Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 39 страниц)

22

Еще не рассвело, когда Дед и Панаитеску вышли из дома. Над селом плыл легкий туман, волнуемый лишь крыльями гусей, летящих к реке. Панаитеску поежился. Было прохладно. От этого или от хлопанья гусиных крыльев его кожа тоже стала гусиной.

– Панаитеску, дорогой мой, сходи к старшине и, как мы договорились, через час-другой получи санкцию из прокуратуры. Если возникнут трудности, отправляйтесь немедленно в уездную милицию. В конверте – все необходимое для прокурора, в другом – для полковника Гаврилиу. Второй конверт используй только в случае необходимости. Надеюсь, ты с порога встретишь должное понимание. Я знаю Гаврилиу, мы вместе вели несколько расследований, когда он работал в Бухаресте.

– Я понял, Дед. Ты мне даешь на все два часа, – повторил Панаитеску и не без сожаления выкатил машину со двора учителя.

За «бьюиком» на дороге клубилось плотное облако, потом оно осело, и густая пыль, пахнущая навозом, расползлась по дворам. Какая-то собака выскочила и кинулась к ногам майора, но, дотронувшись до его штанины, как по волшебству стала ластиться. Дед, чувствительный к такому дружескому проявлению, вынул из кармана кусочек сахару и протянул на ладони костлявому псу. Тот понюхал сахар, но тряхнул головой – не привык к деликатесам. Поджав хвост, пес пролез во двор через лаз в частоколе, а Дед, постукивая о землю кончиком трости, направился к дому Урдэряну.

Ему не хотелось беспокоить человека в такой час, но не было другого выхода. Телефонный звонок Леонте висел над его головой как дамоклов меч, и майор не собирался никоим образом злоупотреблять расположением человека, у которого пользовался особым уважением. К удивлению Деда, Урдэряну стоял в воротах и затягивался кисловатым табаком.

– Я вас ждал, товарищ майор, – сказал он, не зная, принято ли подавать руку представителю закона. – Раскрыли, так ведь? – спросил он спокойно, чуть кашлянул и, не дожидаясь ответа, пригласил: – Пожалуйста в дом.

Урдэряну бросил сигарету, старательно растоптал ее и только потом открыл калитку и пошел к веранде.

– Да, раскрыли. Кое-что… – неохотно выговорил Дед, потому что он не собирался начинать с конца.

Он полагал, что застанет председателя врасплох – тот не сможет скрыть удивления, но будет долго упираться, пока признается. Он даже был уверен, что Урдэряну будет возмущаться, взывать к небу и ко всем святым… И вот ничего такого не произошло. На лице председателя было написано, можно сказать, удовлетворение. Он, услышав ответ майора, вздохнул с облегчением, будто сбросил тяжелую ношу…

Урдэряну проводил майора в дом. Эмилия уже была на ногах. Увидев майора, она дважды размашисто перекрестилась, приговаривая: «Прости, господи» – и швырнула платок в черную кошку, которая подбиралась к наседке, сидевшей тут же в комнате, в уголке.

– Вот! Я права, Василе?

– Права, Эмилия.

– Была бы эта беда последней, – сказала она и вышла на кухню разжечь огонь. – А поесть-то вы поедите, – донеслось оттуда, – само собой, мы ведь не враги, хотя теперь, Василе, конец твоему председательству, будь оно трижды неладно! – Она сплюнула и бросила спичку на выдвинутую печную заслонку.

Мужчины сели за стол. Лицо председателя стало опять озабоченным, хмурым.

– Товарищ Урдэряну, – начал Дед, – я с первых же слов хочу подчеркнуть, что история с землей имеет для меня как криминалиста значение лишь в той мере, в какой она может мне помочь обнаружить преступника. Я не собираюсь привлекать тебя к ответственности за земельные махинации. Нет у меня такого права. Оно принадлежит другим инстанциям. Надеюсь, теперь ясно, что именно меня интересует в связи с излишками земельных угодий.

Я не хочу, чтобы меня впоследствии упрекнули в превышении полномочий. Однако я сожалею, что нам не сказали с самого начала, как обстоят дела, – мы бы не потеряли столько времени.

– Как мы могли вам сказать, товарищ майор? Разве про такое говорят? Было бы можно, я бы сказал, не сомневайтесь. И еще в одном я хочу вас заверить: ни одного зерна пшеницы, ни одной картофелины, ни одного початка кукурузы с той проклятой земли не попало ни в мой карман, ни в карманы других, все пошло государству.

Вошла Эмилия, неся яичницу с салом, миску с соленьями и свежеиспеченный хлеб.

– Ешьте, пожалуйста, а то на голодный желудок все слова как гвозди, – сказала она, накрывая на стол. Потом разлила цуйку по стаканам. – За ваше здоровье, и не губите моего Василе. Моя тут первая вина.

– Иди-ка ты, жена, займись своими делами, – мягко сказал Урдэряну, и она, наполнив еще раз стаканы цуйкой, пошла к дверям.

– Я тебе говорила, Василе, с самого начала, что этот бабник Корбей подведет тебя под монастырь, и вот, мой дорогой, оправдались мои бабьи слова.

– А теперь чего ты хочешь, Эмилия? Тебе жаль, что я не буду председателем?

– Черта с два! Мне жаль, что ты – в дураках, и я не знаю, что теперь выйдет из всей этой истории.

Урдэряну молчал, опустив голову. Женщина прошла мимо него, провела пальцами по его белым волосам, потом поднесла конец шали к глазам и вышла.

– Было так, товарищ майор, – начал Урдэряну, – было так, как я вам говорю. Лет десять назад тот участок земли в Форцате был пастбищем. Место плохое, болотистое, наши не помнят, чтобы кто-нибудь там сеял. А мы попробовали поднять эту целину, вырыли несколько отводных канав и несколько сборных колодцев, освоили целину, обработали ее. Земля там желтая, не очень хорошая, я не знал, что получится. Корбей, он мой помощник с той поры, первый бригадир, он сказал тогда, что не надо сообщать в район о земле, пока мы не увидим, что она родит. А земля уродила, уродила даже лучше другой. В тот год была засуха. Если бы мы не засеяли землю в Форцате, нам бы нечего было давать людям есть. На второй год Корбею пришла в голову мысль, о которой я и сожалею и не сожалею. Он предложил, чтоб та земля оставалась в резерве, и, если урожай не будет достигать запланированного, мы будем добавлять из «резерва» – выполним долг и перед государством, и перед людьми. На второй год урожай был не очень хороший, и нам помогла та земля. На третий год случилось так, что в районе не очень-то хорошо обстояли дела с планом, я дождался подходящего момента и все рассказал товарищу из района. Вначале он рассердился, потом сказал мне, что даст ответ через несколько дней. И дал. Он сурово разбранил меня и сказал, чтобы я оставил землю как есть, возможно, в неурожайные годы мы подтянем план за счет излишка земли. Через год того товарища в районе заменили другим, потом еще другим, а те, которые приходили, не знали, что и как. Знал один только инструктор. Но беда не только в этой земле, беда в другом, товарищ майор. Результат этой лжи сказался быстрее, чем я ожидал. Корбей за стаканом вина рассказал другим членам правления, какова ситуация. И у тех людей пропала охота работать, и привлечь их к ответственности, как раньше, я не мог. Однажды они даже стали мне угрожать, мол, так и так. Вы знаете, ворон ворону глаз не выклюет, а в некотором роде первым вороном был я. Мы прежде не знали, что такое химические удобрения, со временем их доставили и нам. Их просили другие кооперативы, попросили и мы, но наши удобрения оставались в поле, план мы выполняли и без удобрений. Примерно в ту пору к нам распределили на работу Анну Драгу. У нее никого не было, сирота она, скромная, послушная, не перечила нам вначале. Впервые она вмешалась, когда увидела, что удобрения зря пропадают. Кор-бей сказал, пусть, мол, она за них и отвечает, а если удобрения не будут использованы – с нее и спрос. В конце концов в халатности обвинили ее, как вы знаете.

– А как она заподозрила, что у вас излишки земли? Честно скажу, если бы мы не нашли ее циркуль, нам бы и в голову не пришло, что земля с «секретом».

– На это и мы рассчитывали. Какой дурак вздумает мерять землю? Измерить десять тысяч гектаров, указанных на сельскохозяйственной карте, не шутка, и со времени создания коллективного хозяйства никто об этом не думал. Земля была наша, много или мало, но наша, и ни у кого охоты не было измерять ее шагами. Наши первоначальные сельскохозяйственные карты вывешены на виду у всех; никто нас ни в чем не подозревал. Я думаю, товарищ майор, что кто-нибудь вбил ей в голову эту идею с землей, сама она до этого не додумалась бы. Сначала я думал, что речь идет о Корбее, у него был кое-какой интерес, он хотел занять мое место, но в конце концов я сказал себе: нет, это невозможно, потому что и он замешан. За все отвечает председатель, пусть им буду не я, а он. Это знал и Корбей. Не думаю, чтобы у него хватило смелости сказать ей про это. Во всяком случае, только тот, кто умел определять на глаз урожай с гектара, мог ей рассказать. Но из наших людей кто, кроме Корбея, мог это сделать? Так случилось, что однажды я увидел, как она меряет землю, но она меряла другой участок, где не было ни одного гектара лишнего, – землю в Роджини. Я не мешал ей, я даже радовался, что она меряет землю и сама во всем убедится. Она меряла больше трех недель тот участок, про который я вам рассказываю, и увидела, что он соответствует сельскохозяйственной карте. Несколько дней я ее видел очень сердитой – она сердилась, что не вышло по ее. Тут я понял, что ей кто-то сказал про землю. И еще кое-что я понял: не Корбей тому причина. Корбей сказал бы ей, где именно мерять. Значит, сказал кто-то другой, а кто именно – понятия не имею. Чтобы выбить у нее из головы эту тайную мысль, я ее вызвал к себе и поручил, раз она и так теряет время, измерить землю в Холоамеле, там тысяч пять гектаров. Она меряла, изнемогая, пока не пришла зима. Снова я увидел ее горько разочарованной, и тогда я опять вызвал ее. Я спросил, кто дурит ей голову. Как председатель я имел право остановить ее, она должна была бы подчиниться, если хотела жить в мире со мной… Она ответила: никто. Всю зиму она занималась своим делом, и я должен сказать, что она была толковая девушка и любила землю. Как солнце взойдет – она уже в поле. Порою первыми в поле были только она да я с Эмилией, вначале и жена ходила на работу, особенно когда поняла, чем занимается девушка. Она хотела узнать ее, увидеть ее слабости и в случае нужды ударить по ним, таковы все женщины. А те, которые знали от Корбея про землю, выходили на работу, как господа, в девять, в десять: такого я не упомню в наших краях. Настала весна, и Анна Драга опять начала мерять землю. На этот раз она принялась за Форцате, и я понял, что мы попадем в беду. Я запретил ей мерять землю, сказал, чтобы она занималась своими делами и удобрениями, которые валялись неиспользованными в поле, и что, если я поймаю ее на том, что она занимается не своим делом, я ее уволю. Что, вы думаете, она сделала? Выходила мерять по ночам. Тогда я расторг с ней рабочий договор и лишний раз убедился, что тут Корбей не был замешан, потому что и он подписал бумагу об увольнении. Она уехала в другую деревню, километрах в сорока пяти отсюда. Я потерял ее из виду. Но однажды в городке Л. на базаре я встретил того председателя, где она работала, и он сказал, что Анна Драга принялась мерять землю и там. Прошло две недели, я ехал в уезд и на вокзале, в зале ожидания, кого я вижу? Анну Драгу. Она так выглядела, горе горькое, что мне стало ее жаль. Ее уволили и оттуда, и у нее не было работы. Я подумал, что только добрые поступки усмиряют людей. Я дал ей бумагу к Корбею, чтобы он принял ее обратно, но не забыл ей сказать, чтобы она занималась своими делами и не вмешивалась в чужие. Месяц все было в полном порядке, потом она снова без нашего согласия взялась за старое. Что-то она узнала, в этом я уверен. Но узнать все, как узнали вы, не смогла. На одном собрании она выступила, дескать, в нашем кооперативе непорядки и она не хочет быть соучастницей. Ее спросили, какие непорядки, но она не хотела отвечать, поэтому я понял, что она не знала точно, в чем дело. Потом случилось то, что случилось, товарищ майор.

– Кто отдал распоряжение «подчистить» протоколы собраний?

– Не пришлось отдавать распоряжений, товарищ майор. Бухгалтер входит в правление. Каждый знает, что делать в таких случаях.

Урдэряну замолчал. Налил цуйки в стаканы, но Дед больше не хотел пить.

– Вы теперь не пьете со мной? Разочаровались во мне, так ведь?

– Товарищ Урдэряну, я вам с самого начала сказал, что здесь я занимаюсь другим делом. Не землей. Проблему земли решат другие. Для меня земля – еще один аргумент в пользу того, что Анна Драга умерла из-за нее. Для человека моей профессии естественно, что к любому правонарушению я отношусь неравнодушно. И к виновным также. В конечном счете вы сами себя наказали, по тому что, если бы вы обрабатывали землю как следует, не халтурили, урожаи были бы намного богаче и заработки, подозреваю, больше. Меня особенно огорчает, что все вы спокойно примирились с положением дел. Анна Драга могла помочь честно выбраться из этого тупика, если бы ты не мешал ей раскрыть подлог. Но ты привык к этой ситуации, она тебя устраивала в конечном счете. Здесь ты был нечестен, и я не понимаю почему. Люди оказали тебе доверие, а ты? Я понимаю, что мои слова звучат несколько риторично, я действительно не разбираюсь в сельском хозяйстве, но в вопросах чести разбираюсь, товарищ Урдэряну. Я уловил в твоем рассказе две тенденции, которые ты не смог утаить, одна – сожаление, что ты был вынужден лгать, вторая, доминирующая, – радость, что ты мог продолжать лгать. Она-то и побеждала. И если бы не умерла Анна Драга, все оставалось бы по-прежнему, я уверен.

Поэтому легко понять, какое давление оказывалось на бедную девушку. Ты не сумел избавиться от нее, избавились другие.

– Это так. Вы думаете, я ничего не предпринял ради правды? Здесь вы ошибаетесь, очень ошибаетесь. Я не раз хотел объявить об этом на общем собрании. Как я уже говорил, односельчане не знали про эту землю. Не раз я решал, что все открою тем, кто имеет право знать, но все откладывал…

– Не слишком ли велика цена за промедление? Ложь, страх и, наконец, смерть человека! Все помалкивали. Один только человек порывался что-то сказать, да и тот – глухонемой. Дальше некуда!

Урдэряну нахмурился, выпил стакан цуйки и взял со стола соленый огурец. Слова Деда заставили его задуматься.

– Савета Турдян? Только она немая в селе.

– Немыми были вы, товарищ Урдэряну, она хотела говорить, но, к сожалению, я не смог понять се.

– А что она хотела вам сказать? – спросил Урдэряну.

– Товарищ Урдэряну, не забывай, что вопросы задаю я. Ты мне сказал что-нибудь, пока я не раскрыл хитрости с землей? Ничего не сказал. Тогда какие у тебя претензии ко мне?

– Вы правы, вы правы. Вы мне не верите, но, может быть, в душе я хотел, чтобы вы все раскрыли, и не раз Эмилия молилась за это. Я не мог больше так жить. Мне было стыдно перед селом. Теперь и я могу вздохнуть с облегчением. Будь что будет, только кто-то хотел нам зла, в этом я уверен. Но кто именно, я не знаю. Мы никак не связаны со смертью Анны Драги. Но тот, кто хотел нам зла, хотел зла и ей.

– Кто в селе понимает Савету Турдян? Кто-то должен понимать. Как ей объясняют, что надо делать на работе, кто ей дает задания здесь, в кооперативе?

Урдэряну задумался и тяжело вздохнул.

– Сын ее Прикопе, но с ним не очень-то она видится. Он отселился. Еще понимает ее Юстина Крэчун.

– Но какая связь между Юстиной и Саветой?

– Когда убили Турдяна, Юстине было лет двадцать пять. Савете – шестнадцать. Савета осталась одна, у нее никого не было. Родился ребенок. Юстина помогала ей, говорят, она как бы искупала вину отца. В сущности, обе были несчастны. Одно время они даже жили вместе, когда Савета заболела и некому было заботиться о ребенке… Значит, Савета хотела что-то рассказать. А что она могла рассказать? Она ведь ничего не знает про землю. Кроме нескольких человек, никто не знает. Кто мог ей сказать?

– Может быть, сын, Прикопе, он был помолвлен с Анной Драгой.

– Нет, товарищ майор, ему нечего было сказать. Он был в это время в армии. И потом, Прикопе горой стоял за меня. Я люблю этого парня. Мы одинокие с женой, детей нет. Я помогал ему и в школе, и в армии, я посылал ему посылки. Я сказал Савете, что хотел бы усыновить его, она отказалась. Но если я умру, все равно ему все оставлю, кому же еще? Прикопе обиделся на мать, что она не дала своего согласия. Я поругал его – некрасиво так обращаться с родной матерью, но вы знаете, какая она, молодежь.

– Теперь я понимаю, что мысль о женитьбе на Анне Драге исходила от тебя, товарищ Урдэряну. Тебе это было выгодно.

Урдэряну надел кэчулу и горько улыбнулся.

– Мне уже нечего скрывать, товарищ майор. Да, я подтолкнул его, по только после того, как заметил, что она ему приглянулась.

– В тот вечер, когда Прикопе собирался вернуться в часть, вернее, вечером, когда отец Пантелие устроил нечто вроде обручения, парень приходил к тебе, так ведь?

– Да, он был у меня.

– И сказал тебе, что Анна Драга в чем-то ему призналась?

– Да, он сказал мне, что Анна Драга открыла что-то с землей. Большего не знал и он.

– Ты потом говорил с кем-нибудь о том, что он тебе сказал?

Урдэряну задумался.

– Ночью, после того, как Прикопе уехал, – с Эмилией, а на следующий день – с Корбеем.

– Спасибо за информацию, – сказал Дед и поднялся, чтобы уйти.

23

Савета Турдян жила на нижней окраине деревни; это был последний дом, за ним начинался склон, засеянный озимыми, которые в этот утренний час были цвета почек сирени. Солнце всходило над холмом; красный диск еще не выплыл, а его зыбкие лучи уже залили светом и свежестью полнеба. Навстречу майору вышел мохнатый пес.

Дед открыл калитку, произнес какие-то только ему известные слова, которые и на этот раз сработали безотказно. Это был один из его больших секретов, добытых за долгую службу; еще с детства он имел дело с собаками, и, по его убеждению, эти животные были куда более умными, чем полагали даже те, кто занимался ими в силу своей профессии. Пес шаг за шагом отступал от Деда, не спуская с него глаз, а когда майор подошел к двери, пес сел и залаял, не двигаясь с места. В доме послышался шум, и вскоре появился Прикопе в пиджаке, наброшенном на пижаму. Он удивился, когда увидел майора, но удивление его не было похожим па вчерашнее: какая-то радость читалась на его усталом и измученном лице.

– Проходите, пожалуйста, я ночевал у мамы, извини те, что застали нас в таком виде. Мама на кухне, она печет плацинды с капустой.

Дед вошел в первое помещение, нечто вроде прихожей, где у вешалки стоял разрисованный крестьянский сундук, краски на котором уже поистерлись. На нем восседала поролоновая кукла с отклеившимися на широкой юбке оборками. Появилась и разрумянившаяся Савета. Руки у нее были в муке. Она прогулькала что-то мелодичное вместо «доброго утра» и вытерла руки о черный в белый горошек фартук.

– Она сказала «добро пожаловать к нам в дом», – перевел Прикопе. – Пожалуйста, пожалуйста, – добавил он, и тут в выражении его лица Дед уловил нечто неожиданное – неловкость, может быть, даже стыд. Неужели он стыдился своей матери? Или ему было неприятно, что его застали здесь сразу же, на другой день после того разговора. Значит, он пришел к матери не по своему желанию, а после головомойки, которую ему устроил Дед. Как бы то ни было, Прикопе чувствовал себя неловко. А Дед, напротив, обрадовался, что сын у матери, ночевал в ее доме. Теперь есть кому помочь Савете и понять ее.

Комната, куда его пригласили, была, несомненно, горницей. Множество красиво вышитых подушек было уложено на двух широких кроватях темного старого дерева с резными – в цветах и узорах – спинками. Дерево было тронуто червоточиной, узоры потерлись, но и спинки кроватей и их ровесник – шкаф блестели, были наверняка обработаны растительным маслом. Стол и четыре стула довершали обстановку горницы. В доме поддерживалась образцовая чистота, хотя воздух был, пожалуй, застоялый. Видно, горницу проветривали редко. Стены украшали вышивки – без сомнения, дело рук Саветы за долгие годы одиночества и бессонницы. Красными, голубыми, черными нитками она вплетала в узоры свои чувства и настроения, свою обездоленную жизнь. Тут был и народный орнамент, и примитивные сценки, где всегда изображались двое – он и она, воплощая невысказанные мечты, любовь, страх и немоту ее существования.

Савета переоделась, пока Прикопе хлопотал, неся на стол угощение – румяную смазанную копченым салом плацинду с капустой. Тут и Савета снова появилась перед Дедом. На этот раз она была в черной блузке, черной юбке и черном платке, от чего резко выделилось ее некогда красивое, а теперь угасшее лицо, с лучами морщинок у глаз.

– Мама говорит, угощайтесь и добро пожаловать к нам, не часто, но бывают и у нас гости – товарищ Урдэряну с Эмилией и Юстина, – добавил юноша.

Дед взял большую подрумяненную плацинду, разломил надвое, но обжег пальцы и уронил ее в тарелку. Савета зарделась от смущения за него. Дед рассмеялся, засмеялась и она с облегчением; и смех ее был таким же глубоким и гулькающим, как и слова.

Ел и молодой Турдян, а мать не спускала с него глаз. Майор скорее угадал ее слезы, чем увидел. Она еле сдерживалась, чтобы миг радости длился подольше.

«Мой мальчик» – показала она на Прикопе пальцами, и Прикопе, глотая, сказал:

– Да, твой, плохой и порой несправедливый, но всегда твой.

Никто не перевел женщине слова собственного сына, и Савета, не понимая, забеспокоилась.

– Я не сказал ничего плохого, мама, я занимаюсь самокритикой не для тебя, а для него, тебе-то я еще успею сказать, в чем ошибся, а он скоро уедет…

От слов, произнесенных с веселым выражением лица, Савета просияла; она поняла по губам то, что он сказал. Прикопе, хотя обращался к Деду, говорил повернувшись к ней, и женщина чувствовала себя счастливой.

– Знаете, я сердился на маму. Может, так оно на роду написано, но смерть Анны изменила меня, я стал другим, я и сам не знаю каким; раньше мне было очень трудно в чем-нибудь признаться, теперь я признаюсь, и мне легче говорить то, в чем признаюсь, может быть, я стал старше, я так понимаю. Урдэряну хотел, чтоб я был ему сыном, то есть хотел усыновить. Это мне улыбалось, они люди хорошие, много мне помогали. Он хотел, чтобы я носил его имя, но мама не согласилась. А мне было стыдно, что я родился без отца и что мать у меня такая, с которой приходится больше молчать. Теперь я понимаю, что зря обижался. Гоняться за новым именем – ребячество. От этого другим человеком не станешь. Наверно, я никогда себе не прощу, что мог обижаться на мать. Она не могла дать согласия. Как она могла потерять единственную родную душу?

Пока молодой человек говорил, Савета все время смотрела на него, сжав губы. Только по их легкому подрагиванию можно было судить, о чем она думает. Лицо ее оставалось неподвижным, как и странно расширенные глаза. Все ее существо впитывало слова сына как подарок, который она так долго ждала.

– Скажи ей, что я ее благодарю за прекрасное угощение, – сказал Дед, но Прикопе не пришлось переводить его слова; женщина поняла все и в свою очередь прогулькала что-то мелодичное, как песня. Она принесла чистое полотняное полотенце, и Дед вытер руки. Поднеся его ко рту, он почувствовал запах полевых цветов. – Молодой человек, я рад, что застал тебя здесь. Я хочу, чтобы ты передал матери мои извинения за неожиданный визит. Совершенно особенные причины побудили меня сегодня продолжать расследование в столь ранний час, так что не обижайся, если я воспользуюсь твоим гостеприимством. Я хочу с самого начала подчеркнуть, что ты будешь просто переводчиком, и поэтому прошу тебя: никто ничего не должен узнать из того, что будет здесь обсуждаться и что скажет твоя мама. Иначе может случиться, что виновник смерти Анны Драги ускользнет от нас. Итак, ты понимаешь серьезность моей просьбы. Чтобы ты был в курсе дела, скажу, что несколько дней назад я и мой сотрудник Панаитеску обнаружили, что за нами кто-то следит. Наконец я понял, что это была твоя мать. Она не следила, а искала случай что-то сообщить. Однажды вечером она мне указала, что главный виновник смерти Анны Драги – Корбей. Твоя мать повела меня на берег Муреша и показала место, откуда Анну Драгу кто-то столкнул в реку. Чтобы я понял, о ком идет речь, она подвела меня к дому Корбея и показала, кого именно имела в виду. Одного я тогда не понял… Но прежде напомни ей, что от ее показания зависит арест человека. Корбей хотел убить ее? Или девушка, испугавшись его, сама удала в бездну?

Прикопе помрачнел, услышав все это. Майор сделал вывод, что Савета не рассказала ему про свое признание. Юноша хотел что-то сказать, но Савета резко, даже зло схватила его за руку, забормотала что-то, потом с необыкновенной быстротой начала жестикулировать.

Прикопе успокоил ее и стал знаками долго пересказывать матери слова майора, повторяя для ясности отдельные жесты. В его поведении был привкус упрека, который Дед не понимал. Потом Савета стала по-своему отвечать, на этот раз в ее бормотании были жесткие ноты, и жесты, которыми она дополняла бормотание, тоже были резкими; спор между матерью и сыном длился более десяти минут, лицо юноши все больше хмурилось и в конце концов покрылось каплями пота.

– Товарищ майор, мама говорит, что она никогда за вами не подслеживала. Вообще я хочу использовать ее выражения, чтобы мои слова не изменяли ее смысла и не упустили чего-нибудь, что может быть вам полезным. Итак, мама не подслеживала за вами никогда, – повторил Прикопе, и женщина, понявшая это, кивнула головой, мол, так, именно так, как говорит ее мальчик. В тот вечер, когда вы встретились, она шла к вам, к учителю, чтобы сказать, что видела она и что видели другие, потому что была не единственным свидетелем. Мама копала картошку; ее участок там, у Муреша, она была за камышовыми зарослями. Если вы были там, то могли видеть, что от Форцате до Муреша протекает ручей. Так вот, за этим ручьем была она, и никто не мог видеть ее с дороги. Мама копала картошку, потом пошла в заросли камыша, чтобы набрать питьевой воды, там есть источник с каменным желобом. Сквозь кусты она увидела, как раздевалась Анна Драга.

– Она разделась внизу, там, где нашли ее одежду, или наверху, на холме? Пожалуйста, спроси маму, это очень важно для меня.

Молодей человек снова начал жестикулировать, а Савета, будто зная заранее, что именно хотел узнать Дед, схватила сына за руку и кивнула головой, издав несколько отчаянных звуков.

– Внизу. Там она разделась, – перевел Прикопе.

– Она совсем разделась или что-то на ней осталось? Извини, пожалуйста, что я настаиваю и, главное, спрашиваю о деталях, которые, возможно, тебя коробят.

Приколе отер лоб рукавом рубахи, потом, стыдясь, спросил Савету.

Ответ он получил быстро, женщина читала по губам сына.

– На ней остались плавки и лифчик.

Женщина закивала и показала на свою плоскую грудь. Когда она поднесла руки к груди, лицо ее покраснело. Она что-то пролепетала ребячливым тоном, будто прося прощения.

– Мама говорит, – продолжал парень, – что она долго смотрела на нее; Анна Драга была красивая, она никогда не видела такой красивой девушки. Мама знала, что Анна нравится мне, что я хочу жениться на ней, поэтому и смотрела. Ануца сняла и лифчик и положила его на траву, потом вытянулась на солнце. Мама вернулась к своим делам, к копанию картошки. Она вырыла несколько рядов и, когда дошла до края участка, снова решила посмотреть на Анну. Но той не было. Мама пошла болотом, у нее было какое-то дурное предчувствие. С того места, где она находилась, виднелась вершина холма. Она увидела Корбея, он направлялся к дороге, но девушки не было. Мама говорит, она тогда подумала, что девушка вошла в реку и по этому ее не видно. Дело было па закате. Когда мама вернулась домой, было уже темно.

– Молодой человек, насколько я понял из прежних показаний твоей матери, Анна Драга загорала на вершине холма, а не у его подножия.

Турдян снова несколько минут беседовал с матерью, потом повернулся к Деду.

– Не знаю, известно ли вам про отношения мамы и Корбея, это я говорю сейчас от себя, это не ее слова. Думаю, вы знаете, что он – мой отец, а если знаете это, значит, вы в курсе и того, как все произошло. Мама любила этого человека. По тому, как вел себя Корбей с ней и с нами, нетрудно понять, что сейчас у нее на душе, что она носила в душе всю жизнь. Я не хочу защищать Корбея, не хочу никого защищать, но мне кажется, что мама из ненависти к нему кое-что тогда преувеличила, хотя повторяет сейчас, что она старалась сообщить вам, что кто-то еще знает про Анну Драгу, то есть знает, что произошло с ней в последние минуты жизни.

Дед закурил сигарету, он нервничал, у него было такое впечатление, что кто-то вмешался и изменил первые «показания» женщины. По ее жестам в тот вечер он понял, что эпизод между Корбеем и Анной Драгой произошел на холме, а не внизу. Теперь женщина заявляла совсем иное.

– Товарищ Турдян, почему твоя мама не пошла в милицию в те дни, когда велись первые расследования, почему она обратилась только ко мне?

Прикопе Турдян нагнул голову. Он крепко сжал руки, судорожно сцепленные пальцы выдавали его душевное состояние.

– В селе пошли слухи, будто я виноват в смерти Анны Драги. Я приезжал на побывку, и, вероятно, люди, с которыми вы разговаривали, сказали, что последним, кто видел ее живой, был я. Мама беседовала с Юстиной Крэчун. Похоже, что Юстина пришла к этому выводу после того, как поговорила с вами и с коллегой, который вас сопровождает. Юстина посоветовала маме написать мне, чтобы я немедленно вернулся в село. Мама с Юстиной послали телеграмму, то есть послала ее Юстина, будто мама при смерти, поэтому я приехал сразу, меня освободили от службы на два дня раньше срока. Откуда мне было знать правду? Когда я прибыл домой, мама мне рассказала, что говорят про меня в селе и про то, что она видела там, под холмом, в тот день. Я посоветовал ей рассказать вам, что она видела. По-моему, она преувеличивала из желания отвести от меня все подозрения, не понимая, что, выгораживая меня, может навлечь на другого большую беду. У меня нет ни чего общего с Корбеем, я вам уже говорил, я не люблю его, но он и не враг мне, и не думаю, чтобы он был преступником, как поняли вы. Мама ненавидит этого человека. Правда – та, которую она сказала вам сегодня. В душе она, наверно, хотела бы, чтобы Корбей пострадал. Из-за него был убит ее отец, из-за него родился я, из-за него она мучилась всю жизнь, и из-за него же погибла – она в этом уверена – моя невеста.

Прикопе встал, подошел к вешалке в передней и вернулся с мятой бумагой. Это была телеграмма, посланная Юстиной. Дед взял ее, прочитал и вернул юноше. Савета Турдян испуганно смотрела то на сына, то на майора, не понимая, о чем они говорят, и опасаясь того, что теперь предпримет представитель закона против них за ложь, за то, что они послали в армию ложную телеграмму. Женщина начала что-то нежно лепетать, потом нагнулась и незаметно поцеловала Деду руку. Он не ждал этого жеста и удивился, торопливо убрав руку, но, когда понял, о чем именно она хотела попросить, его охватило горькое чувство.