Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 39 страниц)

– Будьте добры, вспомните, пожалуйста: ваш отец настаивал на том, чтобы вы не разглашали то, что узнали о смерти Анны Драги?

– Да, товарищ офицер, он велел молчать, сказал, что иначе мне несдобровать, ведь не признают же они правоту дочери бывшего заключенного, не осудят Корбея, который большой человек в кооперативе.

– Спасибо за все, что вы мне сообщили, – сказал Дед и, услышав издалека мотор «бьюика», встал. Юстина проводила его до калитки.

– Товарищ офицер, вы думаете, таки Корбей ее убил?

– А вы что думаете? – спросил ее в свою очередь Дед.

– Товарищ офицер, что он снасильничал, в это я верю, но… но… что я скажу? Бешеного мужика хоть вяжи! Но меня-то вы не накажете, я ведь…

Дед не ответил. По его знаку Панаитеску остановил машину, и из нее вышли судебный врач и прокурор, как они представились, и еще один человек средних лет, который вместо того, чтобы представиться, сразу же взял Деда за локоть и отвел в сторону.

– Спасибо вам, товарищ майор, за огромную помощь, которую вы нам оказали. Поразительно, что такой надежный человек, как председатель Урдэряну, мог на такое пойти. Конечно, и на нас лежит ответственность, мы вовремя не проконтролировали, не были требовательными, нам недоставало вашей интуиции, но, товарищ майор, не у всех есть опыт подобного рода и такая наблюдательность. Кстати, речь действительно идет о преступлении? – спросил незнакомец, а Дед вместо ответа задал ему вопрос:

– Вы приехали в село из-за истории с землей?

– Да, сегодня после обеда мы созовем общее собрание, чтобы все поставить на свои места.

– Собрание-то собранием… А человек убит.

– Это разные вещи. Моя задача – заниматься землей, ваша – преступником, если действительно речь идет об этом. Я желаю вам успеха, – сказал незнакомец и, не протянув руки Деду, удалился, помахивая портфелем.

– Кто этот друг, Панаитеску? – спросил Дед, указывая на человека, направившегося широким шагом к правлению кооператива.

– Он спустил баллон километрах в двадцати отсюда, попросил нас подвезти его. Я быстро сориентировался, решил, что негоже ему отказывать. Всю дорогу он молчал, так что я понятия не имею, кто он, как он понятия не имел, кто мы. Или он прикинулся дурачком, потому что в машине говорилось только об Анне Драге.

– Дед, я счастлив с тобой познакомиться, – обратился прокурор к майору. – Медицинская экспертиза ввела нас в заблуждение. В данном случае преступник налицо, – сказал прокурор, показывая на молодого врача, который был явно не в своей тарелке.

– Нет, товарищ прокурор, я бы не сказал, что в экспертизе были пробелы… Меня озадачила, однако, одна деталь. Озадачила, как только я увидел в Бухаресте фотографию. Хочу проверить, в какой мере верны мои предположения.

Дед вынул из портфеля фотографию Анны Драги, сделанную в тот день, когда воды Муреша выбросили труп на берег. Сфотографирован он был со спины, на теле девушки было видно много отметин, и Дед поднес палец к одной из них.

– Вот это меня интересует, – сказал он.

– Царапины от коряг, – сказал врач, и лицо его осветилось, когда он понял, что, в сущности, речь шла просто об одной детали, а не об ошибке в экспертизе, как он боялся.

– Пошли, товарищи, – сказал Дед и, увидев старшину и сержанта, спускающихся по улице, сделал им знак идти с ними.

– Дорогой коллега, поезжай один вперед, все равно мы все не поместимся, – сказал Дед, и шофер, счастливый, что не надо нагружать машину шестью пассажирами, сел поспешно за руль и сорвался с места со скоростью по крайней мере пятнадцать километров в час.

– Я послал за могильщиками, товарищ майор, поэтому зашел на пост, – сказал подошедший Амарией.

Прокурор и врач громко обсуждали случаи с утопленниками в Муреше, каждое лето в реке кто-нибудь погибал, утверждали они, и эксперты обязаны были приезжать, исследовать, а порой и производить вскрытие в весьма и весьма неподходящих условиях.

– Все данные и в этом случае свидетельствовали об очередной жертве реки, – сказал молодой врач довольно уверенно. – Не было мотива думать иначе, а без мотива, вы действительно думаете, что он был? – спросил врач, поправляя растрепавшиеся от ветра волосы над широким белым лбом.

– Один-единственный, доктор: правда!

– Правда… – повторил врач. Это слишком широкое понятие его не убеждало. Без конкретного истолкования оно не могло быть признано побудительным мотивом к действию.

По громкоговорителю, установленному на одном из телеграфных столбов, голос диктора сообщал спокойно и строго об общем собрании, на которое приглашались все члены кооператива. На повестке дня – проблемы производства, добавил диктор, потом шмыгнул носом в микрофон – звук был похож на приглушенный всхлип трубы. Через несколько секунд зазвучала народная музыка, но заигранная, вероятно, пластинка возвращала иглу на одну и ту же борозду, и бесконечно повторялись, как молитва, одни и те же хрипловатые слова:

 
На просторе праздничных полей
Больше лошадиных сил, чем лошадей…
 

Дойдя до кладбища, Амарией выставил у ворот дежурным сержанта, пришедшего с ними. Он не желал, чтобы их беспокоили возможные любопытные, хотя это было маловероятно, люди спешили на объявленное собрание, которое для них было важнее вскрытия могилы. Пришли могильщики, два брата, они всегда работали вместе, один с киркой, другой с лопатой. Один из них, прежде чем взяться за лопату, достал из сумки старенькую скрипку и сыграл несколько аккордов. Так он обычно делал на похоронах, чтобы люди прослезились. Потому-то он и сейчас посчитал нужным сыграть…

Потом оба брата принялись за работу.

Вскоре показался гроб из елового дерева, окрашенный в желтый цвет. В тот месяц совсем не было дождей, и дерево было чистое, будто Анну Драгу похоронили только вчера. Братья вытащили гроб на веревках. Закончив работу, могильщики отошли в сторону и остановились в нескольких шагах. На лице более молодого, который играл на скрипке, ясно был виден испуг. Он повидал немало на своем веку: был парикмахером в деревне, играл на свадьбах и крестинах, провожал людей до места их вечного упокоения, но в первый раз тревожил могилу покойника. Он чувствовал страх и в то же время недоумевал. Неужели ответственные товарищи специально ради этого приехали из города? И он опять взялся за скрипку, заиграв грустную песню, и смычок, направляемый дрожащей рукой, придавал мелодии нечто щемящее. Растроганный тем, что игра получилась такой прочувствованной, он сам прослезился.

Амарией сжал губы, и, как ни пытался сдержаться, это ему не удавалось. Дед, поняв его состояние, послал его в дом к учителю принести портфель, где он держал специальную аппаратуру, с которой никогда не расставался в командировках.

Амарией подчинился с признательностью.

Крышка гроба, пригнанная мастером так, что и гвозди не понадобились, была снята. Анна Драга лежала, завернутая в саван. Никто не надел на нее платье – скорее всего, из-за вывернутых за спину рук, в таком виде они застыли.

– Вскрытие я делал в сарае, – извинился врач за грубо наложенные швы, увидев недовольную мину Деда. Он привык к работе Гогу Помишора, своего друга из «Скорой помощи», который обычно производил вскрытия. После его работы покойники были красивы, иногда даже красивее, чем в жизни, а у Анны Драги даже лицо не было отмыто… Труп повернули спиной, и Дед внимательно исследовал при помощи лупы следы, которые он изучал на фотографии, особенно три вертикальных следа, три глубокие царапины, почти параллельные, одна лишь была потолще. Дед осмотрел затылок девушки, здесь следов было побольше, глубоких следов от ударов о коряги или камни, как было записано в протоколе судебного врача, убежденного и сейчас в том, что он не мог ошибиться. Раны теперь казались меньше и чище, чем на фотографии, обезвоженное тело сжало их, изменило форму. Дед исследовал с максимальным вниманием только одну из них, у шейных позвонков. Судебный врач, вооруженный фотоаппаратом, снял еще раз эти зоны, чтобы подвергнуть их повторному исследованию. Он, можно сказать, не был тщеславным, хотя, конечно, было бы приятно, если бы подтвердились его выводы, но в то же время ему льстила работа с таким человеком, как майор, чей опыт, огромный опыт, мог быть ему полезен.

– Спасибо, – сказал Дед, и, когда вернувшийся Амарией подошел к могиле, Дед прикрыл спину девушки, оставив для обзора, как делает хирург, лишь то место, которое нужно было исследовать более тщательно. Дед вынул из потертого кожаного портфеля специальный аппарат, потом смазал кровоподтеки какой-то жидкостью. Они реагировали на жидкость по-разному: везде кожа вспухла, а в одном месте – нет. Доктор, поняв, что он ошибся в своих выводах, побледнел.

– Я закончил, – сказал Дед и попросил медика сфотографировать еще раз то место, которое его особенно интересовало.

26

Все собрались в кабинете начальника сельской милиции. Туда же привели и Корбея. Он вошел спокойно, скрывая страх под улыбкой, которая была похожа скорее на удивление, что его не оставили на собрании сейчас, когда решалась судьба кооператива.

– Положи правую руку на стол, гражданин Корбей, – сказал Дед повелительно, и Корбей, поняв, зачем его вызвали, рассмеялся. Он вынул руку из кармана пиджака и, прежде чем положить ее туда, куда ему сказали, сам на нее посмотрел, не понимая смысла проверки, которой подвергался. Он вытянул руку на столе, добавив:

– Люди будут плохо говорить про нас, товарищ майор.

Тяжелая рука с изуродованным указательным пальцем лежала на столе, и прокурор и судебный врач сразу поняли, зачем Деду понадобилось вскрытие могилы Анны Драги. Они долго смотрели на большую, обожженную солнцем руку, на целые пальцы с черными от земли ногтями (он был на уборке картофеля) и на искалеченный палец, без подушечки и без ногтя.

– Как все случилось, гражданин Корбей? – спросил Дед спокойно.

– То есть что случилось? – спросил в свою очередь Корбей.

– Тогда, на холме, что произошло? Что ты натворил с Анной Драгой?..

Корбей сделал было жест, после которого обычно следовал его грубый смех, но, когда глянул по очереди на собравшихся, смех застрял у него в горле, а кадык подскочил к подбородку, будто выпущенный из пращи. Губы у него посинели, он сглотнул слюну.

– Не я ее убил, клянусь…

– Я не спросил тебя, убил ты ее или нет, я спросил, что случилось на вершине холма! Может быть, ты хочешь, чтобы я тебе это рассказал?

– Что с тобой, Корбей? Не понимаешь, что тебя обвиняют в преступлении? – начал прокурор и сразу же понял по тому, как поглядел на него Амарией, что его слова прозвучали не вовремя.

Послышалось металлическое позвякивание, и, когда Корбей увидел входящего в дверь старшего сержанта с наручниками, его самоуверенность как ветром сдуло. Старший сержант, поняв, что его появление с наручниками может быть истолковано присутствующими как средство запугивания, положил наручники в шкаф.

– Товарищ майор, напрасно вы пытаетесь поймать меня па том, чего я не делал, я… я… лишнего на себя не приму!

– Я тебя не спрашиваю, чего ты не делал, я спрашиваю, что ты делал, Корбей! – В тоне Деда появились металлические нотки. Дед вынул из досье увеличенную фотографию той части на спине Анны Драги, которая особенно интересовала его, а так как Корбей продолжал стоять, как школьник, с вытянутой на столе рукой, Дед положил фотографию возле его руки, и при виде полос, которые точно совпадали с положением его пальцев, он отдернул руку, будто обжегшись. Он посмотрел на собственные пальцы как на нечто враждебное, предательское.

– Тебе неоткуда знать, Корбей, что тебя видели, когда ты свернул с дороги и направлялся к месту, где находилась Анна Драга. Были свидетели и при сцене, которая произошла между вами. Свидетели есть, это твои односельчане, они готовы в любое время дать показания.

– Она сама не возражала, и ей понравилось, – сказал Корбей, рывком сбрасывая пиджак и рванув рубаху у шеи, чтобы показать плечи, на которых и сейчас были видны следы зубов. – Сначала боролась, а потом обняла меня и стала допытываться, что и как с землей. И я сказал, и после того, как сказал…

– То есть ты изнасиловал ее! – вмешался прокурор, но от взгляда Деда у него пропала охота вмешиваться, тем более что он как прокурор при первом расследовании сделал совершенно иные выводы относительно смерти девушки.

– Товарищ майор, если мы дошли до того, что человек должен оголиться на людях, будь по-вашему, тут не до стыда. Да, я свернул тогда с дороги, когда увидел ее. Она была одета… только одета не была, у нее был клочок материи спереди и сзади, и ничего больше, то есть была почти в чем мать родила, если у нее, конечно, когда-нибудь была мать. У меня перед глазами почернело, тем более что я не первый раз видел ее такой. Я руку суну в огонь, товарищ майор, что теперь вы держите меня здесь как врага, а она видела, как я шел в соседнее село, видела, да… и недели две назад, когда я пошел туда за фуражом, она меня видела, и я ее видел там же, на холме, возвращаясь, такой же голой. Я не подошел к ней первый раз, я закусил губы и прошел мимо, а вечером, когда встретил ее в селе, сказал, что если увижу ее еще раз в таком бесстыдном виде, то мимо не пройду… Я сказал и про жену Крэчуна, которая тоже так ходила, и чем это кончилось. Только старик мог подучить ее, что и как, только он сказал, чтобы она так вот взяла меня на крючок и узнала от меня, чего не могла узнать от других. Старик Крэчун, мой враг… Время было под вечер, товарищ майор, кому в голову придет загорать, когда солнце садится? Почему она тогда лежала, если не для того, чтобы раззадорить во мне всех чертей?! Я свернул с дороги и, пока шел к ней, думал – не накличу ли на себя бед? Увидав меня, она толком и не закричала, как кричит женщина, которой страшно, а лишь запищала и побежала на холм. Но бежала так, словно звала за собой, не так бежит человек, который боится и хочет спастись. Теперь я вам могу это сказать, я все обдумал, а тогда я только чувствовал то, что говорю сейчас. Там я догнал её и, как был дурной, хотел поймать ее, но не смог, ухватил только за резинку на плавках, резинка оборвалась, а она упала. Только когда она упала и посмотрела на меня, я понял, что не надо бы… товарищ майор, но я мужчина и не владел собой. А она, как я вам сказал, совсем другого хотела от меня, я же был такой потерянный тогда, что, как дурак, все ей сказал… Потом встал, плюнул и пошел своей дорогой, чертыхаясь из-за отметин, которые она на мне оставила, зубы ее резали, как ножом… Я не убивал ее, товарищ майор, честное слово, не убивал и не бросал ее в реку, лучше бы бросил, тогда бы знал, за что страдаю, да и не насиловал я ее, если б насиловал, не пришлось бы про землю рассказывать…

– Товарищ сержант, отведи его в соседнюю комнату, – сказал Дед.

Корбея увели. Врач, прокурор и Амарией смотрели, окаменев, на Деда.

– Ясно, он ее убил, товарищ майор, сейчас я в этом не сомневаюсь, – сказал врач, – тем более что и рана на затылке…

Дед не откликнулся. Он встал и сделал знак остальным следовать за ним.

Они торопливо спустились по дороге, которая вела к погребу Крэчуна. По мере того как они приближались к погребу, приспособленному Крэчуном под жилье, все отчетливее слышался женский плач. Амарией распахнул дверь, и майор увидел Юстину, повалившуюся на кровать, где лежал ее отец. Живот Крэчуна был невероятно вздут, и поначалу Дед даже не поверил: вся земляная постройка с садом и глиняными могилами была, по-видимому, съедена человеком, лежащим на постели. Крэчун открыл на миг глаза, смерил туманным взглядом собравшихся возле него и успел сказать:

– Корбей ее убил, я видел… – Голова его приподнялась с подушки, рот раскрылся неестественно широко, и во рту Дед увидел клейкую землю. Потом голова упала на подушку, и Крэчун застыл с открытыми глазами и разинутым ртом.

Дед посмотрел в угол погреба и увидел то, что искал, – это был инструмент, который он заметил в первый раз и который был нарисован отцом Пантелие в руке святого Георгия.

Дед сделал знак, и врач приложил ухо к неестественно вздутой груди Крэчуна. Врач покачал головой, и Дед, поглядев еще раз на лежащего на кровати человека, попросил Юстину накрыть усопшего…

– Товарищ майор, я ничего не понимаю, – сказал молодой врач, шагая рядом с Дедом и еще не придя в себя от всего, что видел.

– Сейчас поймете, доктор. – Дед в сопровождении троих поднялся на холм, на то место, где он впервые увидел Крэчуна. Холм сверкал в лучах солнца, и пшеница за последние несколько дней заметно налилась.

– Нагнись-ка, доктор, так, присядь на корточки и вот этим инструментом рой землю. Это яма, откуда Крэчун обычно таскал домой землю. Веди себя, пожалуйста, естественно, так, как если бы ты занимался этим всерьез.

Дед пересек вершни у холма и достиг места, куда Морару привел его в день приезда в село. Дед опустился на землю и крикнул:

– Ты меня видишь, доктор?..

– Нет, в этом положении не вижу.

Дед встал.

– А сейчас видишь?

– Только макушку.

– Это видел и Крэчун, когда Корбей появился на холме, хотя, может, и этого не видел, зато все слышал и, вероятно, поднялся на ноги, чтобы лучше видеть. Корбей был его смертельным врагом. Крэчун слышал и то, что рассказал бригадир девушке про землю, про излишек земли.

Тогда, может быть, в тот миг глубокая ненависть породила в нем безумную мысль убить ее, чтобы свалить вину на Корбея и в этом смысле уничтожить и его и других. Он приблизился к ней. Вероятно, Анна Драга лежала с закрытыми глазами. Почувствовав чье-то присутствие, она вскочила, и он ударил ее тем предметом, который сейчас находится в руке доктора, – скребком, которым обычно чистят лемех плуга. Удар, нанесенный в области затылка, не был смертельным, но он оглушил Анну, а потом Крэчун столкнул ее в реку. Несмотря на все полученные во время падения удары, девушка еще была жива. Здесь, внизу, довольно значительная глубина. Два дня Анна Драга лежала на дне этой ямы, потом ее снесло вниз, где труп всплыл на поверхность. Доктора ввела в заблуждение вода, обнаруженная в легких девушки. Вероятно, прежде чем утонуть, Анна Драга несколько раз вдохнула.

– Хорошо, товарищ майор, но есть еще одна неясность…

– Их много, товарищ прокурор, но это естественно для вас, потому что вы не в курсе всех данных, но по дороге я вам ихсообщу. А сейчас надо, выполнить одну маленькую формальность.

Дед остановился перед домом учителя. Апостол Морару подметал двор и упорно поглядывал на калитку.

– Товарищ учитель, возьмите это письмо, оно принадлежит вам. Обычно грамотные люди подписываются, когда им есть что сказать, а вы, я вижу, предпочитаете остаться анонимным.

Учитель изменился в лице, увидя письмо, которое Дед держал в руке.

– В тот вечер, когда совершилось преступление, Крэчун приходил к вам, так ведь, товарищ учитель?

– Приходил, действительно, но о чем…

– Приходил, – продолжал Дед, – и сказал, что видел, как Корбей изнасиловал и убил Анну Драгу, объяснив и причины, из-за которых якобы Корбей лишил ее жизни. Девушка обнаружила излишек земли, и Корбей решил устранить ее. Это правда? Учитель опустил голову.

– Крэчун объяснил вам, почему именно он не может свидетельствовать. Люди бы сказали, что он клевещет из ненависти. Приехал врач и констатировал, что Анна Драга просто-напросто утонула. Тогда вы написали нам это письмо, которое полковника Леонте и меня заставило задуматься, хотя оно и было анонимным. Вы из осторожности хотели, чтобы мы сами до всего докопались. Письмо вы подписали: «Группа честных граждан». Панаитеску взял у вас справочник по математике, и я нашел на полях ваши заметки. По почерку нетрудно было понять, что письмо написали вы. Вы хотели, естественно, помочь нам, послав письмо, и действительно, без него нас бы не прислали сюда, но я бы предпочел, чтобы вы его подписали, товарищ учитель.

Машина гудела на улице.

Дед сел в «бьюик» рядом с прокурором и врачом.

– Амарией, – сказал он, прощаясь, – спасибо за все. Когда приедешь в Бухарест, заходи. В доме старика всегда есть хорошее вино. Жаль, что я не мог сдать тебе на руки живого преступника. Он сам поспешил землей подавиться…

Машина тронулась. На той стороне Муреша Панаитеску вдруг остановил машину.

– Что, дорогой коллега, ты что-нибудь забыл?

– Нет, шеф, но погляди сам!

На холме по ту сторону Муреша виднелся всадник. Конь его встал на дыбы, потом рванул галопом, отбрасывая комья земли. Конь и всадник удалялись безумным гоном к широкому, залитому солнцем горизонту. Спустя несколько мгновений оба слились с его призрачной линией.