Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 39 страниц)

15

В больнице меня провели в кабинет доктора Титуса Спиридона и попросили подождать: доктор на утреннем обходе, который должен закончиться с минуты на минуту.

Эта небольшая пауза пришлась мне очень кстати – кресло глубокое, удобное, в нем волей-неволей приходишь в себя, сосредоточиваешься, вокруг полнейшая тишина, можно без помех и не торопясь обдумать все детали убийства или самоубийства Кристиана Лукача. С наибольшей достоверностью выделяются при всей своей противоречивости две стороны этого дела, достаточно, впрочем, неясного в целом. Первая – отношения между студентом и его учителем, – имеет прежде всего сугубо нравственный, этический характер. Если факты, которые сообщил следствию Тудорел Паскару, после тщательнейшей проверки подтвердятся, о них следует тут же поставить в известность соответствующие организации, прессу, ну и так далее. Размышляя теперь в тишине об этой стороне дела, я подумал, что все сказанное мне двоюродным братом жертвы как бы таит в себе некий намек: «Вот вы меня обвиняете, что я такой-сякой, родимое пятно проклятого прошлого, паразит на здоровом теле общества… что ж, я такой, какой я есть, не лучше и не хуже. Но я и не претендую на особое положение в этом обществе в отличие от одного из виднейших его членов – знаменитого художника Валериана Братеша».

«Н-да… мы еще поглядим, у кого из вас больше – у тебя или же у Братеша – рыльце в пуху, – отвечаю я ему мысленно, – он-то хоть не осмелился говорить со мной напрямик об интимной подоплеке жизни своего студента, ну и заодно о своей, само собою!»

Вторая сторона этого дела относится к собственно преступлению, жертвой которого стал Кристиан Лукач, и уж у нее-то характер сугубо уголовный. С этой точки зрения более всех меня интересует Лукреция Будеску. Исходя из всего, что уже известно следствию, Григораш предполагает, что тут действовал «преступник неопытный, но изобретательный». Лукреция Будеску более всех других подпадает под эту формулировку. Человек с нарушенной психикой иногда может доставить куда больше хлопот, чем тот, у кого опа в полном порядке. Особенно в случае, когда душевнобольной действует до определенного предела в полном соответствии с нормальной логикой. В подобных казусах отклонение от нормы проявляется лишь в маргинальных, чрезвычайных обстоятельствах, приводящих, как правило, к неизбежным трагическим последствиям.

Начальная стадия этого дела вырисовывается следующим образом: не в состоянии переносить физическую боль – я знаю из литературы, что боль при прохождении камня из почки в мочеточник иногда непереносимей, чем даже боль при родовых схватках, – Кристиан Лукач взывает о помощи к Лукреции Будеску, единственному человеку, находящемуся в тот момент в непосредственной близости. Он просит ее сделать ему укол морфия. Испытывая огромное счастье от одной мысли, что она может избавить его от страданий, Лукреция спешит оказать ему эту помощь.

Но тут в моих рассуждениях наступает провал, полная тьма: я ничего не знаю о самом механизме преступления. Мне совершенно необходимо получить консультацию специалиста-психиатра.

Мои размышления прерывает открываемая с грохотом, будто ее кто высаживает снаружи, дверь, и порог кабинета переступает маленький хиленький человечек с огромной, лысой головой на узеньких плечиках. Толстенные стекла его очков свидетельствуют к тому же о сильной близорукости.

– Это вы – из милиции?

Вопрос звучит несколько агрессивно, чтоб не сказать враждебно. Без сомнения, это он и есть – доктор Титус Спиридон. Я поднимаюсь с кресла и делаю шаг ему навстречу. Доктор беззастенчиво изучает меня сквозь окуляры. Я показываю ему свое служебное удостоверение, но он отказывается в него даже заглянуть и с тою же агрессивностью накидывается на меня:

– Это не я врезался в его машину! Я ехал по своей полосе, но этот идиот на своем «рено» даже не заметил меня! Ездят, видите ли, как слепые!

Я не могу удержаться от смеха. Пораженный моей реакцией, доктор замолкает на полуслове, предположив, видимо, что перед ним потенциальный пациент его лечебницы.

– Я не из автоинспекции, – спешу я разрядить ситуацию, – я пришел по поводу больной Лукреции Будеску, которую доставили к вам в больницу сегодняшней ночью.

Доктор хмурится, нервно поправляет сползающие с носа очки и проходит за свой стол, на ходу приглашая меня присесть.

– Я к вашим услугам. Что именно вас интересует в связи с Лукрецией Будеску?

– Как она себя чувствует? У нее вчера был, по-видимому, сильный припадок и…

– Прежде всего уточним: Лукреция Будеску – старая наша «клиентка». В настоящий момент она спит. И проспит еще несколько суток. Снотерапия. Это единственный способ вывести ее из того состояния, в каком ее к нам доставили. Вы ей приходитесь родственником?

– Нет. Я пришел к вам по служебной надобности.

– Ну да?! – недоумевает доктор.

Только сейчас я замечаю нервный тик, которым он страдает: время от времени брови у него взлетают вверх, будто хотят оседлать очки.

– Вы говорите, что она старая ваша пациентка. Стало быть, вы знаете ее давно?

– Я знаю ее уже лет тридцать, она больна с ранней юности, чуть ли не с детства. Впрочем, за последние пятнадцать лет она не обращалась к нам за помощью. Что с ней случилось?

– Сейчас я вам все объясню, думаю, что это вас заинтересует. Я рад, что мы с вами сразу перешли к существу дела. Надеюсь, что вы нам поможете прояснить довольно-таки сложный вопрос.

– Ну да?! – опять восклицает доктор. Но тут же уточняет: – Помочь-то я вам помогу, но с одним непременным условием: вы тоже должны помочь мне в смысле автоинспекции… Этот кретин, ну, который наехал на меня на своем «рено», должен получить по заслугам!

По-видимому, недавнее авто происшествие все еще не дает ему покоя. Никак не возьму в толк – в шутку или всерьез он ставит мне свои условия.

– Ладно, я вас слушаю, – не дожидаясь моего ответа, торопит доктор.

Я подробно рассказываю ему обо всем происшедшем па улице Икоаней, стараясь не пропустить ни одной детали.

– Очень, очень интересно! – заключает доктор, выходя из-за стола. Он шагает из угла в угол по кабинету, и я снова отмечаю про себя, как непомерно велика его гладкая, как бильярдный шар, голова, венчающая хрупкое, тщедушное туловище. – Интересно… – Я сделал было движение тоже встать, но он просто-таки швырнул меня обратно в кресло. – Интересно… и в полном соответствии с синдромом, которым она страдает…

– Наша просьба к вам заключается в том, чтобы вы нам помогли понять, как могла Лукреция Будеску решиться на преступление. Нам нужно научно доказанное объяснение ее поступка.

Вместо ответа он нажимает на кнопку, вмонтированную в стол.

– Прежде всего, товарищ полковник…

– Капитан, – уточняю я.

– Не играет роли. Я дам вам возможность ознакомиться с историей болезни Лукреции Будеску. После чего, если у вас будут ко мне вопросы, я на них отвечу. Согласны? – и упирается в меня своими телескопами, над которыми взлетели его черные брови, похожие на пару хищных птиц.

В дверь стучат, и в кабинет входит пожилая, полная, с пышной грудью женщина – видимо, ассистентка Спиридона. Он ей и рта не дает раскрыть:

– Катерина, детка, услада душа моей, вот этот товарищ – лейтенант из милиции…

– Доктор, вы то повышаете меня в чине, то понижаете… – протестую я.

Но доктор пропускает мимо ушей мое замечание:

– Не имеет значения. Катерина, принесите товарищу историю болезни Лукреции Будеску.

– Нашей «барышни»? – переспрашивает она.

– Вот именно, дорогуша. Товарищ ознакомится с ней здесь, в моем кабинете.

Повернувшись ко мне, он, по-видимому, хотел произвести меня в очередной чин – то ли старшины, то ли генерала, – но почему-то раздумал.

Катерина тихонько исчезает за дверью и через несколько минут возвращается с папкой, которая, по счастью для меня, оказывается не такой уж пухлой.

– Прочитайте это без спешки, – советует мне доктор. – У меня еще куча дел. Я вернусь через некоторое время.

Он подхватывает под руку свою ассистентку и уволакивает ее за собой. Я остаюсь в одиночестве. На папке каллиграфическим почерком выведены имя и фамилия пациента: «Лукреция Будеску», – год и месяц рождения. Я открываю папку. К счастью, первый же и, может быть, самый важный для меня документ, который лежит поверх остальных, отпечатан на машинке, его легко читать. Мне становится несколько не по себе, когда я узнаю из него, что первый припадок случился у Лукреции Будеску уже в возрасте шестнадцати лет, когда ее отчим – в то время ему было тридцать восемь лет – был найден мертвым при обстоятельствах, чрезвычайно, кстати, напоминающих обстоятельства смерти Кристиана Лукача. На следствии Лукреция Будеску признала себя виновной в этом преступлении.

Это случилось осенью 1940 года, и полиция того времени, вовлеченная в кровавые события фашистского режима, не придала должного значения следствию по этому делу. Лишь во время судебного разбирательства судья, видя явно болезненное состояние подсудимой, направил ее на экспертизу к психиатру. Врачи в клинике, где она проходила обследование, признали ее невменяемой, и суд вынес решение о помещении ее в специальную лечебницу, где она и провела несколько лет под наблюдением медиков и прошла соответствующий курс лечения. За это время ее состояние год от года улучшалось и наконец в 1949-м было признано врачебной комиссией вполне удовлетворительным, и она была выписана из больницы. Время от времени Лукреция Будеску по собственной, кстати говоря, воле проходила обследование в том же медицинском учреждении.

Впоследствии врачи отметили возникновение – на фоне прежде установленного синдрома – некоторых новых болезненных проявлений, признанных, однако, неопасными. На вопрос, почему она не выходит замуж, Лукреция Будеску рассказывала одну и ту же историю с незначительными отклонениями: женатые мужчины как один влюбляются в нее с первого взгляда и предлагают ей руку и сердце, но она отклоняет их домогательства, не желая быть причиной несчастья для их жен и детей.

В последний раз она была на обследовании в 1972 году, и тогда-то доктор Титус Спиридон отметил появление нового мотива в рассказе бывшей своей пациентки: на этот раз место женатых мужчин занял в нем некий студент, который, хоть у него и была девушка, его ровесница, втайне влюбился по уши в Лукрецию Будеску, и она оставила ему некоторую надежду на успех. Пообещала выйти за него замуж не ранее, чем он окончит институт. Естественно, студент был нетерпелив и настаивал, чтобы она уступила ему, не дожидаясь свадьбы, но она воспротивилась этому, желая сохранить его и свою невинность до первой брачной ночи.

Минут через двадцать в кабинет вернулся доктор Спиридон.

– Ну как, уяснили для себя что-нибудь?

Он садится за стол, уставившись на меня своими чудовищными окулярами. Меня подмывает сказать ему, что я не так глуп, как, может быть, кажусь с первого взгляда, и обычно понимаю то, что читаю. Но я сдерживаюсь.

– В тысяча девятьсот сорок девятом году медицинская комиссия выписала ее из больницы. Как вы расцениваете теперь это решение?

– Всячески приветствую, – отвечает он. – Собственно, я-то и предложил ее выписать, имея в виду диагноз и тогдашнее ее состояние. Только тесный контакт с обществом, с людьми, только труд и могли помочь завершить тот процесс, который мы начали тут, в больнице. Заметьте, с сорок девятого года и по нынешний день Лукреция Будеску сменила всего лишь три места работы. И ниоткуда ее не увольняли, она уходила по собственному желанию. Все были ею вполне довольны. Стало быть, ее возвращение в общество, к социальным отношениям, к труду прошло наилучшим образом.

– Вы считали ее когда-нибудь способной совершить преступление?

– Нет. В последние годы ее болезненное состояние объясняется тем, что она, извините, сохранила девственность до весьма почтенного возраста. Речь идет о появлении навязчивой идеи с сильно выраженной сексуальной подосновой.

– Странно, ведь Лукреция Будеску совершила в прошлом тягчайшее преступление – убийство! Каким образом вы могли прийти к выводу, что она не способна на что-либо подобное в будущем?! И вот, пожалуйста, она совершила преступление, абсолютно идентичное тому, что случилось в сороковом году!

Титус Спиридон вскакивает, будто ужаленный, с места и стучит кулаком по столу, словно я оскорбил его, усомнившись в его профессиональной безупречности.

– Вы ошибаетесь! – кричит он на меня. – Вовсе не она совершила это убийство.

Вероятно, на лице у меня отразилось такое недоумение, что доктор умолк, но сводя с меня глаз, словно столкнувшись с симптомами уже знакомого ему заболевания. Сев вновь в кресло, он продолжает спокойнее:

– Просто-напросто вы не знаете обстоятельств этого дела.

На меня нападает кашель, который один и может скрыть мою растерянность.

– Стало быть, вы утверждаете, что Лукреция Будеску не совершала никакого преступления? На чем основывается эта ваша уверенность – на научных данных или на сугубо личных домыслах?

По-моему, ему бы самому впору подлечиться, этому доктору, – он беспрестанно ерзает в своем кресле, словно готов тут же вскочить и броситься па собеседника. Брови у него взлетают к самой макушке. У меня такое чувство, что если наша беседа продлится еще сколько-нибудь, то я и сам заражусь от него этим его тиком. И, словно услышав мои мысли, он усмехается мефистофельской усмешечкой:

– Из всего вами сказанного я вправе сделать вывод, что вы убеждены, будто Лукреция Будеску совершила и это убийство на улице Икоаней. Превосходно! Ну а вы, товарищ капитан, – наконец-то называет он правильно мой чин, – вы-то на чем основываете свою уверенность – на научных данных или на сугубо личных домыслах?

Мой вопрос бумерангом отлетает от него и возвращается ко мне. Да и самый вопрос неожиданно поворачивается на 180 градусов. Я отдаю себе отчет, что, если не выложу сейчас все свои карты на стол, мне нельзя будет рассчитывать на его помощь.

В ожидании моего ответа Титус Спиридон снимает очки, тщательно протирает их носовым платком. Без очков глаза у него оказываются маленькими и вовсе не такими пронзительными.

«Какой дурак выдал этому слепцу права па вождение автомобиля?» – задаю я себе абсолютно не идущий к делу вопрос.

– Хорошо, буду говорить откровенно… Чтобы до конца быть уверенным в своем выводе, мне не хватает одного доказательства. Я должен взять у Лукреции Будеску отпечатки пальцев.

Я пытаюсь объяснить ему, что это обстоятельство может дать следствию. Он слушает меня с жадным вниманием.

– Прекрасно, полковник. Я вам помогу. Я дам вам ампулу того же размера, что и та, с морфием, – стучит он ладонью по столу. – Больная спит мертвым сном. Вы можете спокойно проводить свой эксперимент. Идемте за мной, товарищ майор!

– Капитан, – снова протестую я, но уже гораздо любезнее.

– Тем более. Не думайте, я совершенно нормален, – смеется он, – просто я хотел проверить вашу рефлекторную реакцию, избирательность вашего внимания. У вас отличная нервная система, капитан.

– Полковник! – вторю я его смеху.

– Я не менее вашего заинтересован в этом эксперименте. Его результат, я уверен, подтвердит выводы моего собственного эксперимента, который я провел над этой же больной еще в сороковом году с помощью «пентатола».

– Эксперимент с «пентатолом»?.. Насколько я знаю, теперь этот препарат получил самое широкое применение.

– Именно! Но в те времена его только испытывали в клинических условиях. Моя убежденность в том, что Лукреция Будеску не совершила того убийства, основывается как раз на этом эксперименте. Дома я храню что-то вроде стенографической записи моей беседы с Лукрецией Будеску, усыпленной с помощью «пентатола».

– Вы опасный человек! – шучу я.

– Автоинспекция, во всяком случае, придерживается именно этого мнения. Кстати, если вы замолвите за меня слово, я позволю вам воспользоваться моей стенограммой. Иначе у меня отберут права. – Вспомнив о своих отношениях с автоинспекцией, он опять выходит из себя: – Виноват этот кретин с его проклятым «рено»! Я могу рассчитывать на ваше содействие?

Не дожидаясь моего согласия, он направляется к дверям. Я следую за ним. В коридоре он берет меня под руку, как доброго приятеля:

– Я сегодня же перешлю вам эту стенограмму, но в запечатанном конверте. Обещайте мне, что вы ее прочтете только после того, как получите результаты дактилоскопической экспертизы.

Он крепко сжимает мой локоть, и у меня такое ощущение, что все это он говорит лишь для того, чтобы усыпить мою бдительность, а сам ведет меня, чтобы заточить навеки в больничных стенах.

16

Григорашу потребовалось всего тридцать минут, чтобы снять у Лукреции Будеску отпечатки пальцев и сличить их с отпечатками, оставленными на ампуле, найденной в мансарде Кристиана Лукача.

Телефон зазвонил что-то около половины первого, как раз во время очередной взбучки, которую мне задал Поварэ по поводу моего безобразного, как он считает, отношения к Лили. Я поднимаю трубку и слышу негромкий голос Григораша:

– Все ты сделал правильно, Ливиу, да только вот… Он горестно вздыхает, и эта пауза выводит меня из себя.

– Ну же, скажи наконец хоть что-нибудь!

– Спокойно, старик, спокойно… Я просто хотел тебе сообщить, что не нашел ничего общего между отпечатками пальцев Лукреции Будеску и теми, что на ампуле…

Хотя доктор Титус Спиридон и предупреждал меня о возможности именно такого результата экспертизы, я все же не в состоянии в это поверить:

– Ты уверен?!

Григораш, оскорбленный в своих лучших чувствах, ставит меня на место:

– Если ты мне не доверяешь, обратись в другую «фирму».

– Погоди, не обижайся! – пытаюсь я загладить свою бестактность. – Но ведь ты этим разрушил всю мою конструкцию…

– Ладно, тут у меня еще кое-какая работа, а потом я зайду к тебе… может, сочиним что-нибудь новенькое.

Поварэ понимает значение всего того, что сообщил мне Григораш, и не мешает мне все спокойно переварить. Так… стало быть, эксперимент был осуществлен по всем правилам, но в результате я не только не получил необходимого мне последнего, и решающего доказательства виновности Лукреции Будеску, но и все прежние мои умозаключения пошли прахом. Если бы у меня сейчас был в руках конверт со стенограммой Титуса Спиридона, я бы его тотчас же вскрыл и, может быть, успокоился. Но его у меня нет… Чтобы окончательно исключить Лукрецию Будеску из числа подозреваемых в убийстве, мне надо ответить по меньшей мере на два вопроса. Первый: как следует толковать признания, сделанные ею в состоянии бреда?.. Второй: кто оставил отпечатки своих пальцев на ампуле с морфием? Если на первый вопрос я еще надеюсь получить ответ с помощью доктора Спиридона, то, чтобы ответить на второй, мне придется все начать сначала и снова биться над бесчисленными предположениями и гипотезами.

После короткого размышления я прихожу к выводу, что не так уж страшен черт, как его малюют… Я перебираю в уме всех лиц, составляющих ближайшее окружение Кристиана Лукача, которые были в курсе не только его болезни, но и того, что во время приступов он прибегал к сильнодействующим наркотикам. Их, в общем, не много набирается. Взять хоть, к примеру, Тудорела Паскару по кличке Виски, – двоюродный брат попросил его добыть для него ампулу с морфием. Виски утверждает, что ему не удалось достать ее. Он посетил Кристиана Лукача за час или два до «самоубийства». Были ли у Паскару мотивы убивать своего двоюродного брата? И да, и нет.

Или, скажем, Петронела Ставру – особо отметим, что она учится на последнем курсе медицинского факультета. Она была возлюбленной Лукача, затем оставила его ради мужчины, который старше ее на пятнадцать лет, женат и к тому же учитель ее бывшего возлюбленного. Она узнала от Тудорела Паскару, что Кристиан пытается раздобыть морфий. Она признает, что у нее каким-то образом пропал шприц. Она отказалась явиться в милицию… Была ли у нее причина убрать со своего пути Кристиана Лукача? По-видимому, ни малейшей. Но с другой стороны, были ли у нее основания прийти на помощь Кристиану Лукачу и сделать ему инъекцию? Несомненно. Могло ли это привести к летальному исходу? Лишь при условии, если бы кто-нибудь ей помог затем создать видимость самоубийства. Кто бы мог ей в этом помочь?.. Вот мы и добрались до Валериана Братеша, третьего из числа лиц, близких к Кристиану Лукачу…

Телефонный звонок прерывает мои размышления. Трубку берет Поварэ. Я успеваю его предупредить:

– Если это Лили, я еще не приходил!

– Это шеф, – сообщает он, – требует тебя.

Я так погрузился в свои мысли, что забыл обо всех начальниках на свете. Выхватываю из рук Поварэ трубку и докладываюсь по уставу:

– Капитан Роман у телефона!

– Ливиу, немедленно явись в кабинет товарища генерала. Я и сам не знаю, в чем дело… Когда освободишься, зайди ко мне.

– Так точно, товарищ полковник!

Бросаю трубку на рычаг и на мгновение замираю, уставившись невидящим взглядом в пустоту. Поварэ спрашивает меня с беспокойством:

– Что-нибудь случилось?

– Меня требует к себе генерал…

Поварэ моментально оживляется – он даже помогает мне повязать поаккуратнее галстук.

Генерал нечасто оказывает мне честь, приглашая к себе. Он это делает лишь в тех случаях, когда ему нужно дать какое-либо особо важное задание или чтобы я ему доложил какие-нибудь дополнительные сведения в связи с делом, находящимся у меня в производстве. Еще мы встречаемся разве что на совещаниях или на общих партийных собраниях. По-видимому, и на этот раз у него для меня какое-то задание. Вероятнее всего, он собирается командировать меня куда-нибудь в глубинку, помочь зашедшим в тупик местным криминалистам.

Помощник генерала, молоденький офицер с погонами старшего лейтенанта, встречает меня дружеской улыбкой. Ждет, чтобы я спросил, зачем меня зовет начальник, но я предпочитаю не задавать лишних вопросов. В приемной слышится едва уловимый запах дорогих духов. Я принюхиваюсь и изображаю из себя Шерлока Холмса:

– Тут только что была женщина!

– Точно! – подтверждает старший лейтенант. – И прошла прямехонько туда! – кивает он на обитую кожей дверь кабинета. – Кстати, и вас там ждут не дождутся!

«Новое задание!» – успокаиваю я себя и, переступив порог, докладываю о себе по всей форме.

Справа от генерала в кресле сидит не первой молодости женщина – та самая, как я понимаю, чьи духи я учуял в приемной.

– Подойдите поближе, товарищ капитан, – велит мне генерал. Как всегда, мундир, форменная рубашка сидят на нем словно влитые. Да он и сам по себе красивый мужчина. Ему еще нет и пятидесяти, и седина па висках при смуглоте лица создает впечатление мужественности. Он профессиональный следователь. Начав в августе 1944-го с должности рядового работника министерства внутренних дел, он прошел трудный путь и стал начальником нашего управления.

Я подхожу к столу, косясь на ходу на женщину в кресле, одетую чрезвычайно элегантно, разве что, может быть, слишком броско.

– Позвольте вам представить госпожу Ставру. Ставру?! Хорошо ли я расслышал? Мое недоумение рассеивает догадка, что это мать Петронелы Ставру. Оборачиваюсь к ней, кланяюсь, называю себя.

Когда-то я прочел, уж не помню где – не то в какой-то книге, не то в газете, – что мужчина должен подождать, пока женщина первой подаст ему руку. Однако мать Петронелы и не думает этого делать. Зато она меряет меня холодным, неприязненным взглядом, который вполне ясно объясняет цель ее присутствия здесь, в кабинете моего начальника.

– Садитесь, товарищ капитан, – указывает мне генерал на стул слева от себя.

«Соломонов суд!» – мелькает у меня в голове. Сажусь. В двух шагах от меня сидит госпожа Ставру. Вероятно, ей, как и генералу, что-то около пятидесяти. Глаза у нее сильно подведены, и выражение их кажется мне одновременно и вульгарным, и высокомерным.

– Товарищ капитан, вчера вы побывали на квартире студентки Петронелы Ставру, дочери госпожи Ставру…

Тон, которым задан вопрос, подчеркнуто официален, и это меня настораживает.

– Так точно, товарищ генерал. Это посещение вызвано делом о подозрительной смерти студента Кристиана Лукача.

Генерал – на то он и генерал, и начальник, чтобы быть в курсе всего, что делается в нашем управлении, – уточняет:

– А-а, это то «двузначное» дело… – Из чего я делаю вывод, что могу не вдаваться в уже известные ему детали.

– Так точно.

– С какой целью вы посетили ее?

– Студентка Петронела Ставру на протяжении более чем двух лет состояла с покойным в интимных отношениях.

Женщина в кресле резко прерывает меня:

– Они давно расстались!

В ее коротком восклицании можно уловить много нюансов: упрек, оскорбленное достоинство, протест… На коленях у нее сумочка, которую она крепко держит обеими руками.

Я спокоен – я успел просчитать в уме ситуацию и ее возможные последствия. Очень может быть, что супруга высокопоставленного деятеля областного масштаба считает, что для нее и ее близких закон не писан. Я вспоминаю, что в разговоре со мной Петронела тоже прозрачно намекала на какие-то грозящие мне неприятности. Но по крайней мере теперь я знаю, куда она вчера исчезла на целую ночь. Кинулась к мамочке просить у нее заступничества от «беззакония».

– Да, они расстались, – отвечаю я, – это верно. Но на месте происшествия найдена коробка со шприцем. А у Петронелы Ставру, по ее собственным словам, исчез несколько дней назад из сумки шприц вместе с коробкой.

– Неправда! – прерывает меня госпожа Ставру, ударяя ладонью по своей сумочке.

Генерал лишь на короткий миг прикрыл глаза, потом открыл их опять – мы знаем за ним эту привычку сдерживать свое раздражение.

Я продолжаю как ни в чем не бывало:

– Вчера вечером я пригласил ее к нам, чтобы удостовериться, принадлежит ли ей шприц, обнаруженный в квартире Кристиана Лукача. Но она пренебрегла нашим приглашением.

– Я ей запретила это делать! – признается госпожа Ставру с какой-то даже гордостью, будто она спасла дочь бог знает от какой опасности. – Мой муж – юрист по образованию, и, когда я ему обо всем рассказала…

Да… такая за словом в карман не полезет. В разговор вступает генерал:

– Госпожа Ставру…

– Кое-где законы еще нарушаются, товарищ генерал! – не дает она ему и рта раскрыть. – Вы должны понять мое возмущение. На каждом шагу – это и мой муж говорит – сталкиваешься с злоупотреблениями. Еще хорошо, что девочка догадалась позвонить мне, и я послала за ней машину…

Мне ничего не остается, как молча слушать ее. Из ее слов получается, что не один я присягнул свято оберегать и защищать государственные законы, но и она тоже. Мне стоит немалых усилий сохранять спокойствие и не вступать с ней в полемику.

Генерал обращается ко мне, и по его тону я понимаю, что и ему не доставляет особого удовольствия беседа с госпожой Ставру:

– Товарищ капитан, как прошла ваша беседа с дочерью госпожи Ставру?

– Самым нормальным образом, – отвечаю я. Мать Петронелы вновь бросается в бои:

– Это вы называете – нормальным?! Да я… Генерал обрывает ее на полуслове сдержанным укором:

– Госпожа Ставру!..

На этот раз он, видимо, твердо решил не дать ей возможности навязать нам свой «стиль» разговора. Собственно говоря, что нужно этой провинциальной даме, которая гордо поводит головой из стороны в сторону, словно раскланиваясь перед восхищенными свидетелями ее боевой напористости?

– Госпожа Ставру, – сообщает мне генерал, – пришла с жалобой на вас.

– С жалобой?! – теряюсь я.

– Госпожа Ставру, – продолжает генерал, – именно для этого и пришла ко мне. В ее жалобе говорится, что вы… – генерал заглядывает в лежащий перед ним на столе машинописный текст, – что вы не только ворвались беззаконного основания в квартиру ее дочери, но и пытались… – понижает он голос, будто ему неловко даже произнести это вслух, – …сделали попытку покушения на ее честь.

Я не робкого десятка, не так-то просто заставить меня потерять присутствие духа. Сам генерал не раз и не два хвалил меня именно за то, что я не терялся в самых сложных обстоятельствах. Но на этот раз я совершенно смешался. Я чувствую себя как боксер в нокауте, ожидающий, чтобы арбитр, досчитав до восьми, позволил ему продолжить бой. Ни разу за всю мою работу в угрозыске я не попадал в такое нелепое и смешное положение. Как на это ответить? Как держаться? Как защитить себя?.. Но вот рефери досчитал до восьми, и мне надо подняться с пола и продолжать бой.

– Товарищ генерал, в управлении, которым вы руководите, я работаю вот уже семь с лишним лет, вы меня хорошо знаете. Я в состоянии защитить себя от обвинений, но не считаю нужным это делать. Это унизило бы мое профессиональное и гражданское достоинство. Разрешите мне уйти, – поднимаюсь я со стула.

Генерал перегибается ко мне через стол, и я вижу, как вспыхивают гневом его глаза:

– Не разрешаю! Сядьте! Я вновь опускаюсь на стул.

– Значит, вы не пытались ее даже обнять?

– Товарищ генерал!..

– Отвечайте: «да» или «нет»?

– Нет!

Жалобщица снова кидается в атаку:

– Моя дочь никогда не лжет! Она была, как я и пишу в жалобе, в одном халатике, а вы перед самым уходом хотели…

Спокойствие полностью вернулось ко мне. Я уже ничего не опасаюсь.

Генерал прерывает ее:

– Госпожа Ставру, успокойтесь!.. Мне позвонили по телефону и просили немедленно принять вас. Я вас принял, вы подали мне жалобу. Мой подчиненный решительно отвергает то, в чем вы его обвиняете, а ваша дочь не может никого привести в свидетели случившегося. Впрочем, и капитан Роман не может назвать какого-либо свидетеля в свою защиту.

Слова генерала неожиданно напоминают мне о домашних шлепанцах, стоявших под диваном Петронелы, – теперь я ни на минуту не сомневаюсь, что они принадлежали Валериану Братешу. Еще мне приходит на память то зыбкое, неясное ощущение, будто кто-то подслушивал мой разговор с Петронелой, спрятавшись в ванной или на кухне. А это значит, что, если только она решит настаивать на своей клевете, она сможет сослаться на показания свидетеля. Но сам не знаю почему, я уверен, что этот свидетель ни за что не захочет выйти из тени на свет.

– Моя дочь никогда не лжет! – тряся золотыми серьгами в ушах, защищает госпожа Ставру честь своего дитяти.

Голос генерала становится еще тверже и решительнее:

– Госпожа Ставру, мои офицеры тоже никогда не лгут.

– Значит, вы ставите под сомнение то, что я пишу в своей жалобе?!

Генерала, я это вижу, все более выводят из себя вызывающие манеры посетительницы, но от нее никуда не денешься, он обязан до конца ее выслушать. Пропустив мимо ушей последнее ее замечание, он справляется у меня:

– На какой стадии находится следствие?

– У меня есть все основания полагать, что через сутки мы сумеем его закончить.

– Каково место дочери госпожи Ставру в деле на нынешней стадии следствия?