Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 39 страниц)

5

Доктор Патрике ждет нас в кабинете прокурора, углубленный в чтение свежей газеты. – Где это вас носит, господа?

Он вскакивает со стула и идет нам навстречу, словно бы он – хозяин этого кабинета и донельзя рад гостям.

Доктор невысок ростом и кажется намного старше своих пятидесяти.

– Я решил сам ознакомить вас с результатами экспертизы, – объясняет он нам свое присутствие в кабинете, – поскольку дело оказалось отнюдь не простым. К тому же я предположил, что у вас, возможно, будут вопросы ко мне.

Он берет со стола свой портфель, открывает его и достает оттуда документ, который мы ждем с таким нетерпением. Первый экземпляр он протягивает мне, второй – прокурору и смотрит на нас с видом взрослого, одарившего двух малолеток леденцами на палочке.

Я жадно проглатываю заключение экспертизы. Ну его, это стандартное вступление, всю эту специальную терминологию! Они меня всегда раздражали. А, вот и то, что меня интересует. Наталкиваюсь сразу же на формулировку, которая мне никогда прежде не встречалась: «двузначный случай». Поглядываю на прокурора – он внимательно читает акт экспертизы. Кошусь па доктора Патрике – он спокойно ждет, скрестив руки на груди. Не удерживаюсь, спрашиваю напрямик:

– Доктор, что значит «двузначный случай»?

– Вот именно! – присоединяется ко мне и прокурор.

– Очень просто – это значит, что я но в состояния установить однозначно, от чего умер Кристиан Лукач – от морфия или от асфиксии. Одно лишь, несомненно: он умер, удушенный не петлею, не сразу, а, вероятно, долго висел в ней, задыхаясь. Я говорю «вероятно», потому что с тем же основанием можно предположить, что он умер от интоксикации морфием в тот самый момент, когда повесился или был повешен.

Первым вскидывается прокурор, словно укушенный змеей:

– Что значит – был повешен"?

Доктор Патрике не скрывает своего удовлетворения по поводу реакции прокурора и отсылает нас вновь к своей формулировке:

– Случай двузначен. Двусмыслен. Преступление? С тем же успехом это могло быть и самоубийством. Короче говоря, для нас это дело пока что запутанное.

– Доктор, уж вы, пожалуйста, не считайте нас малыми детьми! – сердится прокурор.

Я делаю ему знак, чтоб он взял себя в руки, и принимаюсь методически, вопрос за вопросом, за доктора:

– Вы определили у него, я вижу, камни в почках?

– Именно. Несмотря на свою молодость, покойный был просто-таки заводом по производству камней. Судя по положению одного из них, находящегося в мочеточнике, можно с уверенностью сказать, что у покойного в момент смерти был острый приступ почечной колики, то есть каменной болезни, сопровождаемый чудовищными болями.

До меня доходит смысл его намека, и я хватаюсь за эту нить:

– Для снятия которых и употребляется морфий?! Патрике дружески мне улыбается, словно хочет сказать: «Вот человек, с которым и поговорить приятно».

– Именно. В подобных случаях рекомендуется именно морфий. Но Кристиану Лукачу была введена слишком большая доза, действие которой трудно предусмотреть с достаточной точностью.

Я чувствую, как весь напрягся, словно перед прыжком в пропасть.

– Из чего именно вы заключаете, что эта доза была ему введена кем-то посторонним?

Доктор не медлит с ответом:

– Зная о том, что была найдена пустая ампула, я решил, прежде чем вскрывать труп, осмотреть внимательнейшим образом весь кожный покров, особенно те его зоны, куда обычно наркоманы сами делают себе уколы, зоны, которые им легко доступны. Хотел, уважаемые коллеги, установить, не страдал ли покойный этим пороком. Ну так вот, я обнаружил лишь один-единственный след от укола, свежий, на одной из ягодиц, а именно на правой, куда он сам никоим образом не мог бы дотянуться шприцем. Стало быть, морфий ему был введен другим лицом.

Наконец-то и прокурор вступает в разговор:

– Кроме ампул, есть еще таблетки, порошки… Патрике отводит аргумент Бериндея:

– Их ему достать было бы еще труднее. Мы, слава богу, не на Западе. Да если у него и была возможность их добыть, это стоило бы очень больших денег. И потом, судя по всему, он был юношей спокойным, активным, жизнерадостным…

– Ну, деньги-то у него были… на сберкнижке у него семнадцать тысяч пятьсот лей, – напоминает нам прокурор.

Несколько минут мы все молчим. Двусмысленность этого дела не вызывает уже никаких сомнений. Во всяком случае, так уже кажется и мне. Согласно экспертизе, несомненно одно: морфий был введен Лукачу не им самим. И причина: приступ каменной болезни. И смерть его наступила не сразу… Прерываю молчание, повторяя еще раз свой вопрос:

– Введенная доза морфия была достаточной, чтобы вызвать смерть?

Патрике отвечает утвердительно, но тут же добавляет:

– Двузначность и проистекает-то из того, что мы не в состоянии установить с математической точностью причину смерти.

Прокурор устал весь день стоять на ногах, присаживается на стул. Под тяжестью его тела стул возмущенно скрипит. Бериндей приглашает и нас присесть. Но ни я, ни доктор не замечаем его жеста.

– Доктор, двусмыслица, двузначность, двойственность – называйте, как хотите! – установленная экспертизой, дает три возможности, – не унимаюсь я, – и я прошу вас внимательно следить за тем, что я сейчас попытаюсь изложить…

Доктор улыбается во все лицо:

– Я всегда вас слушал внимательнейшим образом, капитан.

– Стало быть, у Кристиана Лукача был приступ, почечная колика. Он обращается к какому-то своему знакомому, прося его сделать ему укол. Этот знакомый соглашается, но ошибается в дозе, чем приводит Кристиана Лукача в состояние комы. Испугавшись того, что произошло, – кстати, очень может быть, что это же лицо и достало Лукачу морфий, – повторяю, охваченный страхом, этот некто инсценирует самоубийство… Вариант правдоподобен?

Доктор соглашается.

– Пойдем дальше. Предполагаемое лицо делает Лукачу укол и покидает мансарду, оставив его в наркотическом состоянии… Мысль о самоубийстве, живущая где-то в глубине подсознания Кристиана Лукача, выходит из-под контроля его воли, и Лукач совершает самоубийство… Вариант допустимый?

Прокурор прямо-таки ест меня глазами, словно я только что упал с неба.

Доктор Патрике щедр, он и этот вариант считает вполне возможным:

– Заманчивый вариант! Самоубийство не по собственной воле!

– И третий вариант: предумышленное преступление.

– И этот вариант неплох, – заключает Патрике. – Тем более что всеми этими вариантами должен заниматься не Институт судебной медицины, а угрозыск. – Его разбирает веселый смех. – Что до меня, то я вам сообщил все, что установил. А теперь уж вы сами… Что ни говори, а распутывать надо, никуда не денешься!..

Он берет со стола свой портфель, пожимает нам руки и исчезает, не скрывая того, что очепь рад с нами расстаться.

– Хорошо быть судебным экспертом! – вполне серьезно завидует ему прокурор. И, меняя резко тон, спрашивает меня: – Послушайте, капитан, в ваших вариантах черт ногу сломит. Вы действительно верите в третий вариант – в предумышленное убийство?

– Я допускаю в равной степени все три варианта.

– В таком случае перед нами дьявольски изощренное преступление!

– С таким же успехом можно допустить и первый вариант – несчастный случай. Или второй – невольное самоубийство.

Бериндей не спеша поднимается со стула. Стул скрипит еще жалобнее.

– Значит, все три варианта говорят за то, что это дело должно быть передано из прокуратуры в уголовный розыск! Вы возьмете его с собой, или же прислать его, как полагается, с курьером?

Я улыбаюсь ему насмешливо:

– Сперва надо совершить все формальности – протокол, показания Лукреции Будеску… Пока что я возьму только акт экспертизы. Привет! Жду новостей.

6

Хмурый, холодный, осенний день, а я опять в одном пиджаке.

Я почти бегу по улице. В голове гвоздем засела мысль: я должен зайти в магазин «Романс» повидать свою невесту! Если тут и есть чему удивляться, то только тому, что Лили до сих пор меня не бросила. Всякий раз, как подумаю о ее преданности, меня прямо-таки слеза прошибает от умиления. При всем при том я вовсе не уверен, что в один прекрасный день она меня не бросит. У нее для этого есть все основания.

Я пересек Университетскую площадь и, очутившись напротив Дома Армии, засомневался: а не изменить ли мне своему благородному намерению и тем самым избежать малоприятного объяснения с Ляли? Я нахожусь в двух шагах от полковника Донеа и в двух – от своей невесты, я па перекрестке собственной судьбы, можно сказать! Что там Гамлет! Заглянул бы сейчас Шекспир в мою душу!..

Все! Жребий брошен! Я поворачиваю направо, на Каля Викторией, к магазину «Романс». Входя в него, я как бы переношусь в мир чистой гармонии. Да, это совсем иной мир, нежели мир улицы за дверью. Этот мир встречает меня торжественными созвучиями какой-то симфонии. Лили заметила, как я вошел, но мое появление ничуть се не удивило. Мне даже показалось, что она меня ждала. Зато ее подруга, которая ведает народной и легкой музыкой, просто-таки на седьмом небе от счастья: увидев меня, она напрочь забыла о покупателе, который выбирает за ее прилавком пластинки.

Нет, не каменное сердце у моей любимой! Она выходит из-за прилавка мне навстречу, ведет меня в подсобку. Я знаю наперед, что за этим последует. Я готов ко всему.

– Так дальше продолжаться не может, дорогой мой. Мучаемся, мучаем друг друга… а мне хочется наконец семьи…

– …и детей, – подсказываю я ей со своей стороны.

– Да, и детей! С тобой совершенно неизвестно, будут ли они у меня вообще! У тебя никогда нет времени для меня. Сколько я тебя знаю, об одних преступлениях от тебя и слышу! И стоит только хоть чему-нибудь у нас с тобой начать налаживаться, как тут же что-нибудь случается и все летит кувырком!.. – Следуя чисто женской логике, она вдруг вспоминает и спрашивает с нетерпеливым любопытством: – Кстати, что там слышно о вчерашнем самоубийстве?

Дьявол меня побери, как же я ее люблю!.. Лили – девушка любопытная, но не болтливая, она и помолчать при случае умеет, на нее можно положиться. Пересказываю ей коротко всю историю, придерживаясь версии – любовной драмы. Я раздуваю изо всех сил страдания студента, покинутого любимой, и делаю это не без дальнего расчета. Хорошо бы вызвать у Лили слезы!.. Под конец в моем собственном голосе звучат ноты неподдельного страдания:

– Ты только представь себе, милая, что все это свалилось на мою голову!

Я требую ее сочувствия. И добиваюсь его. Взволнованная печальной историей влюбленного и покинутого студента, она гладит меня своей бархатистой ладошкой по лицу и шепчет:

– Тебе не придется никогда кончать жизнь самоубийством… Не смей и думать о подобных глупостях! – утешает она меня, будто я уже готов принять это роковое решение.

Нет ничего более беспечального и жизнеутверждающего, чем философия моей невесты. Честно говоря, я не очень-то люблю, когда она пускается философствовать. Я беру ее руку, целую теплую, нежную ладонь и с единственной целью довести до высшей степени собственное значение для общества делюсь с ней:

– А может, это было и не самоубийство. Очень может быть, что…

– Убийство?! – ужасается она, отпрянув от меня, словно я и есть убийца.

–. Не исключено.

– Это чудовищно, Ливиу!

– Конечно! Ничего, преступник от меня не уйдет, – обещаю я ей страшным голосом. – Я не успокоюсь, пока не надену на него наручники!

В магазине по-прежнему звучат мощные аккорды все той же симфонии. Именно здесь, в этом царстве музыки, я и увидел впервые Лили. У человека, который так ненасытно влюблен в музыку, душа не может не быть преисполненной добра и нежности. Да и мог ли я в нее не влюбиться?.. Я привлекаю ее к себе, целую и обещаю держать в курсе расследования этого дела. Все! Кажется, гроза миновала.

– Чао, Ливиу!

– Чао, Лили!

Я выхожу из магазина с умиротворенной душой. Теперь мне полегче будет и на работе сосредоточиться.

Полковника Донеа я застаю глядящим в окно. Как и Поварэ, он обожает наблюдать сверху людскую толчею на Каля Викторией. Так он, видно, отдыхает.

– Я тебя ждал, – встречает он меня и садится за стол, на котором лежат горой изученные за ночь папки с делами. – Мы получили ответ из Лугожа. Но сперва обрисуй мне, как продвигается следствие.

Он приглашает меня присесть. По мере моего доклада лицо его мрачнеет: само собой, и он не так уж рад тому, что приходится браться еще за одно уголовное дело. Я понимаю его. Он, как и я, хотел бы, чтобы таких дел было как можно меньше и чтобы мы их как можно скорее раскрывали, потому что от нераскрытых преступлений он и поседел, мой начальник.

– Что ты собираешься предпринять? – спрашивает он, когда я кончаю свой доклад.

– Для начала я хочу установить круг друзей Лукача. Потом побеседую с бывшей его подружкой – Петронелой Ставру.

Шеф, недовольно потирая рукою подбородок, перебивает меня:

– Я думаю, что прежде всего тебе надо зайти в институт, где Лукач учился.

Принимаю эту идею к действию. Кстати, это наша обязанность – поставить руководство института в известность о случившемся с их студентом. Малоприятная обязанность, но ее не обойти. И все же я объясняю полковнику, почему я хотел сперва встретиться с Петронелой Ставру.

– Она студентка медицинского факультета. С ее помощью я мог бы лучше разобраться в особенностях психологии Кристиана Лужача. Она нам сможет сообщить, употреблял ли он наркотики. А также поможет установить, где он достал себе ампулу с морфием.

– Ты уж и ее начинаешь подозревать? – требует недвусмысленного ответа полковник.

Я не люблю играть словами, определениями. За немалый срок своей работы в угрозыске я накопил достаточный опыт, чтобы знать, что для того, чтобы настаивать на каких-либо предположениях, нужна не только твердость, но и осторожность. Впрочем, шеф еще не потребовал у меня конкретного плана действий, в котором я, естественно, должен изложить свои гипотезы и очертить круг лиц, подозреваемых в преступлении. Он лишь спросил меня как бы по ходу беседы: «Ты что, склонен подозревать Петронелу Ставру?»

Утвердительный ответ с моей стороны мог бы в этом случае обернуться бумерангом против меня же. Осторожность в действиях криминалиста вменяется ему в обязанность, прежде всего чтобы уберечь от подозрений невиновного. В противном случае дело было бы куда как просто! Вот, пожалуйста, пример: Петронела была в течение некоторого времени возлюбленной Кристиана Лукача. Она студентка-медичка. Кристиан Лукач умер вследствие сделанного ему укола… Тут вывод напрашивается сам собою!

Вот почему я и отвечаю:

– Нет, я ее не подозреваю, товарищ полковник. Я еще не подошел к определению круга подозреваемых лиц. Как я вам докладывал, судебно-медицинская экспертиза пришла к выводу, что это дело сложное. Несчастье? Самоубийство? Преступление?.. Очень может быть, что Петронела Ставру никакого отношения не имеет к драме, разыгравшейся на чердаке, но столь же возможно, что она замешана в ней.

Полковник с еще большим раздражением трет рукою подбородок. На мгновение мне показалось, что его раздражение вызвало именно высказанным мною предположением.

– Если я тебя верно понял, ты в соответствии с формулировкой экспертизы не подозреваешь никого и вместе с тем подозреваешь всех?

– На данном этапе, да.

– Двузначный случай?.. – бормочет шеф не без недоверия, которое, однако, адресовано отнюдь не мне. Он берет со стола бумагу и протягивает се мне, с тем чтобы я ее присовокупил к делу. – Вот что сообщили нам из Лугожа: Чичероне Лукач, отец Кристиана Лукача, скончался шестнадцатого мая сего года в возрасте семидесяти двух лет. Оставил после себя имущество, оцениваемое в семьсот пятьдесят тысяч лей.

Я не удерживаюсь, присвистываю от удивления.

– Старик Лукач был человеком состоятельным, коллекционировал живопись, старинную мебель… На его счету в сберегательной кассе числится триста пятьдесят тысяч лей. Кроме того, он оставил завещание, составленное с соблюдением всех формальностей и заверенное нотариальной конторой, в котором черным по белому сказано: «Я решил лишить моего сына, Кристиана Лукача, права на какую бы то ни было долю оставленного мною наследства».

Полковник поднимает на меня глаза, желая увидеть мою реакцию на эту новость. Да я и не скрываю, что поражен до глубины души. Мне только и остается, что спросить:

– И кто же все это унаследовал?!

– Очень странное завещание, если иметь в виду, что Кристиан – единственный сын старика. В завещании не названо имя никакого другого наследника. Оно преследовало лишь одну цель – лишить сына права на наследство.

– Был ли старик юридически дееспособен?

– Послушай-ка, что следует дальше, – советует мне шеф. – Жена старика, Валентина Лукач, шестидесяти семи лет, родная мать Кристиана, жива и является законной наследницей мужа, по она совершенно парализована, лишена речи, памяти и так далее, и врачи признали ее недееспособной. Стало быть, с правовой точки зрения она не может ни распоряжаться наследством, ни передать кому-либо свои права на него.

Эта история меня потрясла не только тем, что она наверняка не имеет прецедентов, но и своей неразрешимостью с юридической точки зрения.

– В таком случае Кристиан мог бы опротестовать завещание через суд?

Полковник неопределенно покачивает головой – «так, да не так».

– Что говорит по этому поводу закон? – спрашиваю я.

– Я наводил справки… – Шеф покосился на бумагу, на которой его рукой записаны данные, полученные из Лугожа. – И вот что мне сообщили: завещание и было опротестовано, но не Кристианом Лукачем, а его двоюродным братом, Тудорелом Паскару, проживающим в Бухаресте, племянником Чичероне Лукача.

– Одну минуту, извините… – прерываю я его. – Паскару… Вероятно, это сын Милуцэ Паскару, того самого, который уступил Кристиану мансарду на улице Икоаней!

– Проверь! – велит мне шеф и протягивает бумагу со своими заметками. – Как ты сам понимаешь, тут возникает вопрос, и, может быть, наиважнейший, и я прошу тебя им заняться: не собирался ли Кристиан Лукач тоже опротестовать завещание и не по этой ли причине и был кем-то устранен?

Я встречаюсь с ним взглядом и не отвожу глаз. Мой долг опровергнуть его, представить ему другую версию:

– Либо же его преследовало чувство вины по отношению к своему отцу?..

– И это возможно, – соглашается полковник. – Но разобраться во всем этом – твоя забота. Единственное, чего я от тебя требую, – это подробного плана действий. Ну и раскрытия преступления, само собой. – И, вставая: – В Лугоже во всем, что касается семьи Лукачей, связывайся с майором Митрой. Действуй!

Тут я вспоминаю о том, что мы совершенно упустили из виду:

– А похороны? Кто займется похоронами?

Полковник хмурится: он предпочел бы, чтобы я спросил его о чем-нибудь другом. Он человек, и ничто человеческое ему не чуждо, а ведь каждое дело из лежащих у него на столе – это именно человеческая драма. Он подходит снова к окну, долго глядит в него и советует мне через плечо:

– Сообщи обо всем случившемся этому, как ого… Милуцэ Паскару, дяде покойного… Посоветуйся с ним. Я полагаю, что он согласится взять на себя заботы о похоронах. Думаю, он это сделает даже с радостью. Заметь, капитан: ведь со смертью Кристиана Лукача сын Милуцэ Паскару остается единственным наследником всего богатства лугожского дяди!

Я привязан к своему начальнику. Мы работаем вместе вот уже семь лет. Я глубоко почитаю его. Но есть у него черта, которая мне не по нутру: частенько он слишком категоричен в своих предположениях. Вольно или невольно, но в таких случаях он внушает тебе или даже требует от тебя, чтобы ты принял его точку зрения. Вот и сейчас – почему он так уж уверен, что Паскару с готовностью возьмет на себя похороны своего племянника? Почему не предположить, что он никакого отношения к этому делу не имеет?

Я направляюсь к дверям. Шеф вновь наблюдает с интересом действо, бесконечно совершающееся па улице. Меня так и подмывает его спросить: «Товарищ полковник, когда вы в последний раз гуляли по городу?..»

Я уже было взялся за ручку двери, когда он сказал мне вдогонку, будто пожалев меня за то, что он же и взвалил на мои плечи:

– Если это необходимо, возьми себе в помощники Поварэ.

– Слушаюсь.

Я выхожу из кабинета. В коридоре бросаю на ходу взгляд на электрические часы – 11.10. Прекрасно! День только еще начинается.

В кабинете у нас – ни души. Куда подевался Поварэ? Впрочем, так даже лучше. Я сажусь за свой стол, достаю из ящика несколько листков бумаги и тщательно вывожу шариковой ручкой: «План необходимых мер». Честно говоря, ни о каком плане не может быть пока и речи: у меня нет достаточно данных, чтобы строить какие-нибудь гипотезы, а тем более составлять план действий. И все же я записываю по пунктам и перечитываю про себя:

1. Узнать адрес Милуцэ Паскару. Похороны.

2. Поговорить с руководителем курса, на котором учился К. Л.

3. Узнать, в каком общежитии живет Петроиела Ставру, девушка К. Л. Составить список друзей покойного.

4. Узнать все о Тудореле Паскару, наследнике Чичероне Лукача.

Небогато. А больше мне и придумывать ничего не хочется. Поднимаю трубку, чтобы вызвать по внутреннему телефону отдел картотеки нашего министерства, но тут же передумываю. Лучше я сам найду в телефонной книге номер Милуцэ Паскару, так будет быстрее. И тут же нахожу его. В справочнике значится один-единственный Паскару, Милуцэ. Судя по номеру телефона, он живет где-то поблизости от моей конторы. Переписываю номер и, не мудрствуя лукаво, тут же звоню ему. Жду ответа, поглядывая на далеко не свежую окраску противоположной стены кабинета. Мне отвечает женский голос.

– Мне нужен товарищ Паскару, – прошу я.

– Который из двух? – вежливо уточняет женщина.

Я почему-то не ожидал, что наследник всего имущества Чичероне Лукача живет под одной крышей с собственным отцом, но это обстоятельство только придает мне наступательности:

– Товарищ Милуцэ Паскару.

Столь же вежливо меня просят подождать. Через некоторое время в трубке раздается хриплый, резкий и словно заранее готовый к перебранке голос:

– Милуцэ Паскару слушает!

Я представляюсь, убежденный, что мой чин и место работы произведут должное впечатление:

– Капитан Ливну Роман из городского уголовного розыска.

Но на другом конце провода меня обрывают непочтительнейшим образом:

– Я вам повторяю, товарищ! Мне надоели ваши звонки. Я ничего не знаю по поводу дела Франчиска Мэгуряну. Ясно? Чего вам от меня надо? Если следствие докажет, что я дал ложные показания, – пожалуйста, я готов нести любую ответственность. Но я требую, чтобы вы оставили меня в покое!..

Голос человека не из робких, ничего не скажешь. Если я ему тут же не отвечу, он, глядишь, бросит трубку. Очень спокойно, тщательно выбирая слова, я объясняю, что потревожил его вовсе не в связи с делом Франчиска Мэгуряну, о котором и слыхом не слыхал, а по поводу его племянника, Кристиана Лукача. Он сразу же успокаивается и с любопытством спрашивает:

– Что с ним? Что-нибудь случилось?

– Я не хочу об этом говорить по телефону. Мне надо непременно с вами повидаться.

Снова обеспокоенный, он пытается выудить из меня:

– Несчастный случай?!

– Через десять-пятнадцать минут я буду у вас. Не уходите, – и, не дав ему опомниться, кладу трубку.

Прежде чем выйти из кабинета, я оставляю Повара записку:

Родненький! В связи с делом о самоубийстве Кристиана Лукача: узнай, в каком общежитии живет студентка медицинского факультета Петронела Ставру. Позвони также в Институт декоративного искусства, поинтересуйся, в чьем классе учился Кристиан Л., студ. IVкурса. Целую тебя в алые губки.