Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 39 страниц)

Дед попросил разрешения и закурил. Ему нравилось слушать женщину, по, следя за вязью ее рассказа, он должен был признать, что далеко в своем следствии не продвинулся: он почти ничего не узнал об Анне, и по тому, как поворачивался разговор, больших надежд узнать что-нибудь путное не питал. Он был опытным человеком, но ему еще ни разу не доводилось вести расследование в деревне. Здесь люди жили по своим законам, время текло у них иначе, и было трудно побудить их отделить важное событие от незначительного. Юстина так и сыпала словами, у нее была своя логика, и Дед понял, что ему остается только одно – терпение.

– Говорят, ей нравилось ходить одной к Мурешу. Это правда, что она очень любила плавать?

Неожиданный вопрос прервал рассказ Юстины на самом интересном месте. Она запнулась, помолчала, будто припоминая, на чем остановилась, потом продолжала:

– Теперь люди многое говорят, дорогой товарищ, я вот выросла на берегу этой реки, а плавать никогда не плавала. Когда мне было лет шесть, Теодер Бена, да будет ему земля пухом, помер он год назад, окунул меня с головой в воду, да так и держал, страху я натерпелась – думала тогда, что утону… «Понимаете? Я с ней не ходила, ее там не видела, женщины у нас ходят на реку лишь коноплю замачивать, и то идут к запруде, где вода по колено.

– А она никогда не говорила, что идет купаться? Для сегодняшних девушек, то есть, я хочу сказать, для нашей молодежи, плавание – это спорт, – настаивал Дед.

– Мы виделись только вечерами, как я уже говорила, я работаю в другой бригаде, при птицах, то есть при гусях, у нас план на экспорт, спрос на перья, а вечером кому охота купаться? Она говорила мне, что идет на прогулку то с Прикопе, когда он был тут, то с какими-то девушками; у нас виноградники на берегу Муреша… Что я говорю? Там теперь фруктовые деревья, а раньше были виноградники, по люди не заботились о них, вот они и высохли. Там летом гуляет молодежь, небось, и она прогуливалась. Плавать-то она должна была уметь, иначе не утонула бы, человек, который не умеет плавать, не полезет в воду, а то у нас с Мурешом шутки плохи. Какая красивая и приличная девушка была, каждый раз, как из города приедет, привозит мне, бывало, конфет, уж очень я охотница до конфет. – Вдруг ни с того ни с сего Юстина Крэчун заплакала, на этот раз слезы потекли по ее лицу – краска от крепоновой бумаги размазалась по щекам.

Дед был растроган неожиданной реакцией женщины, хотел утешить ее, но не знал как и в конце концов, достав белоснежный носовой платок, стеснительно протянул его Юстине.

– Прошу вас, не надо, уверяю вас, мы узнаем правду про девушку, уверяю вас…

– А я плачу, потому как очень вы похожи на того жениха, про которого цыганочка мне говорила, когда в карты нагадала, и он был бы добрый и чуткий со мной, как я и мечтала про него, но не судьба, видать, не пришел он.

А то и у меня был бы теперь новый дом, детишки во дворе, и дочка заботилась бы обо мне на старости. А вообще, конечно, грех жаловаться. У нас в кооператив все вступили по доброй воле и с миром, и, хотя председатель Урдэряну не из здешних краев, он обращается с нами по-человечески, – перевела Юстина разговор, и этот резкий переход к делам кооператива, желание что-то сказать об Урдэряну показалось майору странным. Он решил уйти, оставаться не имело смысла, он был почти уверен, что Юстина будет толковать про свое, отвечая на его вопросы не так, как он хотел..

– Но буду злоупотреблять вашим временем, – сказал Дед, – тем более что у вас в разгаре уборочная страда, на сколько я знаю. Мы еще увидимся, если вы не против. И я вас прошу вспомнить те факты, которые могли бы нам помочь.

– А время у меня завсегда есть, дорогой товарищ, вы приходите, как только пожелаете, – сказала Юстина, провожая гостя до ворот и утирая кончиком шали следы слез на увядших щеках.

5

Немного отойдя от дома Юстины, Дед оглянулся. У ворот, откуда он только что вышел, собрались женщины, по видимому соседки, и Юстина, жестикулируя, что-то взахлеб им рассказывала. Дед не стал задерживаться. Он шел к дому, где их разместили, не потому, что почувствовал усталость, а скорее затем, чтобы пополнить запас сигарет, иссякший после утомительных часов езды на машине, и вдобавок из-за Урдэряну, который за обедом решил, что оказывает Деду большую честь, куря его «Мэрэшешть»… Он заглянул в пачку, там было только две сигареты.

Рассказ Юстины Крэчун не удовлетворил майора прежде всего своей фальшью – женщина усиленно старалась сообщить ему обо всем на свете, только не о том, что он котел услышать… Он не думал, что Юстину подучили, как с ним вести себя, – женщина была слишком простой для подобных игр, но, несмотря на это, он был почти убежден, что путаные дорожки, какими водила его в разговоре бывшая хозяйка Анны Драги, все же не были плодом ее импровизации. Он узнал, что Амарией беседовал с нею, Юстина сама сказала ему об этом, и он спрашивал себя, почему старшина напоминал женщине, что она должна говорить правду. Стоял ли за этими действиями представителя власти какой-то личный интерес? Верно ли, что между старшиной и Анной Драгой существовали более близкие отношения, чем казалось на первый взгляд? Если это правда, тогда Дед не понимал, почему Амарией сам не сказал о них прямо…

Когда Дед очутился возле Памятника героям, он увидел идущего навстречу пожилого человека, который еще издали приветливо улыбался ему, как старому знакомому. Морару, подходя, уже протянул Деду руку, и майор тепло пожал ее.

Апостола Морару по-прежнему называли директором школы в память прежних его заслуг. Более десяти лет назад он ушел на пенсию, но односельчане по привычке величали его директором и во всем ему оказывали уважение. Это было видно хотя бы по встречным прохожим – руки многих с почтением тянулись к головным уборам.

– Я сожалею, что вы не застали меня дома. Поссорились двое моих бывших учеников, взрослые люди, муж и жена; вот я и ходил их мирить, – сказал Морару, улыбаясь. – Многие и сейчас побаиваются меня, что правда, то правда, я был строгим учителем, в свое время загонял иных в школу ремнем, против воли родителей. Ваш коллега вернулся, он отдыхает, – добавил Морару и пригласил его жестом к дому.

– Рад познакомиться с вами, товарищ Морару, надеюсь, мы вас не очень обременим, обычно мы останавливаемся в доме милиции, но здесь…

– И мы помогали их строить, село помогает при нужде, а старшина Амарией – весьма и весьма порядочный человек, обходительный со всеми, кто не нарушает… – уточнил Морару, чтобы не было никаких сомнений.

– Товарищ Морару, я совсем не устал, и, если не возражаете, мне бы доставило большое удовольствие немного прогуляться с вами. Я люблю природу, а здесь, у вас, и воздух и пейзаж поистине целебные. Жалею, что не родился в деревне, – добавил Дед, чтобы сказать что-нибудь приятное своему собеседнику. – Близость к природе исцеляет душу, делает человека чище и в то же время закаляет. Я понимаю, почему вы всю жизнь провели здесь.

– После окончания школы, то есть более пятидесяти лет.

– Быть пастырем села полвека совсем непросто, – сказал Дед чуть смущенно, вспомнив, что произнесенные слова принадлежат одному ученому – эти слова он давным-давно вычитал в какой-то книге. – С вашего позволения, я коснусь теперь своей темы. Раз вы встретились с моим другом и сотрудником, для вас не составляет больше секрета, по какой причине мы здесь.

– Я знал об этом два дня назад, мне сказал старшина. Я и предложил разместить вас у себя; живу один, жена умерла четыре года назад, а сын – одного я удостоился иметь, – сын работает инженером в городке К. И хотя нас разделяет не очень большое расстояние, видимся редко. Он строитель, а для них бог создал год без воскресений. Да, ваш коллега рассказал мне кое-что, но, честно говоря, я предпочитаю оставаться лишь в роли хозяина для своих гостей.

– Почему, товарищ Морару? У вас на то есть особые причины?

Морару рассмеялся и покачал головой, потом вдруг как-то сразу улыбка исчезла с его лица.

– Может быть, и есть, но, если бы даже и не было, у меня свой принцип – не вмешиваться в то, в чем я не разбираюсь. Я прочел несколько книг о вас, о вашей работе, потому и попросил старшину оказать мне честь и поселить вас в моем доме. Я хотел бы только узнать – все, что пишут про вас, это правда?

– Я себя со стороны не вижу. Во всяком случае, думаю, что любой автор наделен фантазией, а она порой к нам не применима… Мне кажется, у вас были неприятности с милицией… Я даже точно знаю когда… Во время коллективизации…

– Откуда вы знаете?

– Раз вы столько знаете обо мне, почему бы и мне не узнать о вас хотя бы то, что знают все односельчане?..

– Стало быть, вы знаете все?

– Нет, дорогой мой, этим я не могу похвастаться. Всего не знает никто. Даже сам человек о себе всего не знает. Итак, я понял, что не должен обременять вас вопросами об Анне Драге.

Морару немного помолчал. Они подошли к обрыву, откуда виднелся плавно извивающийся Муреш.

– Никогда не забуду это место, товарищ майор! Сюда, где мы сейчас стоим, весной сорок девятого меня приведя несколько моих односельчан. Здесь начинается пропасть, глубиной более двадцати метров. Они хотели убить меня, потому что, по словам одного из них, я подстрекал село к коллективизации. Я не случайно употребил слово «подстрекал», вы поймете почему. Наше село – село отважных, цельных людей. Половина из них во времена народных восстаний сражались, как орлы, и многие заплатили за это жизнью. Я начал вправлять людям мозги по собственной инициативе, не столько из веры в новую форму хозяйства – я сам мало знал об этом, – скорей, я просто опасался за них, за последствия, которые повлечет за собой сопротивление новому… Я спасся благодаря Урдэряну, нынешнему председателю. Сам-то он пришлый, откуда-то с юга, но женился и осел здесь… У него было охотничье ружье, он пригрозил им… Как подумаешь, среди них наверняка были мои ученики или родители моих учеников. Четыре ночи Урдэряну охранял меня с ружьем. В ярости они забыли про осторожность, я на пятую ночь перед моим домом их схватили дружинники, ребята, приехавшие на грузовике с фабрики – есть тут одна неподалеку… Начались поиски классовых врагов в селе. Одних взяли за дело, других – зря… Стали сводить счеты, для меня это было невыносимо, я же любил свое село. Я пытался утихомирить страсти, и вдруг через несколько месяцев меня самого объявили классовым врагом. Помню, меня конвоировал в район мой бывший ученик, Артемие, из соседней деревни. Он стал милиционером в нашем селе. На полпути Артемие вдруг сказал. «Беги!» Нет, это было не по мне. Я изловчился, выбил у него винтовку, связал ему руки ремнем… И только у самого райцентра я возвратил ему оружие, и все стало на свои места: я отсидел три года, а он в тот же день вернулся домой. Я тоже вернулся, правда, слегка постарев. Работал в школе, потом вышел на пенсию. Что вам сказать про село? Ничего не могу сказать: это мое село, я его люблю, хотя люди переменились – и не всегда к лучшему. Я бываю на свадьбах, на крестинах, мирю их, когда ссорятся. И только. Остальное меня не касается. Анна Драга интересовалась теми проблемами, от которых я давно держусь в стороне. Не потому, что не простил людей. Нет, я не затаил зла ни на кого. И никто ко мне не питает вражды. Однако я как-то смутно чувствую, что одни вроде бы считают себя виноватыми передо мной, а другие держатся на расстоянии, думая, что, не будь меня, у них не отобрали бы землю… Смешно. Предложи сейчас кому сто гектаров земли, он рассмеется тебе в лицо. Не нужна никому теперь личная земля, у всех другие заботы, другие интересы…

– И все же вы знали Анну Драгу? – спросил Дед, пытаясь вернуть разговор в нужную колею.

– Знал, скорее мимоходом, наши пути не пересекались. За несколько дней до смерти она зашла ко мне и сказала, что хочет поделиться со мной чем-то очень важным. Я отказался выслушать ее. Потом казнил себя за трусость. Как я мог? Урдэряну из-за меня тогда жизнью рисковал, а я ничего для нее не сделал. Но откуда мне было знать, что так все кончится?.. Я часто прихожу к этому обрыву, пытаюсь вновь пережить прошлое. Глубина здесь – больше двадцати метров, а яма кишит змеями и сомами, я знаю это еще с войны; ребята бросали гранаты по десятку сразу – вода раздавалась, как топором разрубленная, и открывалось дно ямы, кровавое от разорванной рыбы…

– Интересно, интересно, – буркнул Дед, думая о чем то своем и мысленно благодаря Морару за рассказ.

Они повернули к дому, и, хотя Деду очень хотелось еще порасспросить Морару, выведать у него что-нибудь про Анну Драгу, он решил, что на сегодня хватит; в любом разговоре он уважал молчание и долгие паузы собеседника, зная, что рано или поздно именно этим вызовет его на откровенность. Морару шагал тяжело, опустив голову, будто в забытьи. Он словно не видел человека, который его сопровождал, слишком уйдя в свои мысли, воспоминания, заставившие его почувствовать себя еще более одиноким, чем всегда.

– Сожалею, что разбередил вам душу, но, по правде говоря, наша профессия такова, что мы должны искать и там, где нас не ждут бог весть какие находки. Мы идем к истине подчас вслепую, среди множества ложных или не относящихся к делу фактов, как в теперешнем деле, но мы настойчивы, и настойчивость – один из наших девизов.

Дед закурил, Морару отказался от предложенной последней сигареты из пачки «Мэрэшешть», отказался молча, едва заметным, но несколько раз повторенным движением головы. Что творилось с Апостолом Морару? Что так огорчило его? Воспоминания, тяжелые минуты, которые он пережил в давние годы? Или волнение было вызвано чем-то другим, имело иную причину? Послышался крик стаи ласточек, улетающих на юг, и при виде их Дед остановился, поднеся ладонь козырьком к глазам. Морару, сделав несколько шагов, тоже остановился, будто испугавшись и не понимая, почему остановился майор. И, только посмотрев на светлое небо вслед улетающей стае, он успокоился, лицо его прояснилось. Он хотел было сказать что-то об этих птицах, он столько знал о них – с той поры, как две ласточки свили себе гнездо над его окном, он подолгу изучал их, досуга у него было предостаточно, и одно время ласточки были его единственными друзьями. Но он счел неуместным после столь долгого молчания заводить разговор о птицах, когда майор ждал совсем другого. А о том «другом» говорить у него не было пи сил, ни желания.

6

Дед застал Панаитеску вышагивающим по комнате – три шага вперед, три назад: шофер не находил себе места от волнения. Увидев майора, он весь как-то сжался, словно для того, чтобы не взорваться. Сдерживаясь, он так сцепил за спиной руки, что пальцы посинела от напряжения.

– Подозреваю, дорогой мой, что ты набрел па нечто из ряда вон выходящее! – начал Дед с некоторой робостью в голосе, будто желая извиниться, что так надолго покинул своего сотрудника. – Я встретился с Морару, Апостолом Морару, нашим замечательным хозяином, и не устоял перед его приглашением подышать свежим воздухом. Не каждый день выпадает такая возможность – в городе больше разговоров о чистоте окружающей среды, чем кислорода, – оправдывался майор, глядя на мрачную фигуру шофера. Панаитеску, не проронив ни слова, вытащил из кармана блокнот в сиреневой обложке, послюнил палец, загнул несколько страничек с прежними записями и, продолжая расхаживать по комнате, что-то там выискивал.

– Дело Анны Драги кажется мне весьма любопытным, шеф, – сообщил он и, сунув блокнот в карман, пододвинул Деду кресло.

Сам он продолжал ходить по комнате, охватив круглый подбородок рукой. Это была пауза перед докладом.

. – В тот период, когда Анна Драга работала в этом кооперативе, – Панаитеску взял с места в карьер, – она никогда не брала слова на собраниях, это видно из протоколов. Кстати, я должен отметить, что бумаги находятся в полном порядке. Папки что надо – ни один лист, судя по моим тщательным исследованиям, не был изъят, так что…

– Так что – что? – повторил Дед и, чтобы показать своему сотруднику, насколько он заинтересован, закурил сигарету, открыв новую пачку.

– Тут бы и дело с концом. Если бы, прежде чем войти в дом, где помещается правление, я не побеседовал с людьми, которые разговаривали во дворе. Иначе я бы и не узнал ничего, кроме этих бумаженций. – Панаитеску не устоял перед соблазном и уселся на стул, напротив Деда. – Итак, я завожу разговор с неким Маортеем, да, Маортей его зовут, и начинаю издалека; Все село знает, зачем мы прибыли, поэтому, где бы я ни появился, люди, заметив меня, начинают шушукаться, некоторые спохватываются, вспоминают бог весть какие дела и потихоньку смываются. Однако я прямо к делу. Войдя во двор, я сразу же выбрал этого Маортея, так что он не мог ни исчезнуть, ни уклониться от встречи. Он думал, я накинусь на него, а я – что делаю? Улыбаюсь! Достаю пачку сигарет и раздаю налево и направо. Так, мол, и так, как у вас с помидорами, с кукурузой, рассказываю им два новых анекдота, знаете, про блох и слона…

– Дорогой коллега, сколько раз тебе говорить, что расследование можно вести окольными путями, зато рапорт о нем…

– Ладно, шеф, – я здесь торчу, с ума схожу, жду тебя битый час, составляю фразы в голове, чтобы ты убедился, что я не прошел мимо вечерних курсов по общей подготовке, как собака мимо забора, а ты покушаешься на мою речь, всю красоту портишь…

– Дорогой Панантеску, поверь, я не против искусства, упаси господь, я всегда целил широкий диапазон твоей речи, виртуозность, с которой ты составляешь фразы, но…

– Ну хорошо, шеф, постараюсь поставить себя на твое место, в конце концов, мне это ничего не стоит, я вижу, что ядреный воздух с плоскогорья плохо на тебя действует, я это понял, когда ты ел – больше перепортил, будто в столице тебя на каждом шагу ждет телятина. Итак, – Панаитеску зарделся от удовольствия, – я заговорил с людьми, как у себя в Колентине с соседями – раз строят новые здания, а нас – на слом, должен же я знать, с кем буду вечером играть у ворот в подкидного… И вот через несколько минут, убедившись, что у меня почти идеальный трансильванский акцент, они сразу прониклись ко мне доверием. Я со всей ответственностью могу заявить, что существует большая разница между здешними крестьянами и теми, которые живут на юге, – большая разница, хотя наша любимая страна не такая уж огромная. Те – болтливы, эти – молчаливы, но в конце концов, как я уже сказал, они ко мне прониклись… И что ты думаешь, спрашиваю я про Анну Драгу – слыхал, дескать, что она здорово выступала на собраниях, то есть закидываю удочку, и мой Маортей – клюет. Да, – кивает он, – говорила она очень красиво и вообще была грамотейка, на одном собрании так замечательно выступила, что никто ничего не понял, и даже товарищ из центра, образованный человек, попросил ее говорить попроще… Так вот, шеф, я, старшина Панаитеску, и, спрашиваю тебя, я, который тридцать лет работает помощником самого крупного в стране криминалиста, я спрашиваю тебя: почему, если девушка говорила так красиво, ее выступления не отмечены в протоколах? И почему страницы протоколов пронумерованы так, будто все бумаги на мосте? Это – раз. Второе, – тут Панаитеску прищелкнул пальцами, – почему, когда я вышел из правления, Маортей пошел за мной и старался окольными путями внушить мне, что он ляпнул не подумав и что Анны Драги вовсе и не было на том собрании, о котором он вспоминал, – она тогда-де в поле занималась удобрениями? Я тебя спрашиваю, шеф, кто заставил Маортея взять свои слова обратно, пока я просматривал дела в правлении? Я спросил тогда и других сельчан, чтобы проверить показания Маортея, и ты не поверишь, Дед, они не то чтоб пожимали плечами, а вели себя так, будто я спросил у них про ту страну, про которую ты говорил – я никак не запомню! – там еще побывал Магеллан на последнем своем корабле.

– Патагония, дорогой мой коллега…

– Точно, шеф, она самая! Второй такой страны на свете нету! Так вот, я ставлю вопрос ребром: кто здесь воду мутил? Я всеми печенками чувствую, что имеется некто всерьез заинтересованный тем, чтобы мы не добрались до правды. А само присутствие подобного субъекта позволяет сделать окончательный вывод…

– Нет, дорогой мой Панаитеску, с окончательным выводом надо еще погодить, хотя, признаюсь, твои сведения весьма и весьма заинтриговали меня.

– Вот видишь! Но это еще цветочки. Иду я оттуда и думаю себе: ладно, я скажу председателю пару ласковых слов, даром что он потчевал нас званым обедом, как на великие праздники! Между прочим, он еще в нашу честь ужин дает, это тоже неспроста. Однако, как только Урдэряну попадается мне на глаза, я и рта не успеваю открыть. Он опередил меня, говорит… как ты думаешь, что он говорит? Не теряйте, мол, терпения, таковы здешние люди.

И не удивляйтесь, если кто скажет одно, а потом совсем другое, прямо шиворот-навыворот… Бесподобно! Ну да ладно. Из правления я пошел дворами и околицей, чтобы не мозолить лишний раз всем глаза по главной улице и, наконец, просто погулять, подышать свежим воздухом… Шеф, надеюсь, я еще не совсем спятил, но у меня было такое ощущение, что за мною следят. Куда, значит, иду и зачем…

– Интересно…

– Нет, не просто интересно, а очень интересно! Следящий за мною явно не был силен по части конспирации. Я его, так сказать, засек сразу: это была женщина.

– Женщина?! – удивился Дед и погасил сигарету в пепельнице, сделанной из срезанной над донышком гильзы снаряда.

– Отсюда я заключаю… да, заключаю с самого начала… зря ты говоришь, что выводы делаются в конце, их можно так же хорошо определить и вначале. Так вот, чутье мне подсказывает, перед нами не просто несчастный случай! Ладно… Прихожу домой, тебя нет, и вдруг вспоминаю, что я должен был зайти к старшине, поинтересоваться тем парнем – Прикопе, женихом девушки. Оказывается, и тут – бомба; парень наведывался сюда, был в увольнительной двое суток, как раз перед смертью Анны Драги! И еще я узнал, что он на днях демобилизуется, а я не думаю, что мы до того времени закончим это дело, потому говорю, давай-ка подождем его здесь. Устроим ему этот сюрприз.

– Дорогой Панаитеску, должен признать, что ты, как в молодости, прогрессируешь самым похвальным образом. Я даже и представить себе не мог, что за такой короткий срок тебе удастся узнать столь важные вещи. Но, дорогой мой, одно из наших правил – не суетиться и, главное, не спешить выбирать след, пока нет уверенности, что он правильный. Итак, запомни: факты и только факты. Если Прикопе, жених девушки, был в увольнительной накануне ее смерти, мы, конечно, узнаем от него кое-что.

– В случае если убийца не он… – счел своей обязанностью подчеркнуть Панаитеску.

– Дорогой мой, я тебе сказал, мы пока собираем факты, и только, – заметил Дед, вставая с кресла. Он был взволнован рассказом шофера и испытывал противоречивые чувства. Дело, по которому он приехал в село Сэлчиоара, считалось если не заурядным, то, во всяком случае, лишенным тех сложностей, с какими он привык сталкиваться. К тому же в селе все жители на виду… Но село оказалось трудным орешком. В городе или даже в одном многоэтажном доме большого города люди не очень-то знакомы, так что риск, что они будут покрывать друг друга, частично исключен. Помимо этого, в городе следователю легко действовать так, чтобы за каждым его движением никто не следил, – здесь же это почти невозможно. Здесь издавна живут все вместе, многие связаны еще и родством, к тому же общий труд делает односельчан еще более солидарными, создает нечто вроде круговой поруки. Теперь Дед не сомневался, что жители решили на всякий случай защищаться от них, пришельцев, нарушивших их покой.

Обо всем этом старый криминалист сразу и не подумал. Он въехал в село, словно в гости к друзьям, и по-детски радовался здешней сказочной природе. Село Сэлчиоара оказалось, однако, маленьким бастионом, в котором каждый вход, каждая брешь усиленно защищались. Он убедился, что и квартирная хозяйка Анны Драги, несмотря на видимое участие, которое выказала, хотела его обвести вокруг пальца, показаться отзывчивой и любезной, но не сказать ничего существенного. Раз дела обстояли так – а Дед-был уверен, что именно так они и обстояли, – пора было выбирать из своего арсенала те методы, которые в здешних условиях окажутся эффективными. Дед размышлял, как ему сломать стену отчуждения или преодолеть искусственные барьеры. Панаитеску, который знал своего шефа наизусть, для страховки прикидывал и сугубо личный план действий, будучи убежден, что в определенной ситуации его нехитрые методы, лишенные, разумеется, мастерства, присущего следовательскому почерку Деда, были несравненно действенней. В тех случаях, когда шофер сталкивался с людьми очень образованными, он мог растеряться, сбиться, здесь же, в селе, он ни капельки не робел и не сомневался в себе.

– Итак, в атаку! – сказал он слишком громко, сам того не желая.

Дед вскинул брови, несколько секунд помолчал, додумывая что-то, потом улыбнулся и принял короткий лозунг своего давнего помощника как весьма своевременный и совершенно реалистический.

– Да, дорогой мой коллега, в атаку!