Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 39 страниц)

Это неправда, я не хотел его губить. Честно говоря, я вообще не знал, чего хочу… Я просто хотел, чтобы он вывалялся в собственном страхе как в грязи…»

Я выключаю магнитофон. Трое сидящих против меня уставили глаза в землю, не смеют их поднять. Что ж, я не тороплю их.

Я оглядываюсь через плечо и вижу растерянные глаза моей невесты. Я улыбаюсь, встретившись с ней взглядом. Она смущенно отвечает мне тем же. Я смотрю на мать Петронелы – понимает ли она всю неизбежность того, что сейчас происходит у нее на глазах?

– Вы знали о связи Валериана Братеша с этой женщиной? – спрашиваю я Петронелу.

– Нет! – едва слышно шепчет она, не глядя на меня.

– Знали ли вы об этой истории с оформлением «Северного ветра»?

– Нет! Я знала, что существует какое-то непонимание между Валерианом и Кристи, но не думала, что это так серьезно. Мне было лишь известно, что Кристи отказался от предложенных ему денег.

Я не свожу глаз с Валериана Братеша – он по-прежнему держится с достоинством, но самоуверенности в нем поубавилось. Он догадывается, что следующий вопрос будет обращен к нему, и ждет его с напряжением.

– Вы продолжаете настаивать на том, что показали прежде?

– Да, – отвечает он сразу, – потому что эта магнитофонная запись лишь подтверждает, что вовсе не уход Петронелы и не конфликт со мною – даже так, как его представил здесь мой ученик…

– Бывший ваш ученик! – уточняю я.

– …с явными преувеличениями… Не это послужило поводом для его решения покончить с собой.

– Почему вы думаете, что он преувеличивал значение этого конфликта?

– Потому что в итоге он согласился взять сберегательную книжку с вкладом на эту сумму…

Он лжет. Но пока я не должен отвлекаться от заранее намеченного хода следствия. Я оборачиваюсь к прокурору, чтобы привлечь его внимание к тому, что собираюсь сделать следующий шаг к цели, а стало быть, уже близок момент, когда ему придется достать из кармана ручку и выписать ордер на арест. Я отодвигаю в сторону магнитофон, и это дает возможность троим подследственным хоть на миг вздохнуть с облегчением в надежде, что опасность, угрожающая им, отступила.

– Итак, как следует из всего услышанного здесь, – продолжаю я очную ставку, – Кристиан Лукач покончил с собою не из-за Петронелы Ставру и не из-за своего конфликта с Валерианом Братешем. Кристиан Лукач вообще не покончил с собою, а был убит. Да, гражданка Ставру, да, гражданин Братеш, Кристиан Лукач был убит.

А смотрю я при этом, не отрываясь, на Тудорела Пас-кару. Он откидывается в ужасе на спинку стула, и лицо его прямо на глазах становится мертвенно-бледным. Следуя избранной тактике, я с ходу загоняю его в угол:

– С какой целью вы угрожали смертью своему двоюродному брату?

Магнитофон! Как мне помог довести дело до конца этот магнитофон! Паскару не может знать, какие еще тайны известны магнитной пленке. Подумать только! Он же сам достал своему двоюродному брату эту адскую, как теперь выясняется, машину!

– Но вы ведь не думаете, что это я… Господи боже мой! – вырывается у него крик отчаяния.

– Отвечайте на вопрос! – перебиваю я его. – Угрожали вы ему или нет?

– Да… но это была всего лишь шутка!

– Но ваша ссора с ним сама по себе была очень серьезной, так?

– Да… – вынужден признать Виски. – Он никак не хотел согласиться с мыслью, что я окажусь по завещанию владельцем всех этих художественных ценностей. Он боялся, что я пущу их по ветру. Он хотел с помощью каких-то дальних родственников обжаловать завещание через суд… Я вышел из себя и крикнул ему, что, если он сделает это, я его убью!

– Как отнесся Кристиан Лукач к вашей угрозе?

– Да никак не отнесся!.. Он спросил, как именно я собираюсь его убить… Тогда я… что я мог ему ответить? Ведь я же и не думал раньше об этом…

– Лжете!

Он еще больше бледнеет, и теперь его лицо приобретает почти серый оттенок. Я не свожу с него глаз, и он бормочет:

– Чего вы хотите от меня? Не я его убил!

– Что вы ответили своему двоюродному брату?

– Что я убью его так, как убила Лукреция своего отчима… Но это не я!..

– От кого вы узнали, каким образом Лукреция Будеску убила своего отчима? – не даю я ему отдышаться.

– От Кристи… давно, уж не помню в какой связи, зашел разговор о Лукреции, и он мне рассказал ее историю.

Я достиг ближайшей своей цели: я узнал от Тудорела Паскару все, что мне было нужно.

– Гражданка Ставру, знали ли вы эту сторону жизни Лукреции Будеску?

– Да, – едва слышно шепчет Петронела, смотря в сторону беззащитным, растерянным взглядом. – Кристи не раз мне об этом рассказывал со всеми подробностями… Он ее жалел, я же всегда ждала от нее какой-нибудь опасности…

– Ну а вы что знали о Лукреции Будеску? Валериан Братеш курит, глубоко и жадно затягиваясь. Его голос неизменно четок и самоуверен:

– Все, что я знал о Лукреции, я узнал от Петронелы. Впрочем, кое-что мне рассказывал и сам Кристи.

Я оборачиваюсь к Тудорелу Паскару, которому дал возможность хоть немного прийти в себя.

– Итак, с какой целью вы навестили своего двоюродного брата в понедельник после обеда?

– Как я вам уже говорил, Кристи чувствовал, что скоро начнется очередной приступ его болезни, и просил меня раздобыть для него морфий… Мне не удалось это сделать. В понедельник он мне позвонил…

– В котором часу?

– Во время завтрака… Он спросил, достал ли я для него морфий. Я не хотел, сами понимаете, говорить с ним об этом по телефону…

– Почему? – прикидываюсь я, будто мне невдомек. – Объясните.

Я сознательно держу его в постоянном напряжении.

– Я знал, что милиция следит за мной. Потому-то я и сказал Кристи, что сам заеду к нему после обеда. Я пришел и сказал, что, к сожалению, мне не удалось достать для него…

– Лжете! – вновь обрываю его я и делаю знак своему «помрежу». Поварэ открывает дверь и приглашает в кабинет Викторию Мокану, молодую хорошенькую женщину.

– Гражданка Мокану, подойдите, пожалуйста, к столу. Простите, что я не могу предложить вам стул, но я обещаю, что задержу вас недолго.

Она одета в плотный осенний костюм, но юбка оставляет колени открытыми. Лили очнулась разом от своего оцепенения и смерила ее с ног до головы ревнивым взглядом. Более всех поражен ее появлением, естественно, Тудорел Паскару.

– Гражданка Мокану, скажите, пожалуйста, где вы работаете?

– Я ассистент в онкологической клинике.

– Знаете ли вы этого молодого человека? – указываю я на Паскару.

– Да. Это Тудорел Паскару.

– Он недавно заходил к вам в клинику… С какой целью?

– Он просил меня показать его кому-нибудь из наших ведущих специалистов и заодно спросил, не могу ли я помочь ему достать рецепт или же просто ампулу морфия.

– Он не объяснил вам, зачем это ему нужно?

– Нет. Я его и не спрашивала. Я ясно сказала, что не могу достать морфий, а если бы даже могла, все равно не согласилась бы это сделать.

– Чем закончился ваш разговор?

– Видя, что я решительно отказываюсь, Тудорел Паскару показал мне белую таблетку величиною с пятак, потом аннотацию, в которой был указан состав этой таблетки – в него входили, помнится, какие-то наркотики. Он спросил, может ли эта таблетка купировать сильные боли. Я ему ответила, что не знаю и что, если у него в семье кто-то болен, ему надо просто-напросто вызвать врача. Он все же настоял, чтобы я сказала, не опасна ли такая доза для жизни… Я ответила, что не опасна, но несколько таких таблеток, несомненно, представляют собою смертельную опасность.

– Гражданин Паскару, согласны ли вы с тем, что сообщила гражданка Виктория Мокану?

– Согласен.

– Благодарю вас, гражданка Мокану.

Она откланивается, окидывая всех присутствующих недоуменным взглядом, и уходит.

– Гражданин Паскару, скажите, что вы сделали в дальнейшем с этой таблеткой?

– Я бросил ее в унитаз и спустил воду.

Собственно говоря, насчет таблетки у меня нет никаких доказательств, и очень может быть, что Паскару не врет. Но я тянусь к магнитофону и одновременно говорю ему:

– Лжете! Вскрытие показало, что… Перепугавшись до смерти, Паскару перебивает меня:

– Я ее дал Кристи. Он ее принял в моем присутствии. Но вы же сами слышали – эта доза была неопасной! Не я его убил!

– Это еще требует доказательств! – продолжаю я запутывать его. – Я убежден, что вы заставили его принять не одну эту таблетку. Вскрытие показало, что… – И снова тянусь к магнитофону, словно бы все мои доказательства зафиксированы на пленке.

По лицу Виски обильно струится пот.

– Не я его убил! – защищается он, но уже без прежней уверенности.

– Я докажу вам обратное. – Я поворачиваюсь резко к Петронеле Ставру и спрашиваю ее: – Где вы были двадцать седьмого октября между восемнадцатью часами и девятнадцатью тридцатью?

Мой вопрос застает ее врасплох:

– То есть как где?.. Дома.

– Это может кто-нибудь подтвердить?

– Подтвердить?.. Конечно. У меня был Валериан. Неожиданно в разговор вступает Братеш.

– Я думаю, Петронела, – говорит он покровительственным тоном, – что ты должна рассказать правду, как бы тяжело это нам ни было… Или лучше это сделать мне?

Петронела поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза:

– Вечером двадцать седьмого октября, около четверти седьмого, я зашла к Кристи. Я не была у него уже с полгода… В последние дни он неоднократно звонил мне, прося достать ему ампулу морфия. Я ответила ему, что не могу этого сделать и пусть он, если надо будет, вызовет «неотложку». Но он боялся этого – он не забыл, как ждал «неотложку» в течение нескольких часов.

Валериан Братеш вежливо, но решительно прерывает ее:

– Прости, пожалуйста, но я сам доскажу остальное, поскольку тут уже вина моя… У меня дома, товарищ капитан, была одна ампула морфия. Лет шесть назад моя мать умерла от рака желудка. Перед самой ее смертью я получил из больницы некоторое количество болеутоляющих средств, вот с тех пор у меня и осталась эта ампула. Бог его знает, зачем я ее хранил столько времени… Ну, и поскольку Петронела рассказала мне о звонке Кристи, а к тому же утром двадцать седьмого октября, на занятиях, ему стало плохо, я ему пообещал, что упрошу Петронелу зайти к нему вечером и, если в том будет необходимость, сделать ему укол…

– Стало быть, вы отдали эту ампулу своей… своей приятельнице?

– Да.

– Продолжайте, пожалуйста.

– Но в тот день события произошли несколько иначе… Я довез Петронелу до дома Кристи. Она поднялась наверх, а я ждал в машине…

– Почему вы остались внизу?

– Кристи было бы… ему было бы неприятно увидеть нас вместо. Через двадцать минут Петронела вернулась. Ведь так, Петронела, минут через двадцать?

Девушка подтверждает его слова кивком головы.

– Она вернулась очень взволнованной и только и сказала, что сделала ему укол.

– Гражданка Ставру, что же произошло там, наверху, на самом деле?

– Когда я пришла, приступ у Кристи уже начался, но я застала его в состоянии какой-то странной сонливости, которую я могу себе объяснить только сейчас, после того как узнала, что он принял незадолго до этого какую-то таблетку… Я сделала ему укол, он успокоился, а через некоторое время уснул.

– Когда вы уходили, он спал?

– Да… я была очень взволнована и тут же ушла.

– Чем вы были взволнованы?

– Прежде чем уснуть, он вдруг очень возбудился и начал говорить о том, как меня любит…

– И ни о чем больше?

– Он говорил, что Валериан – чудовище…

Рыдания мешают ей говорить. Ее мать вскакивает со своего места и бросается к ней. Но Петронела усилием воли берет себя в руки и просит мать не беспокоиться.

Я прошу Валериана Братеша продолжить свои показания.

– Я хотел проводить Петронелу домой, но она настояла, чтобы я отвез ее в университет. Мне не хотелось оставлять ее одну, но пришлось уступить, и я довез ее до здания медицинского факультета. Прощаясь, она попросила меня не приезжать сегодня к ней, переночевать где-нибудь в другом месте. После этого я поехал к себе в мастерскую, где и оставался всю ночь. Оттуда я позвонил Петронеле: меня тревожило ее состояние.

Я достаю из ящика стола коробку со шприцем и предъявляю ее Петронеле.

– Это принадлежит вам?

– Да! В спешке я забыла шприц у Кристи.

– В каком именно месте?

– Не помню.

– Значит, уходя, вы оставили Кристиана Лукача спящим?

– Да.

– А мы обнаружили его повешенным… Как вы можете объяснить этот факт? И почему вы выбросили коробку со шприцем за окно?

– Я не выбрасывала ее, клянусь вам! – На ее глазах опять выступают слезы, но ей удается и на этот раз удержать их.

– Когда вы заметили, что забыли шприц в комнате Кристиана Лукача?

– Как раз в тот день, когда вы пришли ко мне.

– Значит, вы признаетесь, что пытались ввести меня в заблуждение?

– Я растерялась. Прежде чем прийти ко мне, вы были у Валериана в институте… у Валериана Братеша. От него-то я и узнала о несчастье… о том, что Кристи повесился.

Неужели вы не понимаете, в каком я была состоянии, когда вы потребовали, чтобы я показала вам свою сумку?! Я раскаиваюсь в своей неискренности…

– В том числе и в том, что вы обвинили меня в «покушении на вашу честь»?

– И в этом тоже… – смотрит она на меня сквозь слезы. Ее мать не удерживается, вскрикивает со своего места:

– Петронела, зачем же ты меня впутала в эту историю?!

– Ты сама этого хотела, – возражает ей Петронела, даже не оборачиваясь к ней.

– Значит, вы оставили его спящим, а мы нашли его повешенным. – Я перевожу взгляд на Тудорела Паскару. – А вы как объясняете этот факт?

– Вы напрасно подозреваете меня, господин капитан! – вскидывается Виски. – Не я его убил! Я могу доказать, где провел эту ночь! – Ах у вас есть алиби! – не скрываю я насмешки.

– Вот именно!

Я знаю, что не он убийца, но я нарочно стараюсь создать впечатление, что подозреваю именно его.

– Если не вы, то кто же?

– Может быть, Лукреция? – не удерживается Паскару.

Лукреция Будеску? Это несчастное существо? Она тоже не более чем жертва… вторая жертва преступления, совершенного на улице Икоаней.

– В котором часу вы ушли от Кристиана? Петронела замешкалась с ответом – она не сразу поняла, кому я задал вопрос: ей или же ее любовнику.

– Без четверти семь, кажется… Братеш подтверждает ее слова:

– Да, приблизительно в это время.

Я делаю знак Поварэ. Он знает, что от него требуется: в кабинете появляется второй свидетель обвинения – Петре Дорин. Я велю мальчишке подойти поближе. Он это делает без тени смущения. Петронела покосилась на него и вновь устало уронила голову на грудь..

– Как тебя зовут?

Он отвечает четко, как на уроке в школе:

– Меня зовут Петре Дорин.

У него еще тоненький детский голосок, он знает это за собой и пытается, правда безуспешно, говорить этаким мужественным баском.

– Скажи мне, Дорин, ты знаешь эту женщину? Малыш смотрит на Петронелу, потом на меня.

– Конечно, знаю. Это Петронела, она часто приходила к Кристи.

– А этого товарища?

– Его тоже. Это дядя Тудорел.

Теперь настал черед Валериана Братеша. Дорин отвечает с полнейшей уверенностью:

– Нет, его я не знаю.

– Но ты его когда-нибудь видел?

– Да, в тот вечер, когда умер Кристи… Он был с Петронелой.

Я прерываю его, так как знаю наперед, что он собирается сказать.

– Скажи мне, Дорин, примерно в котором часу ты видел Петронелу с этим товарищем?

– Я сделал уроки, и мне захотелось послушать музыку. А когда я хочу послушать музыку, я всегда иду к Кристи. Я пошел к нему двором и у ворот увидел Петронелу, она как раз садилась вместе с этим дядей в машину, в «фиат-1300».

– Что ты сделал потом?

– Потом? Потом я поднялся к Кристи, у него горел свет, я постучался в дверь. Но никто мне не ответил. Тогда я открыл дверь и увидел, что Кристи спит… Я подошел к кровати, позвал его… Но он спал.

– Ты уверен, что он спал?

– Конечно. Он еще так громко дышал. Даже разговаривал во сне… Я еще раз покричал ему, но он не проснулся. Тогда я увидел магнитофон…

– Об этом после, – опять прерываю я его. – В котором часу ты опять видел этого человека? – указываю я кивком на Братеша.

– Когда я хотел честно отнести магнитофон обратно. Я не удерживаю улыбки. Мальчишка пугается, что он что-нибудь не так сказал, и умолкает.

– Вспомни поточнее, где и при каких обстоятельствах ты его встретил.

– Во-первых, я опять увидел «фиат-1300» на том же месте, где он стоял и в первый раз… Потом я увидел, как этот дядя вышел из ворот.

– Из каких ворот?

– Из ворот дома, где мы живем – я и Кристи… Он сел в машину и уехал.

– Один?

– Один.

– Не помнишь, в котором часу это было?

– Помню, конечно.

– Почему ты так уверен?

– Потому что отец возвращается с работы в восемь вечера, и, когда я решил отнести магнитофон обратно, я хотел, чтобы отец этого не заметил, и посмотрел на часы. Но я не успел…

– Спасибо, Дорин! – прерываю я его. – Теперь иди домой. Ты все сделал и сказал, как надо, и я уверен, что ничего такого с тобой больше никогда не повторится!

Мальчишка облегченно говорит всем «до свидания» и быстренько уносит ноги из кабинета. После его ухода воцаряется всеобщее молчание. Я резко прерываю его:

– Ну а теперь, гражданин Братеш, расскажите, с какой целью вы решили избавиться от своего «любимого» ученика?

Петронела испуганно вскрикивает и закрывает лицо руками.

Тудорел Паскару застыл в неподвижности, глаза у него прямо-таки полезли на лоб.

– Почему вы решили от него избавиться, гражданин Братеш? – повторяю я свой вопрос.

Художник побледнел, того гляди рухнет без чувств, губы у него мелко дрожат.

– Он хотел погубить меня… мое будущее… женитьбу на Петронеле… – говорит он едва слышно, с опущенной вниз головой.

– Когда именно вы приняли решение убить его?

– В машине, после того как Петронела мне сказала, что сделала ему укол и он уснул. Она сама невольно подтолкнула меня…

– Каким образом?

– Она сказала, что когда вводила Кристиану морфий, то вспомнила о преступлении, которое совершила когда-то Лукреция Будеску… И тогда я подумал, что, если убью его и инсценирую самоубийство, все подозрения падут непременно на нее…

– В каком состоянии находился Кристиан Лукач, когда вы приступили к осуществлению своего умысла?

– Он спал глубоким сном… Морфий оказал свое действие.

– Вы возвращались впоследствии в мансарду?

– На следующий день…

– И ударили по голове заставшую вас там Лукрецию Будеску?

– Мне не оставалось ничего другого…

Мне тоже ничего не остается делать: следствие закончено. Отпечатки пальцев на ампуле принадлежат Петронеле. Убийству способствовали в равной степени и она, и Тудорел Паскару, во всяком случае, без их участия не возникли бы облегчившие совершение преступления обстоятельства. Они оба тоже предстанут перед судом. Теперь мне остается только обратиться к прокурору, который ждет этого вот уже битых два часа:

– Товарищ прокурор, я прошу вас подписать ордер на арест Валериана Братеша, Товарищ Поварэ, препроводите арестованного в камеру предварительного заключения.

И будь мы и на самом деле в театре, на этой реплике медленно опустился бы занавес.

На улице промозглая темень. Похоже, вот-вот разверзнутся хляби небесные. Лили взяла меня крепко и нежно под руку. Я знаю, сейчас она переполнена гордостью за меня. Мы останавливаемся под облетевшим старым каштаном. Она влюбленно заглядывает мне в глаза:

– Но ведь Кристи все-таки взял деньги у Братеша?..

– Нет, моя любимая. Братеш внес в сберкассу на его имя деньги только после того, как испугался, поверив, что ему грозит опасность. Он просто хотел принять хоть какие-нибудь меры предосторожности. Кристи не принимал у него этого «подарка». Лишь вечером, убив его, Братеш оставил сберкнижку в кармане его костюма.

– Но кто же выбросил шприц за окно, на крышу? Она или он?

– Она не врала, когда сказала, что забыла шприц в комнате. А он нашел его, когда вернулся. И чтобы замести следы и поставить нас перед преступлением, которое Григораш верно назвал «двузначным» – убийство или самоубийство? – он стер с коробки отпечатки пальцев Петронелы, нанес на нее отпечатки убитого и выбросил в окно.

– Зачем же он еще раз вернулся в мансарду?

– Он знал, что я уже в курсе того, что у Петронелы исчез ее шприц, и что именно эту-то улику я и ищу, и хотел удостовериться, обнаружил ли я этот шприц на крыше.

– Но ты перехитрил его?! – не может прийти она в себя от удивления и восхищения.

– Именно я, и никто другой! – подтверждаю я не без самодовольства.

Она приподнимается на цыпочки, чтобы поцеловать меня, и я обнимаю ее крепко-крепко, чтобы нам больше никогда не расставаться.

Петре Сэлкудяну
ДЕД И АННА ДРАГА

1

На холме Панаитеску остановил свой «бьюик». Перед ним и Дедом открылась долина Муреша, и при виде извилистых его берегов, словно бы охраняемых ивами, Дед глубоко вздохнул, «как перед большим праздником». Так обычно любил говорить Панаитеску, его испытанный помощник, в тех случаях, когда чувствовал, что шеф взволнован не на шутку. По эту сторону долины, на плоскогорье, ровном, как поднос, виднелось, скорее угадывалось за пологом рассветной дымки село Сэлчиоара.

Стояло золотое осеннее утро. Богатство красок – от черной, недавно вспаханной земли до медного отлива дубовых листьев – пробудило в душе майора особые чувства. Как-то не верилось, что посреди такой красоты кто-то мог погибнуть, да еще в расцвете лет. Но ничего не поделаешь – именно так и случилось, иначе бы они сюда не приехали… Теперь Деду красота осеннего утра показалась обманчивой, и, чтобы вернуться к действительности, он стал перелистывать дело, лежащее у него на коленях. И снова, как только он перевернул первую страницу, в глаза ему бросилась фотография девушки. Девушка смотрела на него ясно, с детским простодушием. Странно, но именно эта наивность так подействовала на Деда, что, когда его старый друг полковник Леонте предложил ему это дело, он сразу согласился. Согласился, к явному неудовольствию Панаитеску. Последний дорожил не только городскими удобствами, но и своей машиной, которая всегда была склонна забарахлить на незнакомой и дальней дороге.

– А может, никакого преступления и не было, а, шеф? – вдруг сказал Панаитеску, просияв от того, что заметил стаю белых гусей, летящих над церковной колоколенкой в сторону реки.

Есть гуси – значит, и капуста к ним найдется, тут никаких сомнений быть не может. Такого убедительного и приятного умозаключения оказалось вполне достаточно, чтобы усталость шофера как рукой сняло. Он теперь и не думал сетовать на долгий путь ради какого-то, по всему видать, скучноватого дела.

– Чем вызваны такие соображения, коллега? – спросил после длинной паузы Дед, с трудом отрываясь от фотографии Анны Драги.

– Я просто так сказал, – покладисто ответил Панаитеску, предвкушая дразнящий запах гусятины с тушеной капустой. – В селе ведь старшина установил, что речь идет о несчастном случае, а старшина – это старшина! – подчеркнул Панаитеску, имея в виду и свой собственный чин.

– Увидим, дорогой мой, увидим. Для того мы и отмахали сотни две километров на этой превосходной машине, с которой меня связывает столько незабываемых воспоминаний. К тому же учти, мой дорогой коллега, что у нас с тобой опыт, который трудно предположить у начальника сельской милиции, будь он хоть семи пядей во лбу. Ведь как-никак – тридцать лет мы работаем вместе! Поехали, мой дорогой, но не слишком быстро – дай полюбоваться этим поистине сказочным пейзажем!

Машина тяжело тронулась с места. Тарахтя и постреливая, она покатила по склону холма с крейсерской – по просьбе Деда – скоростью, что означало в понимании Панаитеску километров десять в час.

Влажные осенние листья разноцветным ковром устилали проселочную дорогу. Майор постеснялся попросить шофера сделать еще одну остановку, чтобы подольше насладиться, вобрать в себя это утреннее таинство природы, с которой ему со временем суждено будет слиться. Осень оказывала на Деда особенное влияние, бередила душу ностальгией. Наверное, поэтому он так сейчас растревожился и невольно поддался философским размышлениям.

На опушке рощицы перед машиной выскочила косуля. Она застыла па миг, дивясь черному старому чудищу, а потом пошла своей дорогой – медленно и грациозно, нисколько не испугавшись машины, хотя в этих местах и повозки проезжали не часто.

– Шеф, мясо у нее, говорят, объедение. Под винным соусом… А? Жаль, отродясь не пробовал… – покачал головой Панаитеску, аппетиты которого разгорались прямо на глазах. Дед никак не отреагировал. Мысли его были далеко. В неожиданном появлении косули он увидел символ осенней чистоты. Осень для него всегда была особым временем года. Главные события его жизни произошли осенью: осенью он родился – по рассказам домашних, то была замечательная осень, – осенью он начал ходить, с некоторым запозданием по сравнению с другими сверстниками, и осенью же, давней-далекой, он впервые полюбил. Но годы, протекшие с тех пор, оттеснялись более свежими и болезненными воспоминаниями – ему казалось, будто вчера он проводил в последний путь первую и последнюю свою любовь. Он в глубине души был уверен, что и умрет осенью. Было бы кощунственно по отношению к его тайному убеждению, если бы вышло иначе. Да, это случится осенью, но, конечно, не теперь и тем более не до завершения дела Анны Драги, чей взгляд и сейчас неотступно преследовал его с фотографии, хотя закрытая папка уже лежала на заднем сиденье машины.

– Интересно, интересно, – будто заклиная, произнес майор, и эти слова для Панаитеску означили крайнее удивление Деда, – странно, как в сегодняшнем, новом селе могут совершаться преступления. Прежде, понимаю, убивали из-за земли, частная собственность была вечным источником кровавых конфликтов, но сегодня, сегодня…

– Совершаются преступления и сегодня, шеф, правда, не так много, как в прошлом, – высказал свое мнение и Панаитеску. В последнее время он старался успокаивать своего шефа и друга.

– Люди в деревне всегда были лучше, добрее, тем более теперь, когда они избавлены от вековой социальной несправедливости…

– Должно быть так, должно быть… – не смог сдержаться шофер, почувствовав, что Дед слишком уж книжно и идиллически судит о селе. – Даю руку на отсечение, что ты ни разу не был в деревне с того случая, который мы расследовали тогда, в Помишорий… Так что я не понимаю, откуда у тебя, я бы сказал, такие глубокие представления о жизни в деревне?!

Дед, к неудовольствию Панаитеску, закурил сигарету и улыбнулся с превосходством.

– Дорогой мой, ты забываешь, что я в отличие от тебя выписываю много газет. На страницах нашей прессы село занимает особое место. Для таких, как мы, не обязателен прямой контакт с деревней, за исключением, конечно, случаев, когда необходимо наше присутствие. Как теперь. В остальном же…

У Панаитеску уже была заготовлена ответная реплика, но стая гусей, что плескалась под его жадными взглядами в спокойной воде Муреша, отвлекла его от теоретических выкладок майора, которые все равно предстояло проверить па практике. Панаитеску резко затормозил, так что шляпа у Деда съехала на лоб.

– Какие гуси! – восторженно воскликнул шофер. – Даю руку на отсечение, что они тутошние, коренные, хотя, если внимательно присмотреться, среди них можно найти и потомков тех замечательных птиц, которые спасли Италию – мне кажется, ты так говорил.

– Рим, дорогой мой, Рим…

– Один черт, шеф, один черт.