Текст книги "Современный Румынский детектив"

Автор книги: Хараламб Зинкэ

Соавторы: Николае Штефэнеску,Петре Сэлкудяну
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 39 страниц)

14

Достигнув вершины холма, Дед остановился. Устал. Он поднялся по склону напрямую, минуя извилистую тропинку, – испытывал свою выносливость и, хотя дышал тяжело, остался доволен своим состоянием. Он посмотрел в долину, нашел окошко погреба, где жил Гидеон Крэчун, потом взгляд его перекинулся на пойму Муреша, довольно широкую между двумя краями плоскогорья. Где-то на горизонте маячили привокзальные огни, а слева слышался грохот землечерпалок. Дед проделал несколько дыхательных упражнений по системе йогов, задерживая как можно дольше воздух в груди, и резко, с шумом,выдыхал его.

Вдруг он увидел скачущего галопом всадника. Лошадь и человек исчезли в ночи, как призраки. Кто это был? Дед покачал головой…

Он чувствовал сосущую пустоту в желудке – невольный пост в течение этого дня вернул ему давно забытый аппетит. Он подумал об яичнице и кружке молока, с которыми, несомненно, ждет его Панаитеску, и вдруг услышал позади себя мягкие шаги, будто тот, кто шел за ним, обмотал обувь тряпками. Дед остановился и закурил сигарету, будучи почти уверен, что шорох шагов прекратится. Однако кто-то за его спиной осторожно пробирался вперед. Дед резко обернулся. В слабом свете, отбрасываемом электрической лампочкой у школы, майор различил женский силуэт. Он поздоровался, но женщина лишь что-то неясно промычала. Дед сообразил, что перед ним глухонемая. Он пожал плечами в знак того, что не понимает ее, и тогда она схватила его за рукав и буквально потащила за собой. Ее костлявая рука цепко держала локоть майора, а он, поняв, что она спешит что-то показать ему, покорно следовал за ней. Женщина размахивала рукой, что-то невнятно лопотала, и в ее голосе уже не было тех мычащих звуков, как вначале. Они вошли в боковую улочку. Подойдя к одному из домов, глухонемая прислонилась к забору и поднесла руку ко рту. Они ждали в молчании с четверть часа, пока из дома не вышла женщина с ребенком, но глухонемая мотнула головой – нет, не этих она ждала.

Терпение Деда почти иссякло, когда на веранде появился мужчина лет за пятьдесят, усатый, в кэчуле [3]3
  Островерхая меховая шапка


[Закрыть] , сдвинутой на ухо. Майор хорошо разглядел его лицо. Лампочка на углу дома освещала двор, и человек попал в луч света, так что Дед заметил даже шрам на его верхней губе. Мужчина стоял, мусоля зажженный окурок сигареты.

Глухонемая тихонько потянула Деда за руку, они пошли по узенькой тропке и вскоре очутились за околицей села, недалеко от Муреша. Женщина выпустила его руку и быстро зашагала вперед, она почти бежала, так что Дед едва поспевал за ней. Они направлялись к полю, где несколько часов назад он проходил вместе с Морару, и Дед засомневался, не допустил ли он неосторожности, разрешив вести себя куда-то за село. Кто знает, что на уме у этой женщины, которая то ли сознает, что делает, то ли нет… Так они дошли до края оврага. Дед это скорее почувствовал по всплескам воды, чем увидел; зловещий шум застрял у него в ушах, и инстинктивно он остановился. Глухонемая снова принялась жестикулировать, и нечленораздельные звуки сплошным потоком полились из ее рта, однако Дед не мог понять, о чем она говорила. Видя, что ее не понимают, она сняла с головы платок, распустила волосы и стала их зачесывать набок. Майор, удивившись поначалу, постепенно стал догадываться что к чему и нахмурился. Волосы Анны Драги на той фотографии из дела были коротко острижены и зачесаны на одну сторону, и глухонемая как раз это показывала. Дед кивнул головой, женщина радостно улыбнулась и снова начала гнусавить. Дед опять развел руками, и тогда глухонемая снова прибегнула к жестам. Не стесняясь, она скинула верхнюю юбку и, оставшись в одних нижних, легла навзничь. Дед понял, что речь идет об Анне Драге, которая загорала на солнце, и, чтобы дать это понять женщине, он очертил солнце в воздухе. Глухонемая кивнула головой, потом показала на деревню, на дом человека, которого они только что видели. Вдруг она вскочила и подтолкнула Деда к пропасти. Жест был таким неожиданным и резким, что майор решил – ему конец, но женщина вовремя удержала его, и ее сильные руки оттащили его назад. Он понял, что хотела показать ему женщина. Глухонемая подняла юбку с земли. Теперь она одевалась стыдливо, и ее бормотание звучало смущенно, как извинение…

Дед был потрясен. По той же тропке они вернулись в деревню. На развилке женщина свернула направо, показав майору, куда ему идти, чтобы попасть к дому учителя.

Оставшись один, Дед прошел было несколько шагов, но, увидев ствол поваленного на краю тропинки дерева, сел. Он устал и от недавних волнений чувствовал себя выжатым как лимон. Появление глухонемой и все, что за тем последовало, непредвиденным образом вторгалось в его предположения относительно смерти Анны Драги. Значит, по странному свидетельству этой женщины, указанный ею человек убил молодую девушку! Но можно ли доверять глухонемой, можно ли всерьез принимать ее показания? И потом, почему женщина ждала его приезда, почему ждала именно его, когда было очень просто тем же способом сообщить все старшине… Что скрывалось за этим признанием, какую цель преследовала женщина, указывая на преступника?

Да, село небольшое, а сколько в нем сложного, неожиданного и непонятного! Поначалу Дед был счастлив, когда приехал в деревню, считал эту командировку легкой прогулкой, думал, что немного отдохнет, подышит чистым воздухом трансильванского плоскогорья, а на самом деле здесь, посреди прекрасной природы, вдали от столичной суеты, происходили драмы и конфликты, о которых он и не подозревал. Если действительно человек, на которого указала глухонемая, является преступником, то надо выяснить, что толкнуло его на преступление? А может, он был всего лишь исполнителем чьей-то воли? Вдруг все, что казалось Деду простым, усложнилось; появление глухонемой, а также рассказ Гидеона Крэчуна изменили его взгляд на окружающее. Теперь новые красивые дома в селе не восхищали его, а скорее тревожили. В глубине души Дед был сентиментальным и за всю свою карьеру криминалиста сумел сохранить неприкосновенным этот нежный дар, которым природа наделяет не всех. Он мог легко переключиться от холодного, рационального анализа на поэтическое созерцание мира, и этот земной мир, времена года, люди с их повседневными горестями и радостями всегда были для него самой верной моральной поддержкой; этот живой и прекрасный мир помогал ему забывать каждое оконченное дело, грязные и неприглядные его стороны, помогал видеть жизнь во всей ее многоцветности. Он исходил из убеждения, что преступление – это срыв, катастрофа. Но сейчас он задумался над социальными причинами, предопределяющими многое в поведении человека. Именно эти причины дадут в конце концов глубокое объяснение трагической гибели Анны Драги.

Дед собрался было спешно идти к учителю, расспросить его про глухонемую, но чувство неприязни к нему остановило его. Учитель, несомненно, что-то знал, но явно трусил. Кого он боялся, чего опасался? Неужто он думает, что здесь целый заговор?

А вдруг действительно глухонемую кто-то подбил дать ложные показания, чтобы запутать расследование, сбить его с пути? Хороша главная свидетельница! Ее показания не запишешь в протокол, ее не вызовешь на суд! Дед должен был учитывать все варианты именно потому, что обвинения женщины были так серьезны. Он был обязан терпеливо проверить все, что узнал от нее.

Поднявшись, он продолжил путь к дому. Небо было ясное, из села доносилось мычание коровы, какой-то приблудный пес выл на луну. На развилке дорог он заблудился. Ориентиром выбрал церковную колокольню, расположенную у школы, и долго кружил, пока не очутился возле дома и не увидел в окне Панаитеску, нервно шагающего из угла в угол.

– Где ты шатаешься, шеф? Безобразие! Меня чуть инфаркт не хватил. Этого ты дожидаешься? – выпалил Панаитеску, забыв про субординацию и думая только о том, что с Дедом могла случиться беда. Несмотря на долгие годы, проработанные вместе, Панаитеску продолжал обращаться с шефом, как родитель, которому его поведение не раз доставляло неприятности.

– Где мне быть, дорогой мой, если не там, где велит профессия? И потом, поверь мне, я не мальчик, чтоб меня встречали подобными головомойками, черт побери! – сказал Дед и вдруг покраснел. Редко случалось, чтобы он употреблял подобные слова. То, что он сейчас не сдержался перед Панаитеску, вызвало у него сожаление. Они не раз договаривались сообщать друг другу, куда отправлялись, чтобы действовать согласованно и оперативно, и вот именно он, настаивавший на пунктуальном исполнении принятого ими двоими решения, нарушил его. Панаитеску прочел это в покаянных взглядах Деда и про себя тут же простил его.

– Я был у старшины, Дед, – примирительно заговорил Панаитеску, чтобы положить конец неловкости. – Я искал его сначала в милиции, не нашел; дежурный сказал, что он, может быть, в соседней деревне. Знаешь, Албиоара тоже закреплена за ними. Что делать? Я подумал, что не плохо бы отправиться за ним туда. Проходя мимо кладбища, я вдруг увидел там старшину. Он сидел с непокрытой головой у могилы Анны Драги. Я не хотел его беспокоить. Он почувствовал бы себя неловко, заметив меня. А я помню твои слова: горести людей надо уважать. Я ждал больше часа за забором, пока он не собрался наконец уйти. И тут как бы случайно вышел ему навстречу, и мы вместе пошли по селу. Ни ему, ни мне не хотелось сидеть в помещении милиции… Шеф, ей-богу, я думаю, что старшина был даже очень неравнодушен к покойнице, если принять во внимание, сколько времени он пробыл на кладбище. Он выразил удивление, что мы с тобой не виделись целый день. По его беспокойству я понял, что судьба расследования занимает его куда больше, чем положено по службе… Постой, шеф, не прерывай меня, – сказал Панаитеску, видя, что Дед поднимает палец, как он делал каждый раз, когда хотел прервать собеседника, – знаю, ты хочешь меня спросить, а как бы он хотел, чтобы кончилось расследование? Это ясно как божий день. Он хотел бы, чтобы правда восторжествовала…

– Еще какие новости у Панаитеску? – все же прервал его Дед.

Панаитеску широко открыл глаза. Еще ни разу не случалось, чтобы Дед заставил его скомкать начатый разговор и отказаться от рассуждений, доставлявших обычно обоим большое удовольствие. Не случалось такого, чтобы Дед перевел разговор, словно вопрос, который излагал он, Панаитеску, был совсем незначительным. Панаитеску подумал, что майор хочет отплатить ему за неделикатный прием, но поднятый палец Деда и особенно морщины на лбу свидетельствовали о том, что майор сам собирается сообщить нечто важное.

– Дорогой коллега, мне очень жаль, что я вынужден умерить твой пыл, но у меня в запасе удивительная новость. Оттого прошу тебя – не отвлекайся и излагай только факты, которые могут нам пригодиться.

– Дед, – сказал Панаитеску совершенно спокойно, приложив к крючковатому носу огромный, с полотенце, платок и высморкавшись, – когда я ему рассказал про деревянный циркуль Анны Драги, я прочитал на его лице явную радость. Интересно, чему он обрадовался?

– М-да… М-да… – только и сказал майор.

– Кроме того, весьма любопытно отметить, что старшина, прогуливаясь со мной, у некоторых дворов замедлял шаг. То прикидывался, что закуривает сигарету, то зашнуровывал ботинок, хотя этого и не требовалось. И все время молчал. Я тоже молчал и – что еще делать? – заглядывал во дворы, здоровался с хозяевами, я ведь приехал из самой столицы, и мне непременно положено быть вежливым. В одних дворах играли в карты, в других – просто лясы точили. У меня было такое впечатление, Дед, что старшина дал мне возможность смотреть и мотать на ус, но на сей раз я оставляю выводы на твое усмотрение, чтобы ты не говорил, что я строю из себя умника, хотя мне не составляет труда заметить, что слишком уж носился Урдэряну со своей уборочной кампанией, раз люди проводят эту кампанию дома, возле женских юбок… Вот и все, пожалуй, кроме одной личной детали. Распрощавшись со старшиной, я на обратном пути – дело было к вечеру, и меня никто не видел – сорвал с клумбы у Памятника героям несколько белых маргариток; ты знаешь, я всем цветам предпочитаю маргаритки. Цветы я отнес Юстине. Она так вспыхнула от радости, что я почувствовал себя господом богом. В глубине души я сказал себе, что заслужил несколько дней отпуска в Сэлчиоаре. Я холостяк, а она одинокая женщина.

– Она не такая одинокая, дорогой мой. – И Дед, довольный, что Панаитеску кончил, в свою очередь начал рассказывать, как провел день. Шофера даже пот прошиб, когда он узнал все новости.

– Шеф, я думаю, дня через два мы здесь все закончим, хотя, признаться, мне жаль – тут такой воздух, такая природа, и вообще, здешний климат на меня благотворно действует. Я только сегодня это понял. Помнишь, я уехал из Бухареста с носом, распухшим, как голубец, а сейчас я спокойно дышу и по ночам не просыпаюсь от собственного храпа.

– Все не так просто, дорогой мой. – И Дед поделился с шофером своими сомнениями.

– Шеф, ну зачем немой врать, не понимаю?

– Тогда почему она «молчала» до сих пор?

– Действительно, – сказал Панаитеску и почесал в затылке.

Они помолчали.

– А мы не будем ужинать, дорогой Панаитеску? – спросил Дед, и шофер с удивительным проворством подошел к корзине, стоящей в холодке у окна, и стал доставать оттуда всякую снедь.

– От Юстины, да?

– Шеф, если бы я знал, кто ее отец… ей-богу, я бы отказался. Увы!.. Наверное, свой отпуск я не проведу здесь.

– Не будем преувеличивать, дорогой мой, не будем преувеличивать. Но я надеюсь, что ты найдешь способ расплатиться с этой женщиной, которая, как я вижу, превосходно готовит, – сказал Дед, нюхая папару [4]4
  Мясо, запеченное с овощами.


[Закрыть] с поджаристой корочкой.

– Я хотел ей заплатить, как положено. Ты знаешь, я не скуплюсь, я не скряга, особенно с женщинами, но она отказалась наотрез. Дескать, никто за всю ее жизнь не дарил ей цветы, и для нее эти три маргаритки дороже сталей… Дед, ведь женщины сам знаешь какие! Хотя у тебя опыта по этой части – ни на грош. Если б она взяла у меня деньги, отношения приобрели бы официальный характер, а я этого не хотел…

– В таком случае, дорогой мой, мы заплатим ей перед отъездом.

– Теперь, после всего, что ты рассказал про ее отца, я не знаю, Дед, переступлю ли я порог ее дома?

– А почему бы и нет? Будет весьма печально, если и ты будешь избегать Юстину, как другие – ее отца. Человек, отбывший наказание, – это человек.

– Оставь меня с твоими теориями, шеф, теории звучат красиво, только люди не живут по ним…

– Тогда, дорогой мой, согласно твоей практике, я думаю, тебе противопоказано угощаться этой снедью. Согласно же моим теориям, я могу спокойно есть и оценить по достоинству эти кулинарные шедевры, – сказал Дед, деликатно надкусывая соленый помидор.

Панаитеску насупился.

Дед не шутил, он говорил вполне серьезно, и шоферу пришлось смотреть на еду и глотать слюнки.

– Дорогой мой, я думаю, в данном случае можно допустить разумный компромисс, взяв немного из моих теорий и забыв кое-что из твоей практики… Таким образом, я думаю, ты не совершишь никакого кощунства, если отведаешь этого благоухающего блюда.

Панаитеску посветлел и с откровенной поспешностью выбрал самый большой кусок мяса. Жадно жуя, он мысленно ругал себя за непродуманное решение, которое чуть не обошлось ему слишком дорого. Спасибо Деду – его острый ум нашел выход из тупика, помог и достоинство не уронить, и удовлетворить зверский аппетит.

15

В восемь часов утра Дед и Панаитеску уже шагали по главной улице села. Майор нес под мышкой, как портфель, деревянный треугольник Анны Драги, Панаитеску – облезлый портфель шефа. Навстречу шло стадо коров, и Панаитеску, побаивающийся рогатых, пододвинулся к Деду, заставив того прижаться к каменному забору, у которого хозяин щедро насыпал гальки, чтобы прохожие не шлепали по грязи во время дождей. Один бычок отстал от стада, остановился, потом направился к шоферу, заставив того замереть от напряжения. Бычок понюхал его одежду и двинулся восвояси.

Дед почти всю ночь не спал, в ночной тишине он составлял план действий на завтра. План, казалось ему, был так хорош, а зависть к спокойному храпу подчиненного была так велика, что Дед разбудил его и изложил свои соображения. Панаитеску утвердил план зевком и, довольный результатами ночного труда шефа, немедленно повернулся и захрапел, на этот раз с легким посвистом…

Был солнечный день. Солнце светило ласково, несмотря на позднюю осень. Дед, идя посреди улицы, оглядывал ее всю – дворы, дорогу, добротные дома. Улетучились вчерашние мрачные чувства, охватившие его после встречи с глухонемой. Теперь ему опять казалось, что это мирное, доброе село, здесь трудно задумать и осуществить преступление. «Нет, тут какая-то ошибка», – сказал он себе. Вероятно, его профессия как-то искажает нормальный, здоровый взгляд на окружающую жизнь, делает человека мнительным… Диссонансом в эту жизнь врывается печальное, прискорбное происшествие с Анной Драгой. Может быть, действительно это просто несчастный случай, как установил судебный врач. Прекрасный день и все, что радовало его взор, заставило Деда почувствовать себя виноватым и устыдиться своих подозрений, касающихся людей, наверняка честных и в большинстве своем порядочных. В такой красивой деревне, как Сэлчиоара, и в такое утро Дед с его склонностью к сентиментальности готов был приписать себе чрезмерную мнительность.

Наконец они подошли к правлению кооператива. Это было старое здание, похожее на склад со множеством помещений, и вошли в дверь, которая едва держалась на петлях. Их встретил седой старичок с отросшими до плеч длинными волосами. Майор отвесил ему низкий поклон в знак глубокого уважения, в свою очередь старый сторож снял баранью кэчулу, открыв высокий морщинистый лоб и густые волосы.

– Здравия желаю, товарищ майор, вы ведь майор, так люди говорят, хотя, по мне, вы могли быть и генералом.

– Тогда в ваши годы, уважаемый, – подхватил Дед, не замечая укоризненной гримасы Панантеску, – кем бы вы могли быть? Думаю, куда выше генерала!

– Ну, спасибо, дорогой, благодарствую, что вы так сказали, а то никто на этом свете до вас не величал меня «уважаемым». Нынешние, у них еще пушок на губе, а и они туда же – нос задирают. Так что добро пожаловать к нам в правление, и не смотрите на полы, времени у меня не было их подмести, вчера и позавчера я отпрашивался, был на свадьбе в соседней деревне; вышла замуж моя правнучка, мне восемьдесят девять лет, хоть я и говорю, что мне сто стукнуло, бумаги в мое время не составлялись, и первый раз мое имя записали, когда я одного жандарма порезал ножом… Да, годы у меня немалые, а все равно хочу еще раз жениться, я шесть раз был в законном браке, по-иному и не желаю, и годы, которые прошли, все – мои, а вы зачем к нам пожаловали? – недаром же пришли в такой час…

– Скажите нам лучше, где тут Форцате, есть у вас такое место, – вмешался Панаитеску, боясь, что майор, словоохотливый и слишком деликатный, до вечера не спросит сам старика.

– Форцате? Форцате в Форцате, дорогие мои, там оно завсегда и было. А ты, товарищ майор, больно мне нравится, как ты разговариваешь, у нас только графья говорили так, в соседнем поместье, а тут, в деревне, одни крестьяне были… А зачем, товарищ дорогой, ты держишь мерялку под мышкой, ты ведь ехал через всю страну не для того, чтобы мерять нам землю?

– А все-таки где Форцате? – настаивал Панаитеску. Старик покачал головой, не довольный тоном Панаитеску. Заботливо надвинув шапку на голову, он отряхнул ладонью белые домотканые штаны, плотно облегающие худые ноги, и сказал сердито:

– Ну, Форцате в Форцате, где ему быть, не в городе же, – и с ловкостью, которую было трудно предположить у человека его возраста, поднялся по ступенькам в правление.

– Я как раз туда иду, товарищи, могу показать… – раздался в дверях голос.

Майор обернулся и увидел человека, на которого вчера вечером указала ему глухонемая.

Дед вздрогнул, хотя это и не отразилось на выражении его лица. Однако Панаитеску, знающий своего шефа, понял по его слегка сжатым челюстям, что этот незнакомец известен Деду.

– Корбей, Иоан Корбей, – представился человек и, видя, что майор не сразу ответил на его предложение проводить их до Форцате, повторил: – А теперь, если хотите…

– Я буду очень вам признателен, вернее, мы оба будем вам признательны, – ответил Дед.

Сунув руки в карманы серого домотканого, как отметил майор, пиджака, Корбей вышел через задний двор.

Позади правления кооператива тянулась дорога, перерезавшая поля по диагонали, и Корбей, подождав, пока Дед и Папаптеску догнали его, закрыл плетеную калитку и показал головой в сторону единственной ивы, виднеющейся па горизонте.

– В той стороне Форцате, – сказал он. – Там у нас посеяно несколько гектаров поздней кукурузы, остальное – заливной луг. Если хотите нам помочь, с радостью примем в артель, – добавил Корбей как бы в шутку, но не спуская глаз с треугольника, который Дед неумело держал под мышкой.

– Вы приехали из-за той девушки, так ведь? Да что спрашивать, все село говорит… – сказал Корбей, и его мягкий баритон, его непринужденность и уверенность, с какой он вел речь, заставили Деда засомневаться в справедливости того, что сообщила глухонемая.

– А что именно говорят, товарищ Корбей? – спросил Дед, намеренно замедляя шаг, чтоб посмотреть, заметит ли это его спутник.

Корбей шел дальше и только погодя почувствовал, что на пыльной дороге он один, а те двое отстали.

– Извините, что тороплюсь, я ведь бригадир, и у нас плохо с уборкой… Значит, вы спросили меня, что я знаю… Да я знаю, что знает и село, или, может, чуток поболе.

Так уж водится – если умирает человек, жизнь идет дальше, нет у нас времени для мертвых, нет времени даже для самих себя. Я знал ее, товарищ майор, она работала у меня в бригаде. И в день смерти я ее видел. Я шел из соседней деревни, возле Муреша есть дорога, по-над виноградниками, так мы говорим. Анна была на склоне холма, загорала, хотя солнце уже садилось. Увидев меня, она поднялась, пошла к берегу. Я шел своей дорогой. Только когда я дошел до вершины, я обернулся назад, таковы все мужчины, глаза завидущие. Ее не было. Я думал, она спряталась за уступ. Я ушел. На третий день я услыхал, что она утонула.

– Значит, ты был последним человеком, который видел ее в живых, – сказал Дед, удивленный рассказом Корбея, особенно тем, что человек говорил об этом спокойно, как о незначительном факте.

– Не знаю, последним или нет, но видеть я ее видел, – сказал отчетливо бригадир, на ходу вытащил пачку сигарет «Мэрэшешть» и закурил.

– Я не обнаружил ни одного упоминания об этом в деле Анны Драги, товарищ Корбей.

– Это и неудивительно. Если бы меня спросили, я бы сказал, – заметил он и улыбнулся, показав шрам на правой щеке, который тянулся до самого подбородка. – Я видел, как вы вчера разговаривали с Крэчуном, очень бы мне хотелось быть за дверью, послушать, что тот плетет, черт его подери, вражья душа. Всю деревню затопил клеветой на меня. Голову даю на отсечение, что он рассказывал вам, будто я погубил его жену, тогда, давно, когда был слугой у них. Конечно, рассказывал, я сразу понял это по тому, как вы посмотрели на меня, когда я подошел, правда ведь? – допрашивал он Деда, и майор с трудом скрыл удивление. То ли Корбей был действительно не виноват, и тогда его уверенность и спокойствие исходили из этой невиновности, то ли Корбей был наделен исключительным самообладанием. Только самые закоренелые преступники способны на такое хладнокровие. Дед за свою жизнь имел дело с разными людьми, и интуиция ему подсказывала, что этот человек не был убийцей. Видно, глухонемую кто-то подговорил, чтобы отомстить бригадиру за какую-то старую обиду.

– Значит, правда, – продолжал Корбей, – иначе бы вы не промолчали.

– Я не обязан, товарищ Корбей, делиться своими соображениями, которые касаются расследования, – сказал Дед, чуть раздраженный настойчивостью бригадира.

Да, верно вы говорите, только мне не все равно, что про меня в селе судачат. Я надрываюсь целый день в поле, а он глотает землю, выплевывает ее и лепит свой старый дом, плетет паутину, паук…

– А откуда ты знаешь все это, товарищ Корбей? Ты ходил смотреть? Не думаю, что Крэчун приходил к тебе, чтобы рассказать, что он делает из жеваной земли.

Корбей громко засмеялся, обнажив крупные зубы, чуть пожелтевшие от табака.

– А кто не знает? Все знают. Там, в том его дворе, он и мне приготовил могилу, паук. Думает, что там меня и схоронит. Но правда другая, товарищ, как ты ко мне ни относись. Раз ты говоришь мне «ты», значит, и мне можно. Гляди, вон там, возле ивы, все тогда и произошло. Там горел костер, мне кажется, что его зажег господин учитель Морару, он там был. Мы хотели пахать землю, а баба Крэчуна кинулась на меня с палкой, он же в это время заряжал ружье. Я оттолкнул ее, не мог же я позволить бабе избивать меня. Было лето, а на ней шелковое платье, платье загорелось, и она бросилась в Муреш – бросилась сверху, да так внизу и осталась.

– Товарищ Корбей, любопытные вещи ты рассказываешь. Но коли так, почему Крэчун убил Турдяна, а не тебя, раз ты, по его мнению, виноват в смерти его жены?

Корбей резко остановился, сделал еще одну затяжку, потом швырнул сигарету под ноги и придавил подошвой.

– Вот, здесь начинается Форцате, если только это вас интересует. А то я всю дорогу спрашивал себя, не пожаловали ли вы из Бухареста мерять нашу землю. Очень я боюсь, что это придется не по вкусу председателю Урдэряиу.

– Ты мне не ответил, товарищ Корбей. Я спросил, почему Крэчун не попытался убить тебя? Ведь не Турдян же был виноват в случившемся…

– Но Крэчун пытался меня убить, товарищ майор, и, если бы мог, убил бы меня и сейчас, да не может, руки коротки. А что произошло тогда – зачем вспоминать? И почему тебя это интересует, тогда ведь Анны Драги не было. Если хорошенько прикинуть, она еще и не родилась тогда. И потом, какое вы имеете право задерживать людей разговорами, а я вижу, вы всех держите…

– Вот те на! – взвился Панаитеску, и Дед не остановил его.

На подобный вопрос можно было ответить лишь в таком же тоне, а жесткость тона была свойственна Панаитеску, который каждый раз оскорблялся, как за самого себя, когда кто-нибудь обходился непочтительно с его шефом. Вопрос Корбен, по его мнению, был более чем оскорбителен.

Товарищ Корбей, во-первых, ты сам предложил нас проводить, и, во-вторых, позволю себе задать вопрос, ты разве не заинтересован в том, чтобы выяснить, почему погибла Анна Драга? Ты был последним человеком, который видел ее в живых. И ты не потрудился дойти до милиции и сказать, что видел ее, а надо было, если, конечно, у тебя нет особых причин не ходить туда. Ты спрашиваешь о наших правах, а о своих сугубо гражданских обязанностях ты не помнишь?

Сердитая речь старшины и легкая краска, проступившая на его щеках, сначала вызвали у Корбея улыбку, затем он разразился каскадами громового хохота, и это навело Панаитеску на мысль, что человек, стоявший перед ним, несовсем нормальный, Корбен смеялся долго, до слез. Успокоившись, он высморкался с помощью двух пальцев и, не стесняясь, вытер их о тонкие парусиновые штаны.

– Разрази меня гром, товарищ, ну, не думал, что в Бухаресте шуток не понимают! Ну как же меня не волнует смерть девушки? Только, дорогие мои, раз закон установил, что она утонула, почему вы хотите, чтобы я сомневался? – Голос его опять стал спокойным и уверенным.

Дед понял, что Корбею просто страшно. Он смеялся, чтобы скрыть это и, минуя второй вопрос, вернуться к первому, заодно представив собственную грубость шуткой, но так, чтобы и себя не уронить в глазах Деда. Майор не впервые встречал подобных людей и нисколько не ошибся в своих оценках, потому что Корбей словно не слышал вопроса Панаитеску, а стал объяснять, что случилось той ночью, когда Крэчун хотел убить его и вместо него убил Турдяна.

– У Турдяна была дочка, тогда ей было лет шестнадцать, и мне она нравилась. Крэчун знал, что я по вечерам хожу к ней, может, он подстерегал меня и раньше, а может, от людей услышал. В ту ночь он думал, что я у нее. На суде он не отрицал своей вины, только ни словечком не обмолвился, что меня он хотел убить, а не Турдяна. Он не хотел, чтобы все узнали, что он попал впросак… Я вечерами забирался с Саветой в сарай, там на сене мы и любились, и как раз туда и нагрянул Крэчун, Только в тот вечер все было иначе. Савета была дома, а в сарае спал Турдян, который спрятался там, боясь, как бы чего с ним не случилось, ведь мы оба были слугами у Крэчуна и оба отступились от него. Так и погиб Турдян, дорогие прелюбопытные товарищи, а теперь скажите мне, помогло ли это вам понять, как умерла Анна Драга.

– Может быть, и помогло, товарищ Корбей, даже очень может быть…

– Я бы сильно порадовался, сильно порадовался, – сказал Корбей. – Эй, малыш, – крикнул он ученику, который убирал кукурузу на краю участка, – зачем бросаешь початки в грязь? Если мать сварит тебе мамалыгу с грязью, тебе понравится?

На краю кукурузного поля появились школьники в сопровождении молодой учительницы.

– Что случилось, дядюшка Корбей? – спросила учительница, и Корбей резанул ладонью по воздуху, мол, ничего не случилось, оставьте меня в покое.

– Ты смотришь на них, товарищ, не знаю, как тебя зовут, – обратился Корбей к Панаитеску, – будто жалеешь их, что они работают. Пускай работают, пускай поглядят, как человеку достается…

– Можно подумать, что вам не хватает рабочих рук, – полюбопытствовал Дед.

Корбей нахмурился и вытер нос рукавом.

– Руки-то есть, может, пусть и не слишком много, но есть, только не все руки в работе… Думаете, я не заметил, как вы заглядываете во дворы? Заметил, да. Но сейчас крестьянин, видите ли, живет на пансионе, за счет того, что дает ему сад и курятники. Живет, благодарим великодушно, не хуже горожанина. Теперь одни зажирели, а другие, у кого дети на фабриках, живут на их деньги. Молодежь не очень-то у нас задерживается. Гляньте-ка на этих молокососов, как они убирают кукурузу, – тошно смотреть! Будто они и не родились у коровьего хвоста. Окончат восемь классов и смываются в город. Зачем вам врать, вы ведь, насколько я понял, любите правду, – сказал Корбей, прищурив глаза, – наш трудодень – это день крестьянского труда, то есть, как говорится, труда неквалифицированного. Там, где нельзя заработать как следует, там нет и интереса. Крестьяне не выходят на работу или работают ровно столько, чтобы набрать запланированные трудодни…

Давай я тебе покажу, товарищ майор, как меряют землю – может, ты мне объяснишь, зачем это тебе? – сказал Корбей и, не дожидаясь согласия Деда, взял у него из-под мышки циркуль, оглядел с явным интересом и потом с удивительной быстротой стал вертеть деревянный треугольник ладонью и подталкивать его вперед указательным пальцем, так что меньше чем за минуту Корбей отмахал порядочное расстояние. Он повернулся, улыбаясь, и многозначительно поглядел на Деда.