Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 40 страниц)
Нет, Пиапону самому не разобраться, будь тут рядом его друг, русский доктор Харапай, он бы все растолковал и разъяснил, что к чему. Воспоминание о далеком друге заставило Пиапона опять вспомнить Амур широкий, бесконечные озера, узкие речушки со звенящей водой, тайгу и сопки, и глубокая тоска петлей захлестнула горло. Он позабыл о старом китайце-торговце, вообще обо всех торговцах, привозящих на Амур вместе с товарами различные нехорошие болезни, о Холгитоне. Он всегда забывал все окружающее, когда вспоминал родной Амур, глухую тайгу, голубые сопки и зимнюю белую тишину. Как во сне видел широко разлившееся Джелунское озеро, где обыкновенно проводил лето, где готовил бересту на оморочки, хомараны и различного рода чумашки и туески. Там же ловил рыбу, готовил для зимы рыбий жир, на берегах горных звенящих речек подкарауливал осторожных изюбрей и лосей.
Пиапон весь ушел в воспоминания, словно окунулся в теплую приятную воду.
– С утра раннего пропал, ничего не ел. Ты так с голоду помрешь! – сказал появившийся рядом друг Холгитона.
Пиапон пошел в дом, и ему подали столик и на нем чашку остывшей похлебки из чумизы и ломоть пресной лепешки. Он доедал эту скудную еду, когда в дом вбежали двое молодых охотников и принесли радостное известие, что через три дня они отплывают домой.
Три дня прошли как в пьяном угаре, все охотники гурьбой ходили по магазинам, ларькам, покупали гостинцы детям, украшения дочерям и женам, потом получали за сданную пушнину у торговца муку, крупу, сахар, штуки дабы и другой материи на халаты. Торговец опять расщедрился, кормил охотников лучшей едой, поил водкой, как в первые дни, и неустанно повторял, что сами охотники золото и серебро, что он им не жалеет ничего, отдает последнее продовольствие, последнюю водку. В день отъезда на берегу появился толстый чиновник в сопровождении нескольких разодетых китайцев и маньчжур, за ними носильщики несли какие-то ящики, тащили повозки.
– Храбрые охотники! – обратился толстый чиновник. – Вы очень щедры, вы преподнесли городскому дянгиану щедрые подарки, теперь городской дянгиан отдаривает вас своими подарками. Городской дянгиан вас не мог принять вчера вечером, сегодня тоже не мог прийти сюда, он очень занятый человек, потому он поручил мне за него преподнести подарки. – Чиновник вытащил бумагу и стал вызывать охотников по именам.
– Смотри ты, когда это успел он запомнить наши имена! – удивлялись одни охотники.
– Когда соболя ты отдавал, тогда писарь записывал, – отвечали другие.
Первым вызвали Холгитона, назвали его халадой, чиновник даже поклонился ему. Холгитон выпрямился, принял из рук чиновника большой сверток, потом по велению чиновника носильщики принесли несколько пудовых мешочков с мукой и крупой, сверху мешков лежали свертки материи.
– Халада, – продолжал чиновник, – приезжай еще к нам в гости, приглашай своих людей с собой. Мы всегда рады видеть тебя у себя в гостях в прекрасном городе Сан-Сине. Доброй тебе дороги, халада!
Холгитон был растроган такими проводами, смахнул ладонью набежавшую на щеку слезу и поклонился чиновнику.
За Холгитоном вызывали других охотников, и каждому вручали сверток и по пудовому мешочку муки или крупы, отрез дабы на два халата. Когда подошла очередь Пиапона, чиновник передал ему подарок городского дянгиана и от себя добавил сверток – большую жестяную банку леденцов и добрый отрез дабы.
– Храбрый охотник, мы тоже можем на подарок ответить подарком, – торжественно проговорил толстый чиновник. – Бери это все от меня лично. Приезжай, будешь самым дорогим гостем. Доброго тебе пути!
Пиапон не стал возражать против подарков, бессмысленно было бы здесь, на берегу, при народе доказывать, что он не делал никакого подарка толстому чиновнику. Ему стало ясно, что толстяк присвоил себе соболя.
«Пусть присвоил, мне-то какое дело? – подумал Пиапон. – Я отдал им соболя. И к кому он попал, мне все равно. А банка хороша, когда леденцы кончатся, в ней можно муку, крупу хранить – мыши ни за что не доберутся».
Подарки были розданы, и под напутственные крики провожающих тяжело нагруженный халико отошел от берега. Но на корме стоял Американ и выкрикивал прощальные слова оставшимся новым друзьям-торговцам.
Халико вышел на середину Сунгари, его подхватило течение.
– Эх, халада, приедем в следующем году! Смотри, как тебя щедро одарили, это потому, что ты халада, потому что ты четыре соболя отдал, – говорил Американ. – А нам всем мало даров преподнесли, пожалели. Но ничего…
– Чего ты хнычешь, как голодный щенок? – спросил Холгитон. – В этой лодке половина муки, крупы и материи твои, другая половина всех нас. Чего ты скулишь?
– Я хозяин халико…
– Ну, даров тебе больше, чем другим, принесли твои новые друзья. Вон сколько ящиков.
– Э-э, Холгитон, чужие богатства не надо считать. Давай лучше выпьем за счастливую дорогу.
Солнце стояло в зените и припекало непокрытые головы молодых гребцов, новые черные узкополые шляпы Американа и Холгитона. Охотники задержались с выездом из-за проводов. Проводы городского дянгиана, по неписаным законам, должны были состояться еще вчера вечером в том же доме, где он принимал охотников. Но по каким-то причинам прощальный вечер не состоялся, и охотники решили, что дянгиан пожалел подарков. Только утром им сообщили, что подарки принесут на берег, к лодке.
– Теперь все не так, как раньше было, – ворчал Холгитон, – подарков тоже маловато, отцу моему халаде давали три штуки белой материи – чибу, двадцать бутылок водки, а мне что дали? Все не так, как раньше. Жадные стали. Может, нас уже за охотников не считают? Гребешки, бусы, браслеты подсунули. Жадные!
Подвыпившие гребцы только замачивали весла в воде и вскоре, изнуренные солнцем, уснули на сиденьях. Только к вечеру гребцы пришли в себя.
Всю ночь не сомкнули глаз охотники, стараясь плыть по середине роки, свободно вздохнули только тогда, когда вышли на просторы родного Амура. Днем гребцы отдохнули, на каком-то маленьком островке, сварили обед и подкрепились горячей пищей.
Вечером, с наступлением сумерек, стали искать место для ночлега. Вскоре увидели на берегу одинокую фанзу и пристали. В фанзе жили нанай, старик со старухой. Они несказанно обрадовались неожиданным гостям. Старушка захлопотала, в большом котле начала варить уху – весь вечерний улов старика.
Тем временем Американ угощал старого рыбака водкой, расспрашивал о жизни, о рыбной ловле, интересовался – далеко ли до ближайшего населенного пункта и кто в нем живет.
– Русские живут, русские, – отвечал захмелевший старик.
– Э-э, тогда мы можем сегодня гулять, – сказал Американ.
Когда сварилась уха, охотники расселись на полу маленькой фанзы и начали выпивать. Пиапон весь день простоял за кормовым веслом, ослабел и устал. После трех чарочек у него начали слипаться глаза, он прилег на нары и тут же уснул мертвым сном.
Где-то в середине ночи внезапно над самым его ухом ударил гром. Раз. Два. Пиапон открыл глаза. В фанзе поднялся переполох.
– Хунхузы! Хунхузы! – закричал кто-то истошным голосом.
– Убивают! Убивают! – вторил ему другой.
Пиапон сполз с нар, и тут опять выстрелили в окно. Кто-то на полу закричал диким голосом. Открылась настежь дверь, и очумевшие от испуга охотники хлынули в дверной проем. Затрещали выстрелы. Пиапон ногой выбил решетчатую раму, затянутую пергаментной бумагой, и выскочил в окно. Что-то горячее полоснуло по затылку, на мгновение оглушило его. Пиапон схватился за затылок, горячая, липкая кровь потекла по ладони.
– Держи, держи! – закричали рядом.
Пиапон бежал в темноте напропалую через кусты, споткнулся обо что-то и упал на мокрую росяную траву. Его схватили за плечи, подняли и поволокли куда-то в темень. Пиапон не знал, куда и зачем его тащат. Державшие его за руки хунхузы говорили по-китайски, и Пиапон ничего не мог разобрать в их речи. Недалеко впереди раздались выстрелы, вслед за ними хунхузы подняли крик. Тащившие Пиапона китайцы заспорили между собой, потом, видимо, пришли к единому решению, они подвели Пиапона к какому-то тонкому дереву, скрутили назад руки, связали, посадили спиной к дереву и косой привязали к стволу.
Опять затрещали выстрелы, и оба китайца побежали на эти выстрелы. Пиапон с трудом встал на колени, при каждом движении в затылке возникала невыносимая боль, в глазах темнело от этой боли.
«Встань, Пиапон, встань, – подбадривал сам себя Пиапон. – Вернутся хунхузы, тебе не остаться в живых».
Но встать на ноги Пиапон не мог. Липкая кровь теплой струйкой стекала по шее, за ворот халата и вниз по спине.
– Не жди возвращения хунхузов, иди, ищи товарищей.
Пиапон резким рывком наклонил голову, страшная боль на мгновение парализовала все тело, и он потерял сознание. Пришел в себя от грохота выстрелов, стреляли совсем рядом, пули свистели над самой головой. Потом выстрелы прекратились.
«Сейчас вернутся хунхузы. Сейчас, – подумал Пиапон. – Топором будут рубить или стрелять? – зубы забили тревожную дробь. Пиапон сжал до боли челюсти. – Неужели в такую ясную ночь придется умирать? Не может быть! Не может быть! Есть же на небе эндури, есть же спаситель Ходжер-ама!»[25]25
Ходжер-ама – Отец Ходжер.
[Закрыть]
Пиапон поднял лицо к небу, взглянул на тускнеющие с наступлением утренней зари звезды и прошептал:
– Ходжер-ама, эндури-ама, помоги мне, не дай хунхузам погубить меня, вернусь домой, зарежу черную свинью, угощу тебя. Эндури-ама, Ходжер-ама, помоги!
Пиапон внезапно всем телом рванулся вперед и опять потерял сознание.
Небо серело, и звезды одна за другой потухали. Рассветало. Наступал день. Двое хунхузов, вооруженных топорами, возвращались к дереву, где оставили свою жертву.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
По всему великому Амуру, по его братьям-притокам Сунгари и Уссури, Кур и Урми, Анюй и Харпи разбросаны десятки, сотни нанайских стойбищ, одни стойбища насчитывают по три-четыре фанзы, другие – самые крупные – по двадцать, тридцать фанз. Стоят эти стойбища на песчаных релках, окруженные душистой черемухой, дикими яблочками, кустами красной смородины и колючего шиповника. И все они похожи одно на другое, те же глинобитные, покрытые травой, фанзы, амбары на четырех жердяных ножках, сушильни юкол. Только в последние годы начали появляться в больших селениях рубленые дома, они горделиво возвышаются над фанзами, посверкивают стеклянными окнами.
В стойбище Хулусэн не было еще деревянных домов. Здесь жил великий шаман Богдано Заксор. Он только в дни камлания напускал на себя важность, становился недоступным, а в другие дни на охоте или на рыбалке ел со всеми смеете из одного котла, любил пошутить и посмеяться, когда другие шутили. Но он был все же великий шаман, и все почтительно держались от него в стороне, кроме стариков. Вторым уважаемым человеком в Хулусэне был старый Турулэн Заксор, владелец священного жбана счастья. Жбан счастья считался родовой святыней Заксоров. Старейшины, которых было пять человек, имели право хранить жбан у себя, но в последние годы никто из них не воспользовался своим правом и священный жбан оставался в Хулусэне. О чудодейственной силе священного жбана и о великом шамане Богдано шла молва по всему Амуру и его братьям-притокам Сунгари и Уссури, Кур и Урми, Анюю и Харпи: со всех стойбищ летом и зимой приезжали больные, жаждущие исцеления, они привозили с собой жертвенных свиней, петухов, десятки бутылок водки. И стойбище Хулусэн давно сделалось священным местом, куда были устремлены взоры и чаяния всех больных, незрячих, бесплодных, несчастных и неудачливых.
Полокто ни в чем не мог отказать своей жене, красавице Гэйе. Несколько дней она уговаривала его поехать погостить к отцу в стойбище Хулусэн. Наконец он согласился, попрощался с только что приехавшей в гости младшей сестрой Идари и ее мужем Потой и вдвоем с Гэйе выехал в Хулусэн. Дома оставил первую жену Майду и двух сыновей с невесткой.
В Хулусэне, как всегда в летнюю пору, было шумно и весело: все стойбище участвовало в камлании шамана. После окончания камлания поедали жертвенных свиней, выпивали предназначенную эндури и добрым сэвэнам водку.
– О, дети мои, какие у вас длинные ноги, как раз вовремя прибежали, – обнимая приехавших, говорил отец Гэйе Ливэкэн. – Пошли скорее, а то все мясо съедят без нас, всю водку выпьют.
– Опять пьют? – сделал удивленное лицо Полокто, хотя это ему было известно лучше, чем другим.
– А что летом делать в Хулусэне, если не пить водку? – ответил Ливэкэн. – Люди приезжают да приезжают, друг за другом стоят и ждут, когда их черед наступит, чтобы помолиться вашему жбану. Вон смотри, пять лодок приехало, две лодки к шаману, а три лодки помолиться жбану. Сегодня целый день одна лодка молилась, три свиньи привезли, много водки. Вот какая жизнь в Хулусэне! Не то что в других стойбищах! Дармовая водка, лучшие куски жирной свинины! Пошли, пошли быстрее, наверно, уже вторую свинью поедают.
Ливэкэн подхватил пожитки гостей и первым зашагал домой. У дверей Гэйе и Полокто встретили мать Гэйе и сестра Улэкэн, которая опять сбежала от очередного мужа, не возвратив тори. Сестры обнялись.
– Опять сбежала? – усмехнулся Полокто.
– Надоел он мне, – ответила кокетливо, поджав губы, Улэкэн и усмехнулась. – Гэйе тоже скоро сбежит от тебя.
– Пусть попробует.
– Нет, что ты, Улэкэн, я не сбегу. Я с ним до смерти буду жить, он ведь настоящий мужчина, – сказала Гэйе.
– Бессовестные, хотя бы мать постеснялись, – проворчала старушка.
– Ха, настоящий не настоящий, я бы не стала его делить с другой, – Улэкэн отвернулась, что означало высшую степень пренебрежения.
Полокто, не слушая болтовни сестер, зашел в фанзу, снял халат и вытер им потное лицо. Вошли женщины, Гэйе захлопотала, стала развязывать узлы, вытаскивать нарядные халаты.
– Неплохо было бы выкупаться, – сказал Полокто.
Полокто по пояс ополоснулся холодной водой и надел новый нарядный халат. К этому времени Ливэкэн подогрел в медном хо водку, старушка нарезала летнюю юколу, подала куски отваренного мяса.
– Мы тоже что-то свое имеем, – самодовольно говорил Ливэкэн. – Нехорошо сразу с чужого начинать, давай выпьем сначала своего, нашего, потом пойдем на угощение.
Ливэкэн с Полокто выпили по две чашечки теплой водки, закусили и отправились в дом Турулэна.
Большой дом владельца священного жбана был переполнен народом; на нарах, поджав под себя ноги, сидели мужчины, ели из тарелок, мисок мелко накрошенное мясо. Двое мужчин разносили водку, подавали каждому маленькую, с наперсток, чашечку. Тот делал глоток, не допив до дна, возвращал подавальщику, который в свою очередь делал вид, что пригубляет водку, и возвращал опять ему же, и только на этот раз охотник допивал чашечку до дна. Один из подавальщиков, коренастый, невысокого роста мужчина с обветренным мужественным лицом, сразу привлек внимание Полокто.
– Кто он? – спросил Полокто. – Откуда?
– С реки Харпи, зовут его Токто.
Токто подал чашечку очередному старому, уважаемому охотнику и встал на колени:
– Дака,[26]26
Дака – обращение младших к старшим.
[Закрыть] ты прожил долгую счастливую жизнь, ты много видел на земле. Я кланяюсь тебе и прошу, удели немного счастья мне и моим детям, пусть они становятся на ноги, пусть хоть половину пути пройдут, который ты прошел, пусть хоть половину воды выпьют, сколько ты выпил, пусть оставят свой след на земле!
Охотник три раза ударил лбом о пыльный пол.
– Вставай, Токто, – ответил старец. – Вставай.
Токто встал.
– Слушай меня, Токто. Не так-то уж счастлив был я на этой земле. Счастье, наверное, есть, но оно обходило меня. Ты самый удачливый охотник, ты самый храбрый. Идет слух, что ты победил всех хозяев рек, ключей, даже хозяина тайги. Ты сильный человек. Оставайся таким же, и счастье должно прийти, дети твои станут на ноги. А свое счастье, сколько его есть, все отдаю тебе и твоим детям. Пусть они все будут живы и здоровы, пусть они пройдут путь больше, чем я прошел, пусть они выпьют воды больше, чем я выпил, пусть как можно больше оставят следов на земле.
Старик выпил чашечку и передал Токто. Тут к нему подошла бледная миловидная женщина и тоже поклонилась тому же старцу. Это была жена Токто Кэкэчэ. Выпив из ее рук чашечку водки, старик поцеловал ее в обе щеки и пожелал ей счастья и побольше детей. Кэкэчэ вернулась к женщинам, которые сидели возле очага, ели и тоже выпивали.
Полокто не отводил глаз от Токто, его глубоко задели своей проникновенностью, душевной болью слова, обращенные к старцу. Так мог сказать только тяжело раненный в душу человек.
Полокто понял, что перед ним тот Токто, о котором по всему Амуру с восхищением говорят охотники, как о победителе хозяина тайги. Никому еще не пришлось победить хозяина тайги, только один Токто не преклоняет перед ним колени, покрикивает на него и требует своего. Этот самый Токто десять лет тому назад спрятал сбежавших из Нярги Поту и Идари. Храбрый человек!
Другой подавальщик подошел к Полокто и подал чашечку теплой водки. Полокто выпил.
– Что же ты здесь стоишь? – услышал он знакомый голос. То был сын старого Турулэна Яода. – Иди, садись рядом с отцом.
Полокто с Ливэкэном подошли к почетному месту, где сидел хозяин жбана старый Турулэн.
– А, акпало[27]27
Акпало – старший сын.
[Закрыть] приехал, – прошамкал старик. – Садись сюда, сюда. Ты, Ливэкэн, тоже садись, места хватит. Когда приехал?
– Только что, – ответил Полокто.
– Голодный, наверно? Этот Ливэкэн жадный, да все в Хулусэне становятся жадными. В мои молодые годы этого не было. Почему такими становятся – непонятно.
– Гости виноваты, они слишком щедры, – сказал Ливэкэн.
– Им скупиться нельзя, они к богу приезжают молиться. Им скупиться нельзя. Ешь, Полокто, ешь. Мясо остыло, но ничего, вкусное, жирное.
Полокто спохватился: забыл поклониться священному жбану. Он встал на колени и поклонился в угол, где стоял переплетенный толстыми веревками, наполовину отпиленный и густо намазанный глиной жбан, а рядом стоял высокий двуликий сэвэн с большими грудями и толстыми ногами, шея сэвэна была украшена несколькими рядами бус, каждая бусинка представляла железное изображение человечка, собачки, тигра, медведя, волка, рыси.
Потом Полокто пил поднесенную водку, ел жирное мясо и потел. Вскоре нарядный халат стал мокрым, хоть выжимай влагу.
В фанзе было душно, накурено. Полокто собрался выйти на улицу, когда к ним приблизился Токто. Он положил новые угощения на жертвенный столик, стоявший перед священным жбаном, потом передал небольшой мешочек старому Турулэну. Мешок звякнул, когда старик положил его в грудной карман.
«Что же это такое? – подумал Полокто. – Неужели деньги? Когда это за моление стали деньгами расплачиваться?»
Недолго пришлось раздумывать Полокто, старик вытащил из кармана мешочек, отвернулся и высыпал на шкуру, на которой сидел, три царских рубля.
– Хе, маловато, – проговорил он. – Пожадничал охотник. Ему было сказано, за такое моление пять-шесть рублей. Пожадничал.
– Разве за моление деньгами платят? – спросил Полокто.
– А чем платить, соболями? – огрызнулся старик.
– Разве мало трех свиней и водки?
– Свиньи и водка – это для священного жбана, для эндури-ама.
– Раньше так было…
– «Раньше было, раньше было!» – передразнил Турулэн. – Жбану одно, а мне тоже надо, я держу жбан.
«Будто кормишь», – чуть было не сказал Полокто вслух, но вместо этого сказал:
– Свиньи и водка ведь тоже твои, тебе какую-то часть отдают. Они денег стоят.
– Отдают, отдают, чего ты пристал! – старик начал злиться. – Вон сколько ртов надо угощать, разве хватит им этих свиней? Я, что ли, их буду угощать? Вот эти деньги пойдут на угощение. Не понимаешь, так помалкивай. Иди лучше, разыщи этого Токто и скажи цену, пять или шесть рублей.
Полокто встал и вышел на улицу. Светило солнце, но оно было какое-то тусклое, желтое и почему-то вертелось.
«Опьянел», – подумал Полокто.
Рядом с домом стоял сарайчик, где варили мясо, кашу, суп, там столпилось много молодых женщин, среди них были Гэйе и Улэкэн. Они тоже пили.
Пока Полокто стоял и глядел на женщин, из дома вышел Токто. Полокто взял его за локоть и сказал:
– Токто, я очень рад тебя видеть. Меня зовут Полокто, я из Нярги, старший сын Баосы.
– А, – улыбнулся Токто, обнажая белые как снег зубы. – Я тоже рад видеть брата Идари.
– Я знаю, ты названый брат Поты. Ты ловко тогда запрятал их на своем Харпи.
– Они и без меня не пропали бы. Пота храбрый человек.
– Да, был бы он храбрым, если бы мы тогда нашли его!
– Не нашли, так теперь не надо вспоминать старое.
– Как же не вспомнить – в Нярги встречаю Поту, здесь его названого брата! Как же тут не вспомнить?
Полокто пошатнулся, Токто поддержал его.
– Ничего, ничего, ты не держи меня, это солнце крутится и меня крутит. Да. Смотри, вон женщины. Та, что сейчас пьет, это моя жена. Красивая, а?
– Да, – согласился Токто и подумал: «Другой постесняется свою собаку похвалить, а он жену расхваливает».
– А рядом ее сестра. Тоже ничего. Слушай, Токто, женись на ней, пусть будет вторая жена, у меня тоже две жены. Она тебе народит счастливых детей.
Токто в упор смотрел на Полокто, глаза его постепенно начали темнеть, синяя жилка на правом виске начала нервно пульсировать.
– Они встанут на ноги, будут счастливы, – продолжал Полокто, не замечая, что творится с собеседником.
– Замолчи, этого не трогай, – проговорил Токто.
Полокто тут только заметил, как изменилось лицо Токто, и испугался. Он сделал шаг назад, зачем-то оглянулся. Токто отвернулся от него и пошел. Но Полокто остановил Токто и сказал:
– Храбрый Токто, ты пожадничал.
– Что ты сказал?
– Ты знаешь цену за моление, ты дал меньше, чем надо.
Токто сжал кулак, опять синяя жилка на правом виске начала нервно пульсировать.
– Ты приехал молиться священному жбану, к эндури-ама, и тут нечего жадничать. Это тебе не хозяина тайги побеждать, это сам эндури-ама. Непобедим он.
«Какой негодяй!» – подумал Токто и еле сдержал себя, чтобы не расплющить нос Полокто.
Токто вернулся в дом и принес в тряпочке недостающих три серебряных рубля.
На следующий день рано утром Токто уехал из Хулусэна. Полокто разошелся и всем за столом рассказывал, как он напугал храброго охотника. Никто не слушал его, потому что все знали, кто такой Токто и кто – Полокто. Даже любимая его Гэйе сказала: «Перестань хвастаться, а то догоню Токто и буду с ним жить». А старец, который отдал свое счастье Токто и его детям, выразился так: «Большая льдина плыла по Амуру, а на берегу стоял щенок и плевался на нее. Льдина плыла и плыла, не обращая на щенка внимания. А она могла бы двинуться на щенка и раздавить его. Но льдина проплыла, даже не обратив внимания на щенка».
Старец, рассказывая свою притчу, ни разу не взглянул на Полокто. Но все поняли, к кому это относилось.
А Полокто перешел за другой столик и примолк.
Вслед за Токто священному жбану молилась молодая женщина из стойбища Найхин. Она ослепла недавно и просила эндури-ама вернуть ей зрение, потому что без глаз не может жить на земле, вышивать, выделывать кожу, шить унты и халаты, выдумывая все новые для них узоры.
Слезы текли из ослепших глаз женщины, она без конца отбивала поклоны священному жбану.
В это время на поляне за стойбищем великий шаман Богдано исцелял мальчика-горбуна.
И опять в этот вечер все стойбище желало выздоровления слепой женщине и мальчику-горбуну, и опять пили водку, ели жирную свинину.
Полокто присутствовал на камлании великого шамана и удивлялся: Богдано нисколько не старел, он, как и в молодые годы, без устали танцует шаманский танец, голос его молод, звонок, волосы на голове черные, как воронье крыло. В последние годы Богдано не находил времени выезжать на охоту и рыбалку: ему не хватало времени на эти обыденные для нанай дела. Он почти каждый день камлает, часто за ним приезжают из других стойбищ, и он покидает Хулусэн на месяц, на два. Богдано последний великий шаман на Амуре, который может на касане[28]28
Касан – религиозный обрядовый праздник, окончательное отправление души умершего в буни.
[Закрыть] отправить душу умершего в буни. Обрядовый праздник касан устраивается летом во многих стойбищах. Поэтому Богдано получал приглашения со всех сторон и никому не мог отказать. После его выезда стойбище будто сиротело, наступала продолжительная тишина, потому что во всех стойбищах почти в один день узнавали, куда и зачем уехал великий шаман и кто собирался к нему, откладывали свою поездку, но потом, поразмыслив, все же приезжали в Хулусэн к священному жбану.
Полокто, как близкий родственник шамана, сидел рядом с ним, разговаривал с ним, отвечал на его вопросы о здоровье отца, братьев, детей. Во время разговора к Богдано подошел отец мальчика-горбуна и передал шаману завернутые в тряпку деньги.
– Не сердись, если мало, собрал, что мог, – сказал охотник и, налив в чашечку водки, подал шаману. Богдано небрежно бросил деньги на сложенную кучей постель и взял чашечку.
– Я сделал все, что мог, – сказал он. – Ты сам все видел, все понимаешь. Самые лучшие сэвэны помогали мне. Я думаю, твой сын выздоровеет.
Отец подозвал к себе жену, та принесла мальчишку.
– Кланяйся, сын, кланяйся, – сказал отец. – Он тебя спасет.
– Кланяйся, кланяйся, – повторяла мать.
Мальчик неумело поклонился, ударился лбом о нары.
– Живи, нэку, будь охотником, – сказал Богдано и сделав глоток из чашечки, передал охотнику. Тот тоже сделал глоток и вернул шаману. Богдано выпил содержимое чашечки.
«Шаман тоже берет деньги, – отметил Полокто, – выходит, все теперь стоит денег. Много, наверно, накопили они этих звонких рублей. Раньше никто при людях не брал денег, иногда брали соболя, лису, но денег не брали. Новые времена, новые обычаи появляются. Надо сказать отцу, пусть на год возьмет священный жбан, тогда мы установим новые цены, можно много денег накопить. Я бы новые цены установил – за гроб десять рублей, глаза – это главное для человека – пятнадцать рублей, другие болезни по семь, восемь рублей…»
– Ты что задумался, Полокто, – прервал его сладостные мысли шаман. – На язык, на кусок сердца.
– Хорошо рядом с тобой сидеть, дядя, – улыбнулся Полокто. – Лучшими кусками лакомишься, да чаще всех водку подносят.
– Сегодня ты тут из Заксоров самый старший, тебе и сидеть.
– Говорят, ты уезжаешь в верхние стойбища?
– Да, в Толгон зовут, завтра-послезавтра за мной приедут.
«Э, еще попразднуем», – подумал Полокто.
Все последующие дни он пил беспробудно, не отставали от него и Ливэкэн, Гэйе, Улэкэн. Вечером Полокто еле-еле возвращался домой с Ливэкэном, а чаще оставался ночевать в той фанзе, где выпивал. Он знать не знал, что творила в это время его любимая Гэйе.
На моление в Хулусэн приезжали больные, немощные, но гребцами были молодые в самом соку юноши. И Гэйе не пропускала этих парней, она хоть и пила в компании женщин, но никогда не напивалась, как некоторые молодухи. А по вечерам, как только Полокто засыпал мертвецким сном, бежала на свидания с юношами. Ночь она проводила в обществе юношей. То один, то другой молодой охотник уединялись с ней в прибрежных кустах.
– Что же это твой настоящий мужчина столько дней с тобой не спит? – как-то спросила Улэкэн, которая была осведомлена обо всех похождениях сестры: они делили между собой одних и тех же молодых гребцов.
– Я его жалею, пусть набирается силы, – усмехнулась Гэйе.
– Может, мне его расшевелить?
Гэйе внимательно оглядела сестру и усмехнулась.
– Мы же делим одних и тех же молодых. А его я делю с Майдой. Какая мне разница? Может, мне с сестрой лучше делить, чем с Майдой!..
В эту ночь чуть отрезвевший Полокто был разбужен нежными руками Улэкэн, она щекотала его.
А утром Полокто накрутил на левую руку толстую косу Гэйе и поволок ее полуголую на край нары.
– А-а-а! Отец, отец Ойты, больно! А-а-а! – звериным голосом завопила Гэйе. – Что ты делаешь? За что? Больно, отец Ойты, больно. А-а-а!
Полокто молча поставил ее на ноги и начал бить. Он бил ее по лицу, по голове, по спине – куда опустится его кулак. Белое красивое лицо Гэйе покрылось синяками, кровоподтеками, из носа капала кровь. Это еще больше разъярило Полокто, и он все усерднее продолжал бить. Гэйе уже не кричала, она скулила, как сильно побитая собака, не могла стоять на нотах, но Полокто крепко придерживал ее левой рукой за косу.
– Мапа,[29]29
Мапа – старик, муж.
[Закрыть] что же ты молчишь? Что же ты не заступишься? – теребила мать Гэйе мужа.
– Молчи, не наше дело, – ответил Ливэкэн.
– Как не наше дело? Она наша дочь.
– Ну и что? Наша, да не наша.
Ливэкэн сел на постели, открыл деревянную продолговатую коробку и начал сворачивать табак.
– Наша дочь! Он убьет ее.
– Это его дело, – Ливэкэн закурил трубку.
Полокто теперь бил жену только в спину и в бока. Лицо его ничего не выражало – ни ненависти, ни радости, глаза были тусклы, как бывает у только что проснувшегося пьяницы.
– Со сколькими спала? – наконец прохрипел он.
У Гэйе безжизненно свесилась голова, из носа капля за каплей стекала кровь.
– Со сколькими спала? – ровным голосом повторил Полокто.
– Нет, нет, – простонала Гэйе.
– Аха, нет, – Полокто сильно ударил ее в бок. Женщина только застонала. Полокто поволок ее за косы к очагу и бросил на глиняный пол.
– Заступись, мапа, заступись! – умоляла старуха, дергая мужа за рукав.
– Перестань, говорю, не наше дело, он муж и что хочет, то и делает с женой. Это, может, лучше даже.
Полокто устало сел возле жены, закурил трубку.
– Подними голову, – сказал он. – Я знаю, ты живуча, как росомаха. Подними голову! – повторил он уже громко и резко.
Гэйе застонала, но подняла голову.
– Со сколькими спала?
– Не помню…
– Вспомни.
Гэйе бессильно опустила голову.
– Виновата я, отец Ойты, виновата…
– Раньше надо было думать, сука! Еще меня сестре продаешь! – тут Полокто вскочил на ноги и начал пинать жену, теперь он побледнел, глаза разгорелись, лицо перекосилось от Злости.
– Я тебе что? Что я тебе, чтобы ты меня продала? Старый халат? Шкурка белки? Даже хорошую собаку не продают, а ты меня…
Полокто задыхался от бешенства. Гэйе лежала на полу, как травяной мешок, она даже не стонала.
– Подними-и голову-у!! – истошным голосом закричал Полокто.
Гэйе пошевелилась, попыталась поднять голову, но не смогла, попыталась еще раз.
– Подними-и-и!!
Гэйе подняла голову.
– Смотри, видишь этот нож, – в руке Полокто держал тоненький острый охотничий нож. – Захочу и зарежу тебя.
– Полокто! Полокто! Что ты делаешь?! – старушка сползла с нар, но ее ухватил за халат Ливэкэн.
– Не твое дело, не вмешивайся.
– Отец Ойты, не убивай… виновата я, – прошептала Гэйе, – не убивай только…
– Я тебе не верю.
– Поверь, отец Ойты, последний раз…
Полокто помолчал, будто раздумывал, а на самом деле он внутренне смеялся, глядя на изуродованное лицо жены, и думал: «Теперь выйди с таким лицом на улицу».
– Ладно, поверю. Иди, ложись в постель, – сказал он.
– Не могу.
– Не можешь, лежи здесь.
Полокто вложил нож в ножны, висевшие на стене, и вышел на улицу.
