Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 39 страниц)

III

Майору Винтилэ Морару было лет тридцать семь. Невысокого роста, с круглым, как луна, лицом, почти совсем лысый. Глаза у него были маленькие, но если он смотрел на вас, что, впрочем, случалось нечасто, вы замечали, какой у него проницательный взгляд. Если же он глядел в упор, это означало, что Винтилэ Морару удивлен сверх всякой меры. Обычно же он держался так, словно вовсе не заинтересован в разговоре, даже тогда, когда на самом деле проявлял к нему чрезвычайный интерес. Так было и на этот раз. Майор сидел в кабинете Григоре Попэ и слушал его, а тому казалось, что он разговаривает с каменной стеной. Майор пристально смотрел на директора, но тот никак не мог поймать его взгляда.

– …теперь, не правда ли, вы во всем разберетесь. Я бы хотел надеяться, что мы напрасно вызвали вас и что мне придется приносить вам извинения… О, это было бы замечательно!

– Так-так… все может быть, – пробормотал Морару, – заранее никогда ничего не известно.

Но вскоре майор Морару убедился, что вызвали его не напрасно. Через десять минут секретарша генерального директора проводила его в отдел спецхранения. Здесь двое мужчин, приветствуя его, встали, и лица их прояснились. Майор окинул взглядом стол Ончу, заметил две папки, взял их, осмотрел со всех сторон и положил на место, не произнеся при этом, кроме «здравствуйте», ни одного слова. Потом снял соломенную шляпу, которую обычно носил летом, вытер платком вспотевшую лысину, поднял телефонную трубку, вызвал капитана Насту и распорядился, чтобы тот тоже приехал в институт.

– Есть у вас ключи от сейфа, товарищ…

– Ончу. Меня зовут Ончу. Да, есть.

– Пожалуйста, дайте их мне.

Ключи майор положил в карман.

– Пойдемте в ваш кабинет, товарищ Попэ. Не возражаете?

– Нот, конечно… но здесь…

– А здесь мы все запрем и опечатаем.

Майор достал из портфеля маленькую сумку, и не прошло и минуты, как он собственноручно запер и опечатал дверь. Все четверо отправились в кабинет директора. Морару, как бы извиняясь, попросил Виктора и Ончу подождать некоторое время и не обсуждать случившееся ни с кем. Конечно, он понимает, что сохранить все в тайне не-возможно: и печать на двери все увидят, и сам он не является совершенно незнакомым лицом для сотрудников института, но все-таки он попросил бы не вступать ни с кем в разговоры и выждать некоторое время. После этого Морару скрылся вместе с директором в его кабинете. Спустя пять минут появился капитан Наста.

Наста был на несколько лет моложе Морару и в отличие от него высокий и стройный. Непокорная прядь черных блестящих волос то и дело падала, ему на лоб. Взгляд у капитана был открытый, и он постоянно улыбался. Коллеги всячески острили на их счет, потому что Морару на целую голову был ниже своего подчиненного и при разговоре с ним вынужден был вытягивать шею. Морару был полным мужчиной, как он сам себя утешал, а Наста был сложен, как он сам выражался, по всем правилам искусства. Но если с точки зрения внешности они составляли пару, которая не могла не привлекать внимания и не вызывать улыбок, то с точки зрения профессии все обстояло иначе. Оба офицера работали на редкость слаженно. Наста мог бы даже поклясться, что от сияния лысины Морару в его голове зарождаются самые блестящие идеи, а Морару в свою очередь готов был дать расписку в том, что не может обойтись без того, что он называл суетливостью своего подчиненного, который и десяти секунд не мог посидеть спокойно, ерзал на стуле, вскакивал и шагал из угла в угол. Если кого-нибудь другого это выводило бы из себя, то Морару только успокаивало. Морару следил, как мечется Наста, бормотал что-то понятное только ему одному, но оба прекрасно знали, что если Морару вдруг грохнет во весь голос: «Садись!», значит, дело начало проясняться и пора уже все обсудить.

– Мне бы не хотелось вас беспокоить, – сказал Морару генеральному директору, – но я и мой коллега нуждаемся в некотором пространстве, и, чтобы не сидеть здесь и не морочить вам голову…

– Я понимаю. Инженер Войну, один из моих заместителей, в отпуске. Его секретарша тоже. Так что его кабинет полностью в вашем распоряжении.

Попэ встал и вышел в приемную. Ончу проводил его взглядом, полным надежды, Андрееску устало поглядел ему вслед. За директором вышли в коридор и оба офицера. Миновав несколько кабинетов, Попэ остановился, распахнул дверь, пересек просторную приемную и открыл вторую дверь.

Морару, а вслед за ним и Наста вошли в кабинет.

– Думаю, это как раз то, что вам нужно…

– Большое спасибо. Здесь нам будет удобно. Телефон есть, даже целых три, вода тоже есть. Нет воздуха – так его нигде нет, и это не ваша вина.

– Значит, я оставляю вас здесь, – решил Григоре Попэ.

– Так-так, – пробормотал Морару. – Большое спасибо. Вы очень любезны. Но если возникнет необходимость, мы побеспокоим вас, поэтому, пожалуйста, не отлучайтесь. А теперь можете заняться своими делами.

– Но в течение дня, где-нибудь после обеда, я надеюсь, мы еще поговорим?

– Поговорим, поговорим…

Попэ вышел.

Наста погрузился в глубокое кресло, но, не просидев и минуты, вскочил и подошел к окну.

Морару сел за письменный стол и подпер голову ладонями.

– Послушай, Наста, – заговорил он спустя некоторое время, – я тебя не спрашиваю, что ты думаешь, потому что ты никогда ни о чем не думаешь. Постой, помолчи, я знаю, что говорю. Но я хочу попросить тебя об одной вещи: можешь ли ты для меня достать вентилятор? Если у тебя есть сердце…

– Будет сделано! – откликнулся Наста, но даже не пошевелился.

– Не вижу никаких действий, – с отчаянием в голосе проговорил Морару, не переставая вытирать лысину платком, который уже можно было выжимать. Он очень страдал от жары.

– Я хочу вас спросить…

– Спрашивать будешь потом. Прежде всего операция «вентилятор».

– Будет сделано, я же вам сказал. Но я хочу задать один вопрос: после обеда, часов в пять… вы думаете, что…

– Исключено.

Наста больше ничего не сказал. Он вышел из кабинета, пропадал где-то минуты две и вернулся назад с маленьким вентилятором, который поставил на стол перед Морару.

– Браво, Наста, браво! Так-так… Теперь я чувствую, что еще жив… Что ты там говорил? Ты, кажется, пробормотал что-то о пяти часах.

– Я? Даже не думал.

– Так-так… Это все проклятая жара виновата. Возможно, мне показалось… Ну, хорошо! Начнем? Ты пригласил сюда наших гостей?

Не дожидаясь ответа, Морару вскочил, прошелся вдоль стола, остановился, вернулся на свое место, наклонился над вентилятором – причем на лице его отразилось безграничное удовольствие, – потом направился к двери, широко распахнул ее и застыл на пороге. Ончу морил шагами приемную. Андрееску же сидел и делал какие-то пометки в записной книжке.

– Товарищ Ончу, я в вашем распоряжении. Прошу.

Ончу вошел в кабинет. Морару остался па пороге, рассматривая Виктора. Тот поднял глаза. Казалось, он только что вернулся откуда-то издалека. Медленно вставая, он спросил:

– Я вам тоже нужен?

– Нужны, товарищ, нужны. Только чуть-чуть попозже.

– А до того я могу работать?

– Можете.

– У себя в кабинете?

– К сожалению, нет. Лучше, если вы подождете здесь. Здесь тихо, никто вам не мешает. – И Морару решительно закрыл за собой дверь.

Наста расхаживал по кабинету, который, слава богу, был просторным.

Морару уселся за письменный стол, поудобнее устроился в кресле, пододвинул поближе маленький вентилятор и закрыл глаза, целиком отдавшись единственной радости этого знойного дня. Могло показаться, что, кроме этой машинки и благотворного ее воздействия, для Морару нет больше ничего достойного внимания.

Ончу с любопытством смотрел на него, не зная, как к этому относиться. Однако он не успел сообразить, как нужно себя вести, потому что Наста, указав на кресло, пригласил его сесть и этим дал понять, что разговор начинается.

– Вы давно здесь работаете, товарищ Ончу?

– Четыре года.

– Случалось ли вам потерять какое-нибудь дело, неправильно зарегистрировать бумагу, получить замечание…

– Никогда! Такого никогда не случалось… А почему вы спрашиваете меня? Спросите генерального директора, пусть он скажет. Ведь я что угодно о себе могу наговорить!

– Это вы серьезно?

– Что?

– Вы можете что угодно о себе наговорить?

– Нет, конечно, я говорю только правду, но вы-то не обязаны верить мне на слово.

– Почему же? Вам оказано доверие, которое находится по меньшей мере на уровне слова чести. Почему вы исходите из предпосылки, что о вас мы должны разговаривать с другими людьми, а не с вами?

Ончу был обескуражен. Он смотрел на капитана, вернее сказать, следил, как тот мечется по комнате: от окна в правый угол кабинета и обратно, то прислонится к стене, то встанет у двери, то сядет на стул, то обопрется о стол, – и пытался хоть что-нибудь прочесть в глазах майора..

– Конечно, вы совершенно правы. Но после того, что произошло, я полагал, что… Разве не так?

– Нет, товарищ Ончу. Вовсе не так! Если вы хотите занять позицию человека, который не достоин никакого доверия, тогда совсем другое дело.

– Нет, этого я вовсе не хочу.

– И очень хорошо делаете, что не хотите, потому что и мы этого не хотим. Но между том, чего хотите вы и хотим мы, и действительным положением вещей может быть или полное соответствие или, наоборот, полное несоответствие. Следовательно, нам нужно выяснить, какой из этих двух вариантов является истиной… А для этого мы просим вас в первую очередь помочь нам выявить ряд фактов. Когда вам была передана папка 10-В-А?

– Сейчас скажу: сегодня среда, двадцать пятое июля. Так? Инженер Андрееску передал мне ее в субботу, двадцать первого июля в тринадцать часов пятнадцать минут. У меня хорошая память, но эти данные зафиксированы и в регистрационной книге.

– Когда появилась эта папка 10-В-А? Я хочу сказать, когда она была передана вам в первый раз?

– Это было уже больше года назад. Кажется, в мае прошлого года. Можно найти точную дату…

– Восстановим теперь, как развертывались события в субботу. Значит, в тринадцать часов пятнадцать минут инженер Виктор Андрееску принес вам папку. Которую из этих папок? Когда он брал работу, он брал ее в белой папке или вместе с этой толстой серой?

– Большая папка никогда не выносится из отдела. Я ее опечатываю, я ее и открываю.

– Понятно. Что же вы сделали, товарищ Ончу, когда вам принесли белую папку? Постарайтесь, пожалуйста, не пропускать никаких мелочей, какими бы незначительными они вам ни казались. Значит, было тринадцать часов пятнадцать минут. Инженер Андрееску предупредил вас, что придет? Он предварительно позвонил вам по телефону или явился совершенно неожиданно?

– За минуту он позвонил мне, чтобы удостовериться, на месте ли я, и сразу же после этого пришел. «Я возвращаю тебе 10-В-А, – так он мне сказал, – зарегистрируй, пожалуйста».

– Была ли необходимость в такой просьбе с его стороны? Могли бы вы принять работу, не зарегистрировав ее?

– Нет. Я никогда не принимаю работ, предварительно их не зарегистрировав.

– Что было дальше?

– Я взял папку…

– Одну минуточку. Вы взяли ее из рук инженера или со стола? Он положил ее на стол или держал в руках?

– На стол он ее совсем не клал. Он передал мне папку из рук в руки, я положил ее в толстую папку и опечатал.

– Так быстро?

– Не понимаю.

– Даже не открыли белую папку?

Наступила глубокая тишина, которую нарушал только монотонный приятный шум вентилятора, который продолжал исполнять свои обязанности, охлаждая лоб и лицо майора Морару.

– Вы хотите сказать, что…

– Да будет вам известно, товарищ Ончу, что я вообще, когда хочу что-то сказать, говорю, а не довольствуюсь желанием! Итак, вы открывали белую папку или нет?

– Нет.

– Прекрасно. Тогда откуда вам известно, что с мая прошлого года и до минувшей субботы вы хранили не пустые картонки?

– Подождите. Я неправильно выразился. С самого начала, я хочу сказать, в течение года, с того момента, когда я впервые получил папку 10-В-А, я раскрывал ее каждый раз.

– И что там было внутри?

– Вы знаете, это очень интересная работа… чем больше я думал о ней, тем больше начинал понимать, как это красиво, да, да, красиво… Сейчас объясню. Вначале в папке было всего несколько листков бумаги, исписанных карандашом и чернилами, какие-то расчеты, рисунки, чертежи. Я пересчитал листки, их было шесть. Довольно долго, несколько недель, их так и оставалось шесть. Видно, дело не двигалось, был какой-то кризис, заминка… В один прекрасный день работа начала оживляться, количество листков росло, их становилось все больше и больше… Несколько месяцев назад, вскоре после Нового года, я получил пятнадцать страниц, отпечатанных на машинке. Это был оформленный вариант работы, которая близилась к концу.

Через некоторое время папка стала тоньше. В ней остался только машинописный экземпляр.

– А черновики?

– Я думаю, что инженер Андрееску хранил их в своем сейфе.

– И тогда вы уже перестали заглядывать в папку, не так ли? Все понятно, товарищ Ончу: два или три раза в неделю приходится принимать и выдавать одну и ту же работу, принимать и выдавать десятки работ. Сначала мы очень бдительны, все внимательно проверяем, но с течением времени затягивает рутина, все становится привычным, скучным, дело делается кое-как или совсем не делается, пускается на самотек, а ниточка, товарищ Ончу, тем временем делается все тоньше, и вот этого момента, когда она сделается совсем тонкой, кто-то жадно поджидает, и этот «кто-то» имеет куда больше терпения, чем вы, товарищ Ончу, и благодаря этому пристально следит, как ниточка становится тоньше, поняли? И когда, по его мнению, наступает подходящий момент, он эту нить перерезает, режет ее! Рискует, что говорить. А вдруг в тот самый день, который ему показался подходящим, на вас найдет вдохновение, вам придет в голову блестящая идея раскрыть папку?.. Но, как видите, все было не так, и блестящая идея вам в голову не пришла. Может быть, из-за жары, может, от усталости или по какой-либо другой причине…

Ончу уже давно повесил голову и смотрел в пол, словно школьник, который явился домой с плохой отметкой в дневнике и выслушивает поучения отца.

И все-таки он решился спросить:

– А какие могут быть другие причины, которые вы предполагаете? Не можете ли вы мне тоже сказать?

– Когда я их буду знать, то, не сомневайтесь, все выложу. Но сейчас спрашиваю я: вы уверены, что в субботу не получили пустую папку?

Ончу вытаращил глаза.

– Ваш вопрос мне кажется столь жестоким, что прошу вас считать, что вы его мне не задавали! Очень прошу.

– Отлично! Вы истинный рыцарь. Тогда я задам другой вопрос, от которого вы не сможете отвертеться: вы отдаете себе отчет, в каком положении вы находитесь?

– Отдаю. Но я прошу вас понять…

– Что понять, дорогой товарищ, что понять? Это вы должны понять: вам поручили выполнять определенную работу, и это было самым главным, а вы ее не выполняли. Ясно как божий день.

И Наста, и Ончу одновременно ощутили, что в кабинете произошло что-то странное, но не могли понять, что же именно. Оба поглядели друг на друга, словно желая спросить: что случилось? И тут же вместе поняли: майор Морару нажал на кнопку и выключил вентилятор. Держа руку на кнопке, он поднял взгляд и пристально посмотрел на Ончу.

– Так-так… Очень хорошо… Теперь выйди в другую комнату и будь в нашем распоряжении.

Ончу нахмурился:

– Я арестован?

По лицу майора Морару промелькнула мгновенная тень. Вряд ли Ончу что-то заметил, зато Наста знал, что должно последовать за этим. Так и есть, Морару встал из-за стола, направился к Ончу, подошел вплотную и сказал:

– Не слышу.

– Я арестован-?

– Так-так… Ты хочешь знать, арестован ли ты. Конечно, это твое право – знать. Но видишь ли, даже я этого не знаю. Вот стою и спрашиваю себя: что же будем делать? Арестовать этого юношу или нет? А поскольку мне не с кем посоветоваться, ведь ты сам видишь, что капитан Наста все время мечется из угла в угол и спокойно с ним не поговоришь, то я решил посоветоваться прямо с тобой! Так что, будь добр, скажи мне: если бы ты был на моем месте, то что бы ты сделал? Ты знаешь об этом деле больше, чем я, по крайней мере хочется верить, что это так. И потому я снова спрашиваю: что бы ты сделал? Ты бы арестовал Ончу? Ты знаешь, что он хороший парень и вообще он никого не трогал, стекол он не бьет, по кабакам не шатается, деньгами направо-налево не сыплет, но это и все! Ты знаешь, что еще может скрываться за всем этим? Не знаешь. Что ж тогда? Ты думаешь, у меня легкая профессия? Вот пойди и спроси какого-нибудь инженера Иксулеску: какую тяжесть может выдержать мост. «Минуточку!» – ответит он и засунет в брюхо электронной машины целую кучу цифр, нажмет кнопку, загорится десяток лампочек, и через несколько секунд инженер тебе скажет: столько-то и столько тонн, или вагонов, или не знаю чего еще. А откуда мне взять такую счетную машину, которая мне ответит, какую тяжесть может вынести некий Ончу и не сломаться? Никто еще такой машины не изобрел, а я должен ответить на этот вопрос. Так что, сам видишь, и у меня есть свои заботы, свои вопросы, а твоих мне, спасибо, не надо. Мы в расчете: бери свой вопрос обратно. Подожди в приемной. Есть что почитать? Нет? По-французски читаешь? Очень хорошо. Пожалуйста, вот тебе живой классик детектива, только смотри, прочти до обеда, а то вечером я сам буду читать, и не вздумай рассказывать, чем кончилось, я тебе этого не прощу!..

Ончу, пошатываясь, вышел из комнаты, чувствуя, что в висках у него стучит и что земля под ногами не такая уж прочная. Он сел в кресло и раскрыл книгу. Буквы запрыгали перед глазами, читать он не мог. Захлопнув книжку, он огляделся вокруг. Андрееску исчез. Наверно, он уже зашел в кабинет, а я и не заметил, подумал Ончу. Ничего удивительного. Как я еще вообще соображаю? У него было ощущение, что все это лишь дурной сон или несчастный случай, который переживает кто-то другой, но ни в коем случае не он.

IV

– Вы арестовали Ончу?

Едва переступив порог, Виктор Андрееску уже задавал вопросы! Майор Морару, как видно, решил отказаться от услуг вентилятора и, погрузившись в кресло, обмахивался красивым японским веером, который, как он утверждал, был унаследован им от бабушки, которая в свою очередь получила его тоже от бабушки, и так далее, в общем, этому вееру было уже не то двести, не то триста лет. Капитан Наста вопреки всем своим привычкам неподвижно стоял у окна.

– Нет, мы его не арестовали, – ответил Наста.

– Я уверен, что он ни в чем не виноват…

Капитану не хотелось вступать в разговор на эту тему.

Он ограничился тем, что хмуро пробурчал:

– Ончу был обязан открыть папку и пересчитать страницы.

– Он это и делал, – воскликнул Виктор, – долгое время он так и поступал. Но представьте себе, что я брал эту папку почти каждый день.

– Да если бы вы ее брали и десять раз на дню. Он за это зарплату получает. Только за это!

– Так-так… товарищ инженер, – неожиданно вмешался Морару. – Оставим Ончу в покое, потому что, как гласит поговорка, не до чужой печали, пока свою но скачали.

– То есть мою?

– Если вам будет угодно. Для вас самое главное – работа. Должен вам честно сказать, что я имею весьма туманное представление о ней. Работа то, работа се, но, в конце концов, что собой представляет ваша работа? Вы можете нам помочь, чтобы и мы имели некоторое представление о вашей работе? Мы о ней знаем только то, что она очень важная. Но я не люблю блуждать в темном лесу. Я хочу точно знать, чтоследует искать. «Работа» – это мне ничего не говорит. Итак, я вас слушаю.

Веер снова принялся разгонять воздух возле распаренного лица майора. По губам Виктора Андрееску скользнула чуть заметная усмешка, которая, однако, не укрылась от Морару. Он ее заметил, но посчитал, что будет умнее сделать вид, что ничего не видел, хотя не знал еще, что случай отплатить за нее представится так скоро.

– Вы хотели бы иметь представление…

– Да. Не знаю, как бы стал объяснять я… Ну, скажем, на уровне популяризации науки и техники для широких масс…

Конец фразы сопровождался таким красноречивым жестом, что не оставалось никаких сомнений – Морару понял отношение Виктора к так называемым широким массам.

Виктор весь напрягся. Оказывается, его усмешка не прошла незамеченной, а ирония, заключавшаяся в его последнем вопросе, вовсе не была столь тонкой, как он полагал. Пришлось, как говорят, проглотить пилюлю.

– Объяснять – самая трудная задача. Ведь если не можешь изложить все понятно, это значит, что ты не нашел…

Андрееску запнулся. Было очевидно, что никто не требовал детального изложения. От него ждали совсем другого и вовсе не желали слышать извинений за бестактность, которую куда умнее было бы и не пытаться исправлять. Он прекрасно знал, что его работу можно объяснить в общих чертах или всего в нескольких словах. И если он не находил этих слов, то лишь из-за того, что его, Виктора Андрееску, вот уже несколько минут мучил вопрос, принявший в его сознании гигантские размеры: что знают эти люди? Нет, не что они думают, а что знают.

– Все очень просто: я уже долгое время, примерно года полтора, разрабатываю систему памяти, необходимую для создания в нашей стране электронно-вычислительной машины совершенно особого типа. Недавно, несколько недель назад, закончил обоснование всех элементов. Это даст нам возможность создать ЭВМ, которая будет в десять раз мощнее, в десять раз меньше и в десять раз дешевле, чем все существующие. Не знаю, смогу ли я…

– Конечно! Разве вы сами не видите, что можете? Виктор, польщенный, смолк. Морару встал с кресла, сделал несколько шагов по комнате и снова сел.

– Большая, очень большая ставка… Не так ли? – обратился он к капитану.

– Азартные игроки только такие ставки и делают.

– А теперь, когда мы имеем некоторое представление о том, что пропало, давайте вернемся к вопросу: как же это произошло? Когда вы брали в последний раз свою работу?

– В прошлую пятницу около восьми часов утра, и вернул на следующий день, в субботу, примерно в час дня…

Виктор осекся. Хотя чувствовалось, что ему есть еще о чем сказать, но его уже никто-не слушал. Морару уперся взглядом в дверь слева от письменного стола, которая вела из кабинета прямо в коридор, и медленно встал с кресла. Заметив, что Виктор замолчал, что было абсолютно нежелательно в подобных обстоятельствах, Морару с неожиданной для всякого, кто плохо его знал, живостью подскочил к двери и резко распахнул ее. Послышался вскрик, и в белом дверном проеме перед тремя мужчинами предстала стройная, очень красивая, исполненная достоинства женщина, одетая в белый элегантный халат. Она была напугана и вместе с тем смущена. Можно было подумать, что перед стеклянной табличкой с надписью «Заместитель генерального директора» она поправляла свои светлые волосы, глядя на которые любой мужчина мог бы поклясться, что они натуральные, но любая женщина только сказала бы: «милая головка, скажи, дорогая, где тебя красили?» Эти белокурые волосы ниспадали двумя пышными волнами на плечи, обрамляя удлиненное и несколько странное лицо, какие чаще встречаются на картинах Модильяни, чем в жизни. Выразительные печальные глаза, зеленые, как нефрит, и большие пухлые губы дополняли облик женщины, про которую даже самые завистливые представительницы ее пола говорили, что она не может пройти незамеченной. Но те же женщины не упускали случая сказать: «ведь ей уже лет тридцать семь, и это так заметно», в то время как неопытные мужчины давали ей не больше двадцати двух, а мужчины, которым довелось восхищаться многими женщинами, увеличивали ее возраст до тридцати. Так же по-разному судили о ней и три рыцаря, разглядывавших ее. Наста мог бы побиться об заклад, что она студентка и проходит здесь лётнюю практику, а Морару готов был пробормотать: «так-так… красива; ничего не скажешь, элегантна, но тянет уже к тридцати…» Единственный, кто знал ее, был инженер Андрееску, но его в эти мгновения волновали совсем другие мысли.

Замешательство длилось две-три секунды. Первой пришла в себя женщина. Она наклонилась, взяла со столика, стоявшего в коридоре рядом с дверью, поднос со стаканами и запотевшими бутылками пепси-колы и вошла. Морару закрыл за ней дверь и поспешил принять из ее рук поднос. Поблагодарив его улыбкой, женщина вернулась к двери, взялась за ручку, но, как бы раздумав, обратила свое лицо к Морару.

– Директор попросил меня… Секретарши сегодня нет…

– Большое вам спасибо. Это просто спасенье! Настоящее чудо! В такую жару лучшего и не придумаешь!

Когда дверь закрылась, но запах духов еще не рассеялся, Виктор Андрееску счел нужным дать некоторые пояснения.

– Это Ирина Вэляну, работает лаборанткой в моем отделе… Уже давно она работает только со мной, она моя ассистентка. Очень ценный работник.

– Вэляну? Так-так… Вэляну. Мне кажется, что у вас в институте есть еще кто-то с такой фамилией.

– Да, конечно. Адвокат Серджиу Вэляну – юрисконсульт института. Мы старые и добрые приятели, то есть я и Серджиу, еще со студенческих лет.

– А она давно работает с вами?

– Да, давно, уже четыре года.

– Что делать, Наста, ведь пепси нагреется, а это тебе не шуточки! – тревожно проговорил майор, беря одну из бутылок.

Капитан Наста принялся шарить по карманам, но Андрееску пришел ему на помощь, указав на открывалку, лежавшую тут же, на подносе. Открыли три бутылки, разлили по стаканам и стали тянуть через соломинки. Майор с наслаждением потягивал напиток маленькими, совсем маленькими глотками. Лицо его сияло.

– Колоссальное изобретение, не правда ли? Лучше не придумаешь, чем холодное пепси через соломинку. Если просто, то и гроша не стоит. А она, кстати сказать, в курсе вашей работы или нет?

Виктор подхватил вопрос на лету и без всяких колебаний ответил на него вопросом:

– Что вы понимаете под словами «быть в курсе»? Я вам отвечу «да», если вы спросите, известно ли ей, что такая работа существует, и скажу «нет» в случае, если вас интересует ее знакомство со всеми деталями.

– Так-так… Ну, предположим, со всеми деталями.

– В таком случае я отвечаю отрицательно. Потому что во всех деталях работа известна только трем лицам: генеральному директору Григоре Попэ, главному инженеру Александру Некуле и мне.

– Товарищ инженер, – заговорил после долгого молчания майор, с грустью разглядывая опустевший стакан, – видите ли… Я полагаю, что настало время поставить вопрос серьезно. Ваша работа исчезла. Этот факт обязывает нас сделать ряд выводов и принять ряд мер. Но это наше дело, а вы должны нам помочь. Мы вам зададим несколько вопросов, а вас попросим все хорошенько обдумать, прежде чем станете отвечать. Хочу предупредить, что мы придаем большое значение вашим ответам.

В это время зазвонил телефон. Капитан Наста поднял трубку, молча что-то выслушал и положил её на место.

– Через десять минут сюда прибудет Черкез.

– Так-так… очень хорошо. Проводи его куда нужно. – Потом, обратившись к Андрееску, майор добавил: – Вы не против, если мы продолжим разговор в вашем кабинете?

– Нисколько. Прошу вас, спустимся на первый этаж.

Виктор поднялся, вслед за ним вышли и оба офицера.

В это время сидевший неподвижно в кресле Ончу прилагал все усилия, чтобы не швырнуть об стену роман, хотя он был довольно интересным, а Ирина Вэляну в своем кабинете пыталась сохранить спокойствие, хотя телефонный звонок, прозвучавший несколько минут назад, вывел ее из себя. Какая неосторожность! Ведь кто знает, может, и ее вызовут, станут расспрашивать…

В кабинете у Виктора Андрееску было уютно. Чувствовалась какая-то теплота, что-то очень личное, что связывает человека с помещением, в котором он проводит большую часть дня, – возникают невидимые связи между ним и окружающими его предметами, которые со временем тоже начинают выражать его сущность. Библиотека позади письменного стола говорила о специалисте, который ежедневно обращается за справками по крайней мере к нескольким работам на французском, немецком и английском языках. Стопы журналов, папки, набитые вырезками, картотека, пишущая машинка, чертежи, графики, приколотые к стене рядом с красивыми декоративными тарелками, и повсюду: на столе, на шкафу и даже прямо па полу – вазы с цветами.

– Вы здесь один работаете?

– Да. Вот эта дверь в кабинет Ирины Вэляну, но сюда она никогда не входит. Мы можем здесь говорить совершенно спокойно, и я готов отвечать на все ваши вопросы с предельной объективностью, поскольку, признаюсь совершенно честно, я чрезвычайно взволнован всем происшедшим. Вы были совершенно правы, когда сказали, что работа исчезла, а я полагал…

Андрееску запнулся.

– Говорите, говорите, не смущайтесь. Так что вы думаете?

– Не знаю, честно говоря, не знаю. Мне кажется все это абсурдным. Очевидно, что вы думаете… и не только вы, конечно, но полагаю, что и товарищ Попэ, с того момента, как он вызвал вас, думает, вполне понятно, о том же самом… Что речь идет о шпионаже. Что кто-то завладел моим проектом, но мне, повторяю еще раз, все это кажется абсурдным. Я знаю, что вы спросите, почему мне так кажется, и знаю также, что я не смогу вам на это ничего сказать, потому что и сам не знаю, отчего мне так кажется, но… истина не возникает из подобных тирад. Прошу вас меня извинить…

Морару дал ему успокоиться. Все трое стояли. Виктор Андрееску, словно опомнившись, стал предлагать садиться. Морару кивнул и опустился в удобное кресло, жестом пригласив Насту сесть рядом с ним. Капитан повиновался, но уже в следующую секунду снова стоял у окна, как будто это было его любимым местом. Андрееску сел за свой рабочий стол.

– Видите ли, – начал Морару, – я уже говорил вам, что мне придется задать вам ряд вопросов… Но я хочу, чтобы первый вопрос задали вы сами. Я бы хотел просить вас, чтобы вы сами спросили себя. Я бы мог только направить вашу мысль. Например, не приходило ли вам в голову, что папка, которую вы вручали Ончу, могла быть действительно пустой?

Андрееску чиркнул спичкой, чтобы закурить сигарету, но так и застыл. Спичка догорела до конца и обожгла ему пальцы.

– Вы должны понять, что это одна из возможных гипотез, – проговорил капитан Наста.

– Гипотеза со многими неизвестными, – не сразу и как-то неуверенно проговорил инженер.

– Оставьте на этот раз неизвестные, – подхватил Морару, – остановимся лучше на гипотезе как таковой. Давайте обмозгуем вместе, товарищ Андрееску, что же могло случиться. Подумайте!

Инженер покорно наморщил лоб.

– …последние поправки я внес в пятницу вечером, часов в одиннадцать.

– Дома?

– Нет, здесь, в этом кабинете, за этим столом.

– Какие поправки?

– Исправил опечатки. В моей работе всего двадцать две страницы, и я ее перепечатал сам.

– Сколько экземпляров?

Капитан Наста, как видно, что-то заметил из окна, потому что направился к дверям, бросив на майора вопросительный взгляд, и, получив согласие, вышел.