Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 39 страниц)

4

Лукрецию Будеску мы находим быстро. Звоним в квартиру Цугуй, и она сама нам отпирает дверь. Она узнает прокурора и одаривает его завлекающей улыбкой, что выглядит со стороны довольно-таки смешно. Ей не дашь ее лет; под платьем, тесно облегающим бедра, угадывается стройное, еще молодое тело. Бросается в глаза кричаще накрашенное лицо: много пудры, много румян, много туши на ресницах, но все это ничуть не красит эту непривлекательную женщину. Встреться она мне на улице, едва ли бы я сдержал смех.

– Товарищ из милиции, – представляет меня прокурор. – Ему бы хотелось побеседовать с вами.

– Никого нет дома. Я не могу пустить посторонних в квартиру.

Голос у нее тоже неприятный – если не видеть перед собой ее накрашенное лицо, может показаться, что с тобой разговаривает ребенок.

Собственно говоря, мы и не предполагали беседовать с Лукрсцией Будеску в квартире ее хозяев.

– Мы можем поговорить в вашей комнате, – улыбается ей галантно Бериндей. Глядя на него, можно подумать, что он пришел не снять с нее новые показания, а продолжить начатый накануне флирт.

– Моя комната в другом подъезде… да там и тесновато.

– Ничего, в тесноте, да не в обиде, – успокаивает ее так же галантно прокурор.

Она соглашается, но просит нас пойти вперед, поскольку ей придется еще тут задержаться.

Мы спускаемся и пересекаем двор. По дороге я сообщаю прокурору свои наблюдения над Лукрецией Будеску. Он не удерживает смеха:

– Да, она странновата… Но мало ли встречается и на улице женщин так же безвкусно накрашенных?.. Да и, собственно, не она же объект нашего расследования.

На улице прокурор не отказывает себе в удовольствии с удовлетворением оглядеть свой «трабант». Он, как все владельцы, явно гордится своей машиной.

Входим в другой подъезд, в тот самый, где находится мансарда Лукача, и тут нас нагоняет Лукреция Будеску. Даже и сейчас, в полдень, на лестнице темновато. Отпирая дверь в свою комнату, наша красавица еще раз извиняется за тесноту.

Нельзя с ней не согласиться – мы едва тут умещаемся втроем. В пространство площадью с тюремный карцер втиснут узенький диван, стол со стулом и старый платяной шкаф.

– Я ведь говорила, что тут тесновато, – лишний раз укоряет нас Лукреция.

– Ничего, – ободряет ее прокурор, обводя взглядом комнату. – Мы с вами усядемся на краешек постели, а капитан – к столу, чтоб ему было удобнее писать.

Так и размещаемся: я на табурете у стола, они вдвоем напротив меня. Глаза прокурора не без ехидства вопрошают: «Неплохая мы с ней пара, а?» Зрелище действительно карикатурное.

Я достаю из кармана записную книжку, шариковую ручку. На стене напротив меня висят фотографии популярных киноактеров, приобретенные, несомненно, в киоске за углом. А меж ними, посредине, – фотография самой Лукреции Будеску.

«Что-то мне тут не по себе…» – мелькает у меня в голове, покуда я готовлюсь приступить к делу. Я и сам не понимаю, что со мной. Обычно, когда я кого-либо допрашиваю или даже просто так беседую, я помимо воли не отвожу взгляда от глаз собеседника. На этот же раз мой рефлекс не срабатывает, будто какое-то стеснение мешает мне быть самим собой.

Прокурор достал из своего портфеля какую-то папку с бумагами и, прежде чем углубиться в нее, ждет, чтоб я задал первый вопрос.

– Хорошо ли вы знали Кристиана Лукача?

– Кристинела? – переспрашивает меня быстро Лукреция Будеску и, назвав покойного уменьшительным именем, снисходительно улыбается. – Еще бы, я его знала очень даже хорошо… Он был такой спокойный, вежливый, работящий… Разве вы не видали, как он отделал свой чердак? И все собственными руками.

– Когда он это сделал?

– Как только переехал в Бухарест и дядя его родной, Милуцэ Паскару, чей раньше весь дом был, отдал ему этот чердак под жилье.

– До него кто-нибудь жил на чердаке?

– Нет… Он мне сказал – мне-то он всегда все говорил без утайки, – он сказал, «чем жить в общежитии или снимать угол у чужих людей, лучше уж на этом чердаке!..». И такой счастливый был, все смеялся… Господи боже мой, что же это за напасть такая!..

Я испугался, не разрыдается ли она. Но нет, обошлось без слез. И это меня почему-то насторожило.

– Он такой хороший был! – продолжает женщина, не ожидая моих понуканий. – II я ему тоже сильно нравилась… Не подумайте чего, он всегда очень вежливый был, почтительный, пальцем не смел до меня дотронуться! А вот дядя его, наоборот, такой нахальный… Раз мы с ним остались вдвоем, и он, представляете, полез обниматься! Но я уж поставила его на место, можете не сомневаться!

Понемножку до меня доходит, что представляет собой моя собеседница. Искоса поглядываю на прокурора – он тоже прячет усмешку в усы.

– Когда вы видели в последний раз Кристиана Лукача? – возвращаю я ее к тому, что меня интересует.

– Вчера, когда он меня попросил подняться к нему и взять несколько его рубашек постирать. Очень веселый он был человек, смешливый, ему палец покажи – он и смеется.

Говорит она совершенно логично, связно, и я догадываюсь, что, для того чтобы понять ее, мне надо забыть об этой ее нелепой косметике, о ее явной психической неуравновешенности.

– Стало быть, он был веселым парнем… – подталкиваю я ее в нужном для меня направлении. – У него собирались друзья, выпивали, танцевали?

– На его рождение или на ее, и только.

И тут я замечаю, как ее руки с тонкими, длинными пальцами, лежащие на коленях, начинают нервно перебирать юбку.

Переспрашиваю:

– Ее?.. Кого вы имеете в виду?

– Его девушку… – Говорит она это сухо, даже с раздражением. – Она на врача учится. Жила с ним, между прочим. Месяцев шесть, как они расстались.

– Шили они вместе?

– Да нет же! Она приходила к нему. Дрянь, только и знала что мучить его. Да вдобавок еще ревновала ко мне…

Гордо вскидывает голову, как бы подтверждая, что девушке Кристиана Лукача было за что ревновать его к ней.

– Как ее зовут?

– Петронела Ставру.

– А вы не интересовались, почему они расстались?

Это уже прокурор спросил. До сих пор Бериндей соблюдал полный нейтралитет. Лукреция Будеску резко повернулась к нему. Уж не знаю, что она прочла на его лице, только вдруг игриво улыбнулась:

– Интересовалась, даже спросила об этом Кристинела: «С чего это вы поссорились, вы ведь так любили друг дружку?» А он мне и говорит: «Мы не поссорились, а просто-напросто расстались».

– Он страдал из-за этого?

– Ужасно… Хорошо, я еще его подбадривала. Все говорила: «Ничего, Кристинел, вы еще помиритесь…» А вот теперь его прибрал, господь… – Женщина горестно вздыхает, крестится, а я опять отмечаю про себя с удивлением, что она даже не всплакнула.

Казалось бы, мы натолкнулись наконец на главную причину самоубийства Кристиана Лукача: несчастная любовь, неразделенное чувство, не было сил перенести расставание с любимой…

Прокурор барабанит пальцами по портфелю, лежащему у него на коленях, как бы намекая мне: «Не слишком ли мы все усложняем?»

Нет, не думаю. Лукреция Будеску обрисовала мне Лукача человеком веселым, жизнелюбивым, смешливым, то есть полной противоположностью тем, кто предрасположен к самоубийству. Правда, мне надо уяснить, в какой степени я могу довериться показаниям Лукреции Будеску – ведь нет никаких сомнений, что она психически ненормальна. Стало быть, ничего не остается, как продолжить беседу.

– А когда у него собирались гости, много приходило народу?

– Парни и девушки, его соученики. Пар пять-шесть. Бывал и его профессор, знаменитый художник, красавец сам, он ни с кем, кроме меня, не танцевал. Он и свидание мне назначал, но я не из таких…

– А были и друзья, которые приходили часто? – настаиваю я.

– Петронела, само собой. Ну и этот профессор… и разве еще его брат двоюродный, сынок Милуцэ Паскару.

Неожиданно я почему-то вспоминаю об электропроводе и ампуле. Мне приходит в голову, что было бы разумно подняться нам всем троим в мансарду Лукача и там продолжить разговор.

Мы встаем, выходим.

Прокурор идет впереди и, дойдя до последней ступеньки, объявляет мне официальным тоном, что печать на месте, п так же официально спрашивает, не хочу ли я в этом удостовериться. Я отвечаю, что всецело доверяюсь ему, как представителю закона.

Он срывает печать с двери, отпирает ее. Мы входим. В мансарде, несмотря на стеклянный фонарь в крыше и небольшое застекленное слуховое окно, царит полумрак.

– Зажечь свет? – спрашивает Лукреция Будеску.

Выключатель рядом с дверью. Щелчок – и белый искусственный свет заливает комнату. Я оглядываюсь вокруг, и меня охватывает то же ощущение, что и вчера: будто мы попали в особый мир, в странную вселенную, сотворенную талантом и фантазией Кристиана Лукача. Мансарда напоминает театральную декорацию, созданную воображением художника.

Я поглядываю сбоку на Лукрецию Будеску – ее густо накрашенное лицо тоже похоже на театральную маску, только эта маска никак не вяжется со стилем декорации.

Я прошу ее внимательно осмотреться и сказать, не исчезла ли какая-нибудь вещь из обстановки комнаты.

Глаза ее вдруг наполнились ужасом, и в них промелькнуло что-то такое, чему я не могу найти определения.

– Что могло пропасть?! – переспрашивает она шепотом.

– Не знаю. Но может быть, чего-нибудь и не хватает. Откуда мы можем знать? Вам это виднее, вы ведь не раз наводили здесь порядок.

Не знаю, поняла ли она, что мне от нее нужно. Да это и не имеет значения. Я прошу ее еще раз внимательно осмотреться вокруг. Она не сразу решается на это, и мне даже жалко ее, когда я вижу, как, преодолевая страх, она движется словно на ощупь по комнате. Я и прокурор наблюдаем за ней. И опять я отмечаю про себя ее стройное, не по возрасту молодое тело. Она движется по комнате медленно, боязливо, словно страшась, что из угла выскочит кто-нибудь ужасный и напугает ее. Вот она дошла до постели. Я вижу отсюда электропровод на полу. Лукреция Будеску останавливается, смотрит на меня через плечо – даже на расстоянии видно, как у нее дрожат губы. Она хочет что-то сказать, но волнение ей мешает. Я пытаюсь помочь ей:

– Чего-нибудь не хватает?

– Магнитофон! – шепчут ее губы, густо намазанные кроваво-красной помадой. – Магнитофон, такой маленький, с кассетами… Он их держал там, – рукой она показывает на ночной столик у изголовья постели, – кассеты, в шкафчике.

Я обмениваюсь взглядом с прокурором: «Вот и первое открытие!», подхожу к низенькому ночному столику, выкрашенному в нежно-голубой цвет. Я хотел было его открыть, но вовремя удержался: Григораш может на нем обнаружить отпечатки пальцев. Я достаю перочинный нож и, не дотрагиваясь до шкафчика руками, приоткрываю лезвием дверцу. И тут же слышу за спиной испуганный голос женщины:

– Нет их! Исчезли! Тут было полно кассет!

Я совершенно убежден, что она не обманывается. Улыбаюсь ей с благодарностью, однако моя улыбка не производит на нее никакого впечатления. Она охвачена чрезвычайным возбуждением, но в данных обстоятельствах мне это не кажется неестественным. Я бы ее отпустил, если бы не интуитивное ощущение, что в расследовании именно сейчас наступил решающий момент, которым пренебречь никак нельзя, и без ее помощи мне не обойтись.

– Кто-то украл их… – бормочет она.

– Вы полагаете? Кто бы это мог сделать? Она молча пожимает плечами.

– Когда вы убирались здесь в последний раз?

– Два дня назад.

– Магнитофон был на месте?

– Да. Мне не велено было его даже трогать… – И вдруг вскрикивает, зажимая рот ладонью.

– Что с вами?!

– Еще не хватает… – бормочет она с трудом, – на столике стояла фотография Петронелы. Большая, в рамке, которую он сам выпилил… Господи, и она пропала!

Испуганно крестится и оглядывается в ужасе вокруг, будто ждет еще какой-нибудь беды.

В наступившей тишине слышно, как она тяжело дышит. Как можно мягче прошу ее снова осмотреть весь чердак, не пропало ли еще что-либо. Она боязливо окидывает взглядом комнату. Прокурор, так и оставшийся в дверях, шепчет мне одними губами, чтоб я отпустил ее хотя бы из простой человечности… Я его понимаю, но сделать этого, к сожалению, не могу.

Лукреция Будеску движется по комнате совершенно неслышно, словно привидение. Выясняется, что все остальное на своих местах, ничего не пропало, кроме магнитофона и фотографии. Бериндей не выдерживает, подходит ко мне, с тем чтобы настоять на своем. Но я и не подумаю кончать беседу с Лукрецпей Будеску. Я беру со стола папку с эскизами Кристиана Лукача и показываю ей портрет красивой девушки, набросанный углем.

– Вы ее знаете?

– Это она! Петронела! – И Лукреция кривит губы в кислой ухмылке, выдавая свои истинные чувства к подружке Лукача.

Я закрываю папку и кладу ее точно на то же место, откуда взял. Благодарю Лукрецию и опять улыбаюсь ей. Но и сейчас она будто и не видит этой моей улыбки. Я провожаю ее к двери, но, дав ей сделать два шага, останавливаю, к неудовольствию прокурора.

– Гражданка Будеску…

– Мадемуазель Будеску, – поправляет она меня каким-то новым голосом, которого я до сих пор у нее не слышал.

– Извините меня великодушно… Мадемуазель Будеску, я хотел бы вас спросить еще вот о чем… – Она поднимает на меня невидящие, горящие все тем же внутренним напряжением глаза. – Был ли у Кристиана Лукача дома шприц?..

Она мгновенно вздрагивает и напрягается еще больше, и это замечаю не только я, но и прокурор, о чем он мне и сказал позже. Ее губы нервно подергиваются. С трудом она произносит:

– Шприц?! Какой шприц?

Мой вопрос испугал ее. Опять она зажимает рот рукой, подавляя рвущийся наружу крик.

– Он делал себе уколы?

– Какие еще уколы?

Я отмечаю про себя, что ее реакция совершенно непроизвольна. Будто в моих вопросах она слышит лишь отдельные, разрозненные слова и с трудом пытается их сложить в осмысленные фразы. Я настаиваю, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Был у него дома шприц?

Женщина вновь испуганно крестится и шепчет:

– Нет… не было… я не видела…

Я счел этот ее ответ вполне сознательным, связным и отметил его в памяти.

– Я полагаю, – вмешивается участливым тоном в наш разговор прокурор, – что нам бы следовало попросить мадемуазель Будеску спуститься к себе в комнату и подождать нас там. – Затем, поглядев с состраданием на женщину, поясняет: – Мы запишем ее показания и зайдем к ней, чтобы она их подписала.

Он боится и вовсе запугать ее лишними вопросами, берет ее под руку и ведет к двери, как истинно благовоспитанный кавалер.

Мы остаемся с ним вдвоем.

– Бедная женщина, наверное, она была искренно привязана к своему молодому соседу…

Я молчу. До поры до времени мне не хочется говорить на эту тему. Поведение Лукреции Будеску кажется мне диковинной смесью здравого ума и болезненных отклонений от нормы. Ее реакция на слово «шприц» доказывает, что при оценке ее показаний надо непременно делать поправку на эту ее психическую неуравновешенность. Сам того не замечая, я вышагиваю из одного угла мансарды в другой. Мое молчание, конечно же, интригует прокурора. Наверняка он спрашивает себя, какого рожна я затягиваю это дело и не спешу с составлением окончательного протокола, который бы и положил вполне законно всему конец.

– Повод для самоубийства стал яснее ясного: Лукач не перенес расставания с… – как ее? – с Петронелой. Вы не согласны?..

Это скорее вывод, нежели простое предположение. Видать, в прокуроре заговорила совесть, и ему стало неловко, что он впутал меня в это дело, и вот теперь он изо всех сил старается помочь мне завершить его и вернуть себе свободу. В этом смысле он мне и предлагает вариант «любовной драмы». Собственно говоря, на первый взгляд все вроде говорит в пользу этого заключения. Я даже убежден, что показания Петронелы Ставру, которые нам предстоит еще снять, лишь утвердят прокурора в этой его точке зрения. «Я разлюбила его! – объяснит нам девушка причину того, что она оставила возлюбленного. – Я не хотела больше лгать. Рано или поздно я должна была сказать ему правду…»

Я резко оборачиваюсь к прокурору.

– Многоуважаемый коллега, я бы с радостью согласился с вашим умозаключением, – говорю я тоном адвоката, взывающего к совести присяжных, – но позвольте испросить у вас совета, как мне объяснить в ходе расследования а) наличие ампулы с морфием, б) исчезновение магнитофона, в) исчезновение фотографии.

Он подыгрывает мне в том же тоне:

– Вы предали забвению четвертый пункт – «г»: вам предстоит еще объяснить, почему прокуратура настояла на участии следственных оргапов министерства внутренних дел? На каком основании? А ведь эта идея принадлежит мне, не так ли? – Игра в судебные прения его забавляет. Прямо-таки дьявольская усмешка появляется на его губах, он едва удерживает желание весело рассмеяться. – Ладно, капитал, чего вчера мы еще не знали, сегодня стало яснее ясного. Все детали говорят в пользу одного и того же варианта: самоубийство.

Мне бы, казалось, броситься к нему, обнять, заплясать от счастья, крикнуть во всеуслышание: «Значит, вы берете это дело назад? Значит, я свободен?» Но я молчу. Я-то не первый год его знаю, прокурора, я-то догадываюсь, куда он клонит.

– Ампула с морфием, – пускается он в размышления, флегматично покуривая свою сигарету, – и была средством, облегчившим Кристиану Лукачу реализацию своего решения, к которому он все более и более склонялся.

Прокурор считает своей обязанностью подталкивать ход моих собственных размышлений в нужном ему направлении. Отсюда и его тактика – почти насильно внушать мне определенные выводы. Сколько я помню его – а мы знакомы уже не один год, – он всегда строит из себя мэтра, строго пестующего своих воспитанников. Но я так просто не даюсь в руки:

– А с помощью чего он сделал себе укол?

– Или, вернее, кто ему его сделал!..

– Можно и так, если хотите.

– Так ли это важно, кто именно ему сделал укол?

– Черт побери! Еще бы! В случае самоубийства вы, как прокурор, ищете прощальное письмо, которое бы все объяснило. В случае же, если мы имеем дело с преступлением, я, как криминалист, ищу оружие, которым воспользовался преступник.

– Допустим. Вот вам мой ответ: он прибег к услугам какого-нибудь приятеля или приятельницы, – пытается переубедить меня прокурор.

– Приятель или приятельница, кто бы это ни был, – с какой бы стати им согласиться ввести близкому человеку смертельную дозу снотворного?!

Бериндей не отступает:

– Может быть, Лукач убедил их каким-нибудь серьезным аргументом. Студенты вообще готовы помочь друг другу в чем бы то ни было…

– Даже впрыснуть яд? – настаиваю я.

– Каким-то образом он уговорил этого предполагаемого друга…

– …или подругу…

– …либо же тот сделал это по неведению. Самоубийцы парод удивительно коварный. Предположим, что наш самоубийца сказал этому самому другу, что хочет испытать действие наркотика, попробовать на себе, что это такое, – ведь сейчас все вокруг толкуют об этом, – хотя на самом деле преследовал совсем иную цель: облегчить себе задуманное.

Кажется, он перечислил все возможные мотивы, неоспоримо подтверждающие гипотезу о самоубийстве. Даже если предположить, что я с ним соглашусь и дело будет возвращено обратно в прокуратуру, все равно останется проблема, которую мне неизбежно придется решить: каким образом добыл Кристиан Лукач ампулу с морфием? Вот почему я не уклоняюсь от спора с прокурором.

– Стало быть, наркотик ему ввел кто-то другой?

– В противном случае мы нашли бы шприц, как нашли ампулу. Самый факт, что тот, кто сделал ему укол, забрал отсюда шприц, но забыл захватить ампулу, говорит о том, что он не догадывался об истинной цели Лукача. Разглагольствования прокурора начинают меня все более и более раздражать… Если он и без посторонней помощи зашел так далеко, какого рожна ему еще и я нужен?! Еще вчера вечером он мог бы при содействии молоденького офицерика из районного отделения благополучнейшим образом закрыть дело, не портя мне жизнь. На его стороне были бы все инструкции и параграфы на свете!

– И все же это неосмотрительно – оставлять ампулу на всеобщее обозрение, – настаиваю я па своей точке зрения.

– Я повторяю: не подозревая о настоящей цели Кристиана Лукача, его предполагаемый друг решил, что тот проснется и сам наведет порядок у себя в комнате.

Что-то удерживает меня на этом чердаке. Что-то настойчивое, неизъяснимое не дает мне уйти. Надо понять, разгадать, что это такое со мной… Бериндей не спускает с меня глаз. Я спрашиваю его напрямик:

– Вы заметили, как среагировала Лукреция Будеску, когда я спросил ее о шприце?

– Да. Но не придавайте слишком большого значения ее реакциям. Прибавьте к психической неуравновешенности пятидесятидвухлетней старой девы еще и шок, перенесенный ею, когда она обнаружила смерть Кристинела.

Что ж, логичный ответ, ничего не скажешь. Задаю ему следующий вопрос:

– Как мы объясним в таком случае пункт «б» – исчезновение кассетного магнитофона?

– И самих кассет, – с готовностью уточняет мой собеседник.

Он не случайно акцентирует внимание на кассетах, потому что их исчезновение подтверждает его предположение, будто покойник одолжил магнитофон вместе с кассетами тому же человеку, кто сделал ему укол морфия.

– А провод? Одолжил магнитофон с кассетами, а провод от магнитофона не дал?

– Очень просто – тому, кому он отдал магнитофон, провод был не нужен. Вероятно, у него у самого имелся дома такой провод.

Я и тут не оспариваю прокурора. Просто я сейчас вроде счетно-вычислительного устройства, которое для начала заглатывает без разбора все данные, все точки зрения, всю информацию… Я их заглатываю, накапливаю, чтобы потом, когда придет время, все переработать, переварить, выдать окончательный ответ.

– А исчезновение фотографии как вы объясняете?

– Пункт «в»?.. Очень просто, возвратил ее своей девушке. Вполне объяснимый поступок нашего субъекта, – ораторствует прокурор со все возрастающим красноречием. – Вы были когда-нибудь влюблены? Расставались когда-нибудь с любимой девушкой? Вспомните – в юности этот факт вырастает до размеров катастрофы. «Верни мне мои письма! – требует она. – И фотографии тоже!»

Что ж, немалый жизненный опыт у моего коллеги по расследованию…

Мне приходится волей-неволей тоже несколько драматизировать свою позицию:

– А знаете ли вы, милостивый государь, откуда я был похищен вчера и доставлен сюда? Знаете ли вы, что из-за этой истории моя собственная девушка готова тоже вернуть мне мои письма и фотографии! Возьмите у меня это дело! Мое будущее семейное счастье – в ваших руках!

Но он лишь снисходительно улыбается во весь рот и ищет, где бы погасить докуренную сигарету. В конце концов героически гасит ее пальцами, а окурок заворачивает в бумажку. На месте происшествия ничего постороннего оставлять нельзя.

– Мне очень жаль, капитан, – разводит он, посмеиваясь, руками. – Мне вовсе не безразлично ваше семейное счастье, но я не могу затребовать обратно это дело. Увы, нам придется вместе составить протокол, дополнить показания Лукреции Будеску, опа их подпишет, и до окончательного выяснения всех обстоятельств дело останется у вас…

Но мое раздражение уже улеглось, теперь и мне хочется поскорее уйти с этого чердака и приняться за дело.

– А вас не интересует, почему именно я не хочу затребовать обратно это дело? – спрашивает меня в упор Бериндей. Наша беседа ему пришлась, видимо, по вкусу. – По трем мотивам, – говорит он почти торжественно, – а) наличие ампулы с морфием; б) исчезновение магнитофона; в) исчезновение фотографии… – и громко хохочет.

Что ж, посмеюсь и я, хоть мне вовсе не до смеха.

– Не собираетесь ли вы засесть за полицейский роман в духе Агаты Кристи? – подтруниваю я над ним в свою очередь.

– Почему именно в духе Кристи? – оскорбляется прокурор.

– Вы используете одни и те же факты для доказательства противоположных истин. Но в манере Агаты Кристи есть один порок. Стоит прочесть две-три ее книги, и ты уже догадываешься, как будут вести себя герои в следующей.

Не знаю отчего, но во мне вдруг возникает неодолимое желание вновь посмотреть на портрет возлюбленной Кристиана Лукача. Я подхожу к столу, на котором лежит папка с рисунками, и открываю ее как раз на портрете Петронелы. Любуясь ее лицом, я задаю самому себе вопрос: «Он рисовал ее по памяти, или же модель была у него перед глазами?..» На этот раз я замечаю в углу рисунка едва различимую подпись художника и дату, когда он сделал его: 23 октября. Любопытно! Всего за четыре дня до трагической развязки!

Прокурор, глядя на портрет из-за моего плеча, не удерживается:

– До чего же хороша!

– Может быть, модель на самом дело вовсе не так красива… Глаза влюбленного имеют обыкновение видеть действительность сильно приукрашенной…

– Не знаю, я в этом не судья… – признается прокурор. – Вам еще предстоит беседовать с ней, вот вы и сможете убедиться сами.

Неожиданно тишину, царящую вокруг, нарушает какой-то шум. Я резко оборачиваюсь к двери – она закрыта. Бериндей хочет что-то сказать, но я останавливаю его жестом.

У меня такое впечатление, что кто-то подкрался к двери.

– Вы ничего не слышали? – спрашиваю я прокурора шепотом и, не дожидаясь его ответа, в два прыжка бросаюсь к двери, распахиваю ее, выскакиваю на лестницу. Я не ошибся: слышно, как кто-то сбегает по ней. Я кидаюсь за ним, ничуть не сомневаясь, что это тот же человек, который подходил только что к двери мансарды. На лестнице никого нет. Я сбегаю во двор, выглядываю на улицу – никого… Ничего подозрительного. Неужто мне все это померещилось? Я стою некоторое время у ворот, затем возвращаюсь обратно. Что подумает теперь обо мне прокурор? Что мне уже чудятся привидения? Но я нахожу его спокойно покуривающим, все еще рассматривающим портрет Петронелы Ставру.

– Вы ничего не слышали?

– Я несколько туговат на ухо, так что мог ничего и не услышать, – пожимает плечами прокурор.

Хоть не смеется надо мной, и на том спасибо..

– Пошли, – торопит он. – Пора.

Я завязываю папку с рисунками и бережно кладу ее на место.

– Да… – соглашаюсь я. – Идемте. Надеюсь, что доктор Патрике завершил свои труды. Экспертиза и решит, закрываем мы дело или нет.

Он согласно кивает. Бегая вниз и вверх по этой крутой лестнице, я здорово запыхался. Неужто обманул меня мой слух? А почему бы, собственно, и нет? Почему это я не могу ошибиться?..

Мы выходим. Прокурор, зажав сигарету в уголке губ, собирается вновь опечатывать дверь. И тут я вспоминаю об уборной на лестничной площадке, несколькими ступеньками ниже. Я подхожу к двери, берусь за ручку, но изнутри слышится женский голос:

– Занято! Не ломитесь!

Прокурор Бериндей успел опечатать мансарду. Мы спускаемся, и, когда у двери комнаты Лукреции Будеску я хочу остановиться, прокурор решительно берет меня под руку:

– Оставьте ее в покое, пусть бедняжка придет в себя. Идемте сейчас к нам, в прокуратуру.

Мне, собственно говоря, нечего ему возразить. Идти, так идти. На нижней площадке лестницы я замечаю еще один клозет, но только уже в прокуратуре мне приходит в голову простейшая догадка: а не там ли, в уборной, спрятался тот, за кем я гнался по лестнице? Увидев мое огорченное лицо, прокурор любопытствует:

– Чем это вы огорчены, уважаемый?..

Я не отвечаю ему. Незачем ему знать все мои мысли.