что не верит, чего он хочет и чего не хочет…

– Так что же делает он?

– Только добро… Он работает самоотверженно, и не только над тем, что его увлекает.

– А чего он не делает?

– Не жульничает.

– Что он принимает?

– Откровенность.

– Что отвергает?

– Злонамеренность.

– Во что он верит?

– В то, что человек рожден быть счастливым и что он поможет в этом и другим.

– А во что не верит?

– В то, что наступит день, когда он сможет сказать, что счастлив.

– Чего он хочет?

– Не умереть в одиночестве. Его пугает подобная мысль.

– Чего он не хочет?

– Чтобы было известно, о чем он думает. Но это всегда известно.

Майор Морару посмотрел на Ирину с особым интересом. Его пленила эта женщина. Ему бы хотелось узнать ее получше, он чувствовал, что она далеко не банальный человек. Он хотел было встать, но раздумал.

– Пожалуйста, не сердитесь, – вновь заговорил он, – но я хотел бы задать вам еще одни вопрос, который, возможно, покажется вам весьма странным.

– Мне ничто не покажется странным, смею вас уверить. И я честно отвечу.

– Вы любите жизнь? Жить вам нравится?

Ирина нисколько не смутилась и не замешкалась с ответом.

– С того момента, как я существую, всем кажется, что я жизнелюб. Однако я солгу, если скажу вам, что от своей жизни я получаю особое удовольствие… На самом деле – никакого удовольствия. Это течение, развитие, иногда сдержанное, порой более бурное, но всегда скучное… Никаких водопадов, никаких скал, сквозь которые нужно пробиться, никаких наводнений – ничего. Знаете, один очень умный человек сказал, что основная проблема состоит в том, чтобы ответить на вопрос: достойна жизнь того, чтобы ее прожить, или нет? Несколько лет назад он погиб в автомобильной катастрофе, и я одна из тех, кто не верит, что он нашел ответ… Вы полагаете, именно я смогу его найти? Ведь поэтому вы задали мне такой вопрос…

Скорее из желания не показаться невежливым майор некоторое время еще поддерживал разговор на второстепенные темы. В тот момент он узнал все, что ему хотелось бы знать.

Прошло уже четыре часа.

Лейтенант Черкез и его группа закончили фотографирование. Майор Морару продолжал вести опрос. Ночной сторож, которого вызвали из дому, заявил, что никто не смог бы проникнуть в здание. Проверили систему сигнализации – она работала отлично. Ключ, с помощью которого включалась и выключалась эта система, находился у дежурного.

При вторичном разговоре с Ончу выяснилось, что шифр сейфа меняется каждый месяц и известен только ему и генеральному директору. Вот и все.

После этого Морару заперся один в кабинете и сделал несколько телефонных звонков, один из них – в Бухарест. Откинувшись на спинку стула, он стал ждать ответа, сквозь полуприкрытые веки глядя в потолок. Так он просидел около часа, пока телефон не зазвонил. Майор внимательно выслушал, сделал несколько пометок в записной книжке, поблагодарил и снова надолго задумался. В четырнадцать часов он вызвал капитана Насту.

– Грузимся! Вызывай машину.

– Куда-нибудь едем?

– Естественно. Нельзя же вечно сидеть у людей на голове.

– Но… куда же мы едем? Если можно, конечно, узнать.

– Можно, можно. Едем домой! Но мы едем вместе, а это значит, что я не еду к себе домой, а ты не едешь к себе… Но все-таки мы едем домой. Понял?

– Понял. Можно еще вопрос?

– Господи боже мой, еще вопрос!

– Как вы думаете, к пяти часам… уже…

– Исключено! Вызывай машину. Я пойду к генеральному директору. Через пять минут встречаемся во дворе. Ончу тоже поедет с нами… О господи, никакого намека на тучку. Даже дуновения ветерка не чувствуется. Сдохнем мы к черту от этой жары…

V

Ему было известно, что майор Морару перед отъездом зашел к генеральному директору и несколько минут разговаривал с ним. Однако ему об этом никто не сказал, как будто его вовсе не существовало, как будто его работа никуда не исчезала. Неужели никто не считает своей простейшей обязанностью поставить его в известность? Что делать? Через полчаса он сможет спокойно отправляться домой. Обычный день, как и любой другой, несмотря на то, что это вовсе не обычный день. Случайно ли это безразличие к нему, хотя его можно было бы считать героем дня? Или это сознательно занятая позиция? Ладно, мол, оставим его в покое, не будем ничего говорить, посмотрим, что он будет делать, куда пойдет, с кем будет встречаться, с кем говорить по телефону… Возможно, с их точки зрения, это лучший метод. Значит, нужно вести себя как можно естественнее. Но как это – естественнее? До трех часов оставалось еще двадцать минут. Естественным было бы сейчас пойти к директору и спросить, что же слышно. Он здесь начальник, он должен понимать, что все это меня интересует.

Разговор с Григоре Попэ ничего не прояснил. Майор Морару сказал ему, что едет домой, что слишком жарко, что больше работать он не может, что, возможно, бог даст дождя после обеда и тогда можно будет жить… Казалось, что Григоре Попэ уже успокоился, потому что закатил длиннейшую речь о том, кто будет участвовать в лондонском конгрессе по автоматике. Виктор слушал его вполуха, больше из вежливости и думал, что для него Лондон никогда не был так далек, как сейчас. Около четырех часов он почувствовал, что умирает от голода.

– Ты будешь дома после обеда? – вскользь спросил директор, когда Андрееску собирался уже уходить из кабинета.

Итак, возможно, меня будут разыскивать, это значит, что я прав – они хотят меня оставить на свободе только для того, чтобы лучше за мной следить. В конце концов, ничего необычного в этом нет. Мне остается только ждать.

Андрееску сел в машину и через десять минут остановился возле дома. Уже четыре года он жил в квартире на пятом этаже современного многоэтажного дома. В том же подъезде двумя этажами ниже жили его друзья, адвокат Серджиу Вэляну и его жена Ирина. Он посмотрел вверх: на балконе у Вэляну никого не было видно. Отдыхают, наверно, в такую жару, подумал он. Заперев машину, Андрееску вошел в подъезд, нажал на кнопку лифта и, пока тот спускался вниз, отпер почтовый ящик. Все это были привычные действия, которые повторялись изо дня в день. В ящике лежал обыкновенный белый конверт, без марки, на котором была написана только его фамилия. Больше ничего – ни адреса, ни фамилии отправителя. Виктора охватило беспокойство. У него было такое ощущение, что где-то далеко-далеко от него, но именно для него прозвучал большой колокол и тяжелые волны звука, которые он чувствовал почти физически, окружили его со всех сторон. Он пощупал конверт. В нем явно всего лишь один листок бумаги. А больше и не нужно…

– Вы поднимаетесь?

Кто поднимается? Куда поднимается? Кто это говорит? Андрееску вздрогнул, оглянулся и заметил возле лифта соседа по этажу.

– Да, да, конечно. Спасибо.

Сунув конверт в карман пиджака, Андрееску торопливо запер почтовый ящик и вошел в лифт.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

Пятого этажа лифт достигает не так уж быстро, но все равно за это время много вопросов не задашь и ответов на них не получишь.

Соседи расстались, пробормотав: «приятного аппетита», «того и вам желаю». Виктор бросился в кресло, достал письмо, осмотрел его со всех сторон, хотел было вскрыть, но отложил в сторону: пусть не портит удовольствия от душа и не отбивает аппетита. Виктор целиком отдался двум этим удовольствиям, что заняло у него примерно час времени. Потом он закурил, вынув из пачки, лежавшей у него в ящике стола, длинную ароматную сигарету. Вытянувшись на диване, он вскрыл наконец конверт и развернул бумажку в пол-листа, на которой карандашом было написано:

«Тетушка Клара через три дня уезжает в отпуск и надеется, что твои планы не изменились».

Виктор пододвинул поближе пепельницу, чиркнул спичкой и поджог и письмо, и конверт. Потом тщательно перемешал пепел. Он ходил из угла в угол и не мог успокоиться. Ему было необходимо выговориться. Хотелось обсуждать, строить гипотезы, выслушивать возражения, выдвигать новые гипотезы и рассматривать их со всех сторон. Он понимал, что этим ничему не поможешь, знал, что все размышления уже бесполезны, что это лекарство, действие которого скоро пройдет, но ему нужно было это лекарство, очень нужно. Он поднял телефонную трубку и медленно набрал номер Вэляну. Ему ответил Серджиу.

– Где ты, дружище?

– Дома.

– Это просто замечательно! Ты слышишь, – видно, Серджиу обращался к Ирине, – он дома! И что же ты делаешь один дома? У тебя что, друзей нет? Ты что, бедный сирота? Иди к нам обедать.

– Да я уже пообедал, принял душ…

– Ну, уж если ты принял душ, то спускайся к нам. Слушай, Ирина приготовила кофе! – Больше приглашений не последовало, потопу что Серджиу повесил трубку.

Виктор тоже повесил трубку и улыбнулся. Это была горькая улыбка. Ему становилось все хуже и хуже. Он сунул в карман сигареты, ключи и вышел. Спустившись двумя этажами ниже, он увидел Серджиу, который поджидал его у открытой двери.

– Заходи, дружище. У нас сегодня на повестке дня много важных вопросов… Садись. Ирина, кофе готов? А то, видишь ли, его величество великий ученый соблаговолил оказать нам честь…

Ответа не последовало, однако на кухне ощущалось какое-то движение и по всему дому распространялся аромат кофе. Через несколько мгновений появилась Ирина с чашками, и все трос уселись в кресла возле маленького круглого стола.

– Ну а теперь, будь добр, расскажи и мне, что это за бред? – начал Серджиу. – Это правда?

– Не говори глупостей! – раздраженно воскликнула Ирина. – Если это правда, то что это может значить? И в чем именно заключается эта правда?

– Подожди, дорогая, не волнуйся. Я ведь спрашиваю по-человечески: что случилось? Почему работа исчезла? Ее похитили?

– Откуда он может знать? Работы просто нет на месте.

– Но разреши ему, дорогая, рассказать все самому, ведь он как-никак твой начальник. Послушай, Виктор. Ты меня знаешь. И я хочу услышать из твоих уст, какова официальная версия всей этой истории. С юридических позиций, Виктор. Я хочу знать, в каких отношениях ты находишься с законом. Это меня интересует в первую очередь, я подчеркиваю: в первую очередь. Потому что я прекрасно знаю, – пояснил быстро Серджиу, видя, что его жена снова выражает нетерпение, – отлично знаю, существуют и другие аспекты, но все они второстепенные. Ну, Виктор, мы тебя слушаем!

Виктор начал рассказывать все, что считал необходимым. Серджиу слушал очень внимательно и в конце торжественно воскликнул:

– Все за-кон-но, ты ни в чем не виноват! Да! Ты не думай, что я хочу сказать, будто в таком положении тебе можно позавидовать. Но все за-кон-но!

– Хорошо, хорошо. Это я и сам знаю. Но мне этого мало.

Ответ прозвучал резко, словно необоснованное обвинение, но Серджиу не придал этим словам никакого значения.

– Ты устал… Ты выведен из себя расспросами…

– Это естественно, не так ли?

– Есть еще один момент, дружище. Чья это может быть игра?

– Мне кажется очень странным, что они задержали только Ончу, – проговорила Ирина. – Вам не кажется?

Вопрос повис в воздухе. Виктор поднялся с кресла и стал смотреть в окно. В скверике перед домом, как и всегда в послеобеденное время, играло много детей. Картина эта была прекрасно знакома инженеру, так что он не сразу заметил новую деталь: на скамейке, сгорбившись и опираясь на палку, сидел старик. Это вполне мог быть и дедушка какого-нибудь внучка, который с визгом носится где-то поблизости, но так же вполне возможно, что это был и кто-то другой… В конце концов, подумал Андрееску, каждый делает свое дело. Он улыбнулся. Старик подозвал к себе какого-то сорванца, что-то сказал ему, дал ему денег, и тот бросился бежать… Серджиу стоял за спиной у Виктора и, казалось, читал его мысли.

– Куда ты смотришь?

– Вон старик… Я никогда его здесь не видел.

– Какой старик? – подскочила к окну Ирина.

– Вон там.

– И ты думаешь, что…

– Откуда мне знать?

– Все возможно, милый мой, все возможно. Удивляться нечему. А что ты хочешь? Таковы правила игры.

– Я не удивляюсь, но и удовольствия мне это не доставляет.

Они снова расселись по креслам. Виктор поднес чашку ко рту и только тут заметил, что она пустая. Ирина вскочила, исчезла в кухне и принесла ему полную чашку.

– Зачем ты травишь себя? – забеспокоился Серджиу. – Да еще в такое время. Уже шестой час. Хватит тебе кофе. Иначе не будешь спать всю ночь.

– Оставь, я и без кофе спать не буду.

– Послушай, Виктор. Сейчас мы здесь втроем. Скажи, что ты сам думаешь?

Виктор растерянно взглянул на Серджиу. Ну что он мог ответить на подобный вопрос?

– Что я думаю?

– Конечно, было бы лучше поставить вопрос так: кто, по твоему мнению… Ончу?

– Брось ты. Ончу – желторотый. Ты что, можешь представить себе Ончу в роли шпиона? Такая гипотеза смешна, просто-напросто смешна.

Серджиу смущенно улыбнулся, как улыбается человек, который ляпнул что-то невпопад.

– А ты, дорогой мой друг, каким ты воображаешь себе шпиона? Как он, по-твоему, выглядит? В черных очках, чтобы не было видно глаз, а он мог бы видеть все, что делается у него за спиной. Так? В галстуке у него большая булавка, в которой скрывается фотоаппарат. Правильно? Роскошный портсигар, в который вмонтирован магнитофон и рация. Да? Или ты никогда не думал об этом?

– Честно говоря, нет.

– Очень жаль.

– Почему?

– Потому что ты прекрасно знаешь, над чемты работаешь, знаешь, что это не может не интересовать и других. Поэтому ты должен быть внимательнее ко всему, что творится вокруг.

– Я забыл об этом, Серджиу, и все время забываю. Ведь мои глаза не созданы, чтобы видеть то, о чем говоришь ты. Мои глаза всегда видят одно и то же: людей, которых я знаю, людей, которые мне симпатичны, и людей, которые мне не симпатичны, людей умных и людей глупых, людей добрых и злых, вот и все. Я хочу сказать, что это примерно те категории, на которые я делю людей. Хочешь ты или не хочешь, но играть в сыщиков и воров мне было интересно только в детстве.

– Я хочу только одного: чтобы ты на все смотрел открытыми глазами.

– То есть подозревал Ончу?

– Я этого не говорил. Но из твоего рассказа вытекает, что только он имел возможность сделать это.

– Ничего не вытекает! Ончу – ребенок! Он влюблен, и голова его забита совсем другим.

– Послушайте, что он говорит: ребенок! Влюблен! Эй, Виктор, проснись, спустись на землю, стань серьезным.

– Поверь мне, я вполне серьезен, но я не сыщик. Это не моя профессия!

– Чего ты кричишь? – перебил Серджиу, улыбаясь.

– Потому что такой образ мыслей для меня невыносим.

– Допускаю. Но посмотри, к чему привел твой образ мыслей.

– Вот теперь-то ты все сказал! Значит, ты считаешь меня ответственным?

– Не говори, глупостей. Я упоминал ответственность не в юридическом смысле. Я подразумевал ответственность перед самим собой, перед своей работой. Ты что, не потратил на работу многих лет труда?.. – Серджиу умолк. Он спохватился, что зашел слишком далеко. – Если я тебя обидел, извини. Я вовсе этого не хотел… Я хотел бы – ты меня понимаешь? – поразмышлять вместе с тобой. Возможно, нам придет какая-нибудь идея.

– А мне уже пришла, – сказала Ирина и, резко поднявшись с кресла, достала бутылку коньяку. – Кто пьет? – спросила она, расставляя рюмки. Ирина налила себе, налила Виктору, по Серджиу ее остановил:

– Я не пью.

– Почему? У тебя изжога?

– Нет. У меня сегодня бридж. Ты забыла, что сегодня вторник? – Серджиу взглянул на часы и тревожно воскликнул: —Я уже опаздываю!

Он встал и скрылся в ванной, откуда вскоре послышался плеск душа. Ирина редкими глоточками пила коньяк и курила, курила без перерыва. Виктор поднялся, собрался было уходить, но раздумал и снова подошел к окну. Старик все сидел на том же месте, только детей стало меньше, потому что солнце уже близилось к закату. Как быстро прошло время! – подумал Виктор. Что произошло, что еще произойдет, зачем все это, почему я не могу взять все в свои руки, почему не могу сделать так, как я хочу, почему? Я думаю, продолжал он рефлектировать, пока Ирина сидела в кресле и курила, а Серджиу, приняв душ, поспешно одевался, я думаю, что это самое лучшее испытание на сопротивляемость. Как было бы хорошо, если б было возможно провести это как тест. Берут, например, уравновешенного человека с правильным образом жизни, да, предположим, что он у него очень правильный, если даже в отношении некоторых планов у него нет еще пол-ной ясности, то не эти планы важны теперь; итак, берешь человека с его повседневными радостями и заботами, с удовольствиями и неудовольствиями, которые порождает определенный ритм, тот ритм, к которому он привык, с которым сроднился, который уже запрограммировал, как это говорится на языке специалистов; берешь, значит, этого человека, или, лучше сказать, выдергиваешь из привычной среды и бросаешь в водоворот, в горную реку, вышедшую из берегов от весенних дождей, и говоришь ему: держись, товарищ, плыви, если умеешь, делай что можешь, выпутывайся, ведь именно это мы и хотим видеть – как ты выпутаешься… Но у меня намокла одежда, – кричит человек, – мне холодно, я хочу есть, хочу спать и вовсе не желаю бороться со слепыми силами, я вовсе не хочу выяснять, выпутаюсь я или нет, мое место не здесь, хватит с меня… Примерно так должен выглядеть и я, думал Виктор. То, что меня никто не выдергивал из моего уклада, что я сам совершил этот прыжок, нисколько не меняет сущности проблемы. Где же конец? Где же берег? Виднеется ли что-нибудь на берегу? Ждет ли меня кто-нибудь? Предложит ли этот «кто-нибудь» чашку горячего кофе и теплую постель? Или, наоборот, даст мне коленом под зад?

– Какую рубашку мне надеть?

Ирина нехотя поднялась и пошла в спальню. Открыв гардероб, она достала легкую летнюю рубашку и подала ее Серджиу. Тот поблагодарил Ирину улыбкой, взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал в шею. Потом обнял ее и прошептал прямо в ухо:

– Было бы неплохо, если бы к восьми часам ты тоже зашла к Мокану.

Ирина вырвалась из объятий и толчком закрыла дверь. Серджиу нахмурился.

– Зачем ты это сделала? – шепотом спросил он ее. – Так можно обидеть человека.

Он подошел к двери и широко распахнул ее.

– Виктор, извини. Еще две минутки, и я буду готов.

– Я ухожу…

– Погоди, выйдем вместе.

– Нет, нет, – поспешно отозвался Виктор. – Мне нужно еще позвонить. Привет. Целую руку, Ирина.

Тут же они услышали, как хлопнула дверь.

– Видела?! – воскликнул Серджиу. – Обиделся!

Ирина ничего не ответила и ушла в спальню.

– Придешь, да?

– Куда?

Ирина вытянулась на кровати и с таким удивлением смотрела на мужа, что можно было подумать, будто она видит его в первый раз.

– К Мокану, матушка. Я ведь тебе сказал.

– Ты же прекрасно знаешь, что не приду.

– Почему?

– Серджиу, ты два раза в неделю задаешь мне этот вопрос и получаешь один и тот же ответ. Не надоело?

– Нет, честное слово, нет. Это меня забавляет.

– А меня нет.

– Тебя! Укажи мне хоть на что-нибудь, что могло бы тебя позабавить.

– Ты думаешь, я неврастеничка?

– Не думаю. Но я знаю, что ты всегда хочешь больше того, чем ты имеешь, и наверняка гораздо больше того, что тебе надлежит получить в этом мире. Конечно, одному достается больше, другому меньше. Но ты не желаешь знать об этом. Ты просто хочешь, сама не ведая, чего и сколько! Хочешь вообще!

– Серджиу, когда-нибудь я хоть что-то у тебя просила?

– Я говорю не о вещах, дорогая. Ты меня неправильно поняла.

– Я тебя прекрасно поняла. Вот и теперь – разве я просила тебя, чтобы ты не ходил к Мокану, хотя ты и знаешь, что я этих людей не выношу.

– Ну, моя девочка, если бы ты умела играть в карты, ты бы так не говорила.

– Я говорю тебе не об игре, а о людях.

– А что они тебе сделали? Я тебя не понимаю. Они очень милые и приветливые. Тебе они очень симпатизируют. Например, младшая, Мариора, что там говорить…

– Действительно, что там говорить. Нет, сегодня вечером я не пойду к Мокану. Я знаю, что могу тебе доставить удовольствие, могу принести тебе счастье, но я не пойду. Ищи себе другой талисман.

– Ирина, тебе всегда нравилось путать вещи… Талисман. Как будто речь об этом. Ты же прекрасно знаешь, самое большое удовольствие для меня – это быть вместе с тобой. Часов в десять-одиннадцать, возможно, нас угостят жарким. Я позвоню Виктору, может быть, он тоже пойдет…

Серджиу остановился. Он уже готов был выйти и держался за дверную ручку, но вернулся назад, нахмурился и сел на стул.

– Послушай… Хорошо, что я сообразил. Больше я вообще ему звонить не буду. Как ты думаешь? Правильно?

Ирина вздрогнула.

– Не понимаю.

– Я бы удивился, если бы ты поняла все сразу. Но тебе и в голову не приходит, что после того бреда, который творится у вас…

Ирина поднялась и испуганно посмотрела на мужа.

– Ты хочешь сказать…

– Погоди, мамочка, погоди! Не поднимай шума и не суди меня скорым судом, как это делаете вы, женщины. Пиф-паф, раз-два – и готово! Вовсе не готово! Он мой самый лучший друг, это всем известно, и да будет известно, что он так и останется моим лучшим другом. Вы работаете в месте, и я надеюсь, что будете работать и дальше, потому что другого такого начальника ты, хоть расшибись, не найдешь. Но что-то мне подсказывает, что именно сегодня не стоит нам всем вместе показываться на улице. Не знаю, может, я и ошибаюсь… Если подумать хорошенько, я наверняка ошибаюсь. Конечно, ошибаюсь. Чепуху горожу. Да, на этот раз ты права. Как видишь, я могу признавать свои ошибки и отдавать должное другим… Конечно, так. Я рассуждал как дурак, ведь если занять такую позицию, то это далеко уведет. И потом еще одно: какой сегодня день? Вторник? Не так ли? Ведь через два дня, совершенно точно, в четверг все втроем мы уезжаем в отпуск, уже и гостиница заказана… Ведь не спохватись мы сейчас, могли бы себе испортить весь отдых, правда?! Господи, какая глупость…

Серджиу встал, явно нервничая. Уже от двери, закрывая ее за собой, он бросил:

– Послушай, может быть, ты все-таки передумаешь. Я там буду часов до десяти…

Он вышел. Ирина слышала, как он открывает и закрывает дверь, как спускается по лестнице, потом услышала его шаги на улице. Она даже слышала, как звякнули ключи, которые он доставал из кармана, как заработал мотор, как тронулась с места машина. Ирина с трудом поднялась, выглянула в окно, перед домом никого не было. Чего они выдумали с этим стариком? Глупость какая-то. Вот и он отправился домой. Ирина взглянула на часы. Прошло пять минут, как ушел Серджиу. Она сбросила домашний халат, надела легкое платье, взяла сумочку, проверила, там ли ключи, и вышла. На лестнице, как обычно, было темно. Жильцы ссорились из-за этого. После скандалов появлялись лампочки, но вскоре опять исчезали. Ирина была единственным человеком, которому и в голову не приходило сердиться из-за этого. Она стала подниматься по лестнице. На пятом этаже открылась и захлопнулась дверь.