Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 40 страниц)

Надежда села на корме, взяла кормовое весло и крикнула:

– Пиапон, теперь уж я обязательно приеду. Посмотрю, что ты сделаешь!

– Приезжай, Надю, приезжай, – ответил Пиапон.

Он долго смотрел вслед удалявшейся лодке и думал: «Правильно говорит Надю, очень правильно. Нас пока носом не потычешь в эту грязь, не замечаем ее, прижились, она как бы родная стала. Потолок ведь из белых досок, а сейчас не заметишь даже, где сучки чернели на этой белой доске, все черно, как дно котла. Три женщины дома и тоже не видят эту грязь, даже пол мыть не научились. Тьфу! В новый дом перешли, надо по-новому жить».

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В последние дни Холгитон на глазах сородичей старел. До этого он еще держался, ходил по стойбищу, заглядывал к родственникам, сидел с ними, разговаривал, если что было выпить, выпивал. А чаще всего он приходил, чтобы рассказать о своей поездке в Сан-Син. Прошло уже пять лет, как он съездил в Сан-Син и все няргинцы слышали его рассказ уже десятки раз. Няргинцы стали замечать, что один и тот же факт Холгитон каждый раз рассказывал по-разному, а за последнее время начал просто перевирать.

– Что ему скажешь, – говорили в Нярги. – Он же сказочник.

И правда, то, что он рассказывал, теперь на самом деле походило на сказку. Дома – вышиной до облаков, верхние этажи купаются в белых облаках. Сам город – глазом но охватить, даже орел с вышины не охватит его целиком; людей в городе – муравьев столько нет в тайге. А какие там пагоды! А какие там дворцы! А какие там женщины!

Теперь Холгитон больше рассказывал, чем проповедовал буддизм. Все привезенные мио он роздал, себе оставил один и тот хранил в сундуке, не вытаскивая его, и перестал молиться.

На сожительство жены с работником он смотрел сквозь пальцы: его уже не интересовали женщины. Но детей Супчуки он любил, как своих родных, привязался к ним, играл, баловал их.

Особенно начал он сдавать после похорон Ганги, с которым всю жизнь прожил рядом.

– Все ушли старики, один я остался, – с грустью говорил он. – Баосангаса, Гангангаса уже ходят по буни, охотятся и рыбачат там, меня ждут.

Чаще всего Холгитон посещал Пиапона, он любил посидеть с ним, понаблюдать за его работой, а то и помочь, если тот чинил сети или ремонтировал охотничье снаряжение. Вот и сейчас они сидели вдвоем под амбаром Пиапона и насаживали самострелы.

– Ты думаешь, кто ударил Гангангаса? – спросил Холгитон.

– Да разберешь разве, кто ударил? Все размахивали палками, шестами, кто кого ударил – они сами не знают, – ответил Пиапон.

– И зачем только полез он в эту драку, совсем не могу понять. Смерти искал, больше ничего не скажешь. Он умер, ему ничего, а другим больно… Как умер Гангангаса, то у меня сразу отяжелели ноги, спина начала побаливать. Знаешь почему? – продолжал Холгитон. – Потому что, когда он был жив, я с ним вроде мерился силами. Утром встану – спина болит, ноги тяжелые, выйду на улицу, смотрю, а Гангангаса, как мальчишка, вприпрыжку идет к оморочке, сетку проверять собирается. У меня сразу перестает болеть спина, ноги становятся легкими, это оттого, что Гангангаса идет вприпрыжку. Теперь на кого я буду равняться? Теперь я самый старый в Нярги, с молодыми мне не равняться.

– Что ты затвердил, самый старый, самый старый, держись, и будешь молодым, – возразил Пиапон.

– Был молодым, был, Пиапон. Помнишь, когда мы ездили в Сан-Син? Был молод, на женщин заглядывал, к гейшам ходил.

«Ох и брехун старик», – усмехнулся про себя Пиапон.

За разговорами шло время, тень от амбара медленно передвигалась и уменьшалась. Приближался полдень. Мальчики и девочки возвращались домой из школы. Пробежал старший сын Холгитона Нипо.

– Что учили сегодня? – поинтересовался Холгитон.

– Не помню, – ответил мальчишка и пробежал мимо.

К амбару подошли Богдан с Хорхоем. Богдан стал уже на две головы выше Хорхоя. Голос его начал ломаться.

«Пятнадцать лет, – подсчитал Пиапон. – Уже охотник, самостоятельный человек, от отца и матери ушел».

– Дедушка, мы по-нанайски молитву разучиваем, – баском проговорил Богдан.

– Как это по-нанайски? – спросил Пиапон. – Разве Павел знает нанайский язык?

– Не знает. Но у него есть книжка, там по-нанайски написано.

– Только ничего не поймешь, – засмеялся Хорхой.

– Книжка на нанайском языке? А ты не врешь? – спросил Холгитон.

– Зачем врать? Учитель читал.

Пиапона удивило сообщение Богдана. Сколько раз Глотов приходил к нему, сколько ни разговаривал, но ни разу не сказал, что есть нанайская книга. Это же интересно, нанайская книга! Пусть будет молитва, но все равно интересно. Сколько раз Глотов говорил Пиапону, что человек грамотный от чтения книг становится еще умнее, а сам не показал нанайскую книгу. Странный человек этот Глотов!

– Дедушка, учитель сказал, что придет к тебе с этой книжкой после полудня, – сказал Богдан.

Холгитон засобирался домой.

– Пойду я поем, если придет учитель с молитвой, ты пошли мальчика за мной, я тоже хочу послушать молитву на нанайском языке.

После полудня, как и говорил Богдан, к Пиапону пришел Глотов.

– Ох, как у вас чисто сегодня, – сказал Павел Григорьевич, входя в дом Пиапона. – Охо, ты снял часть нар. Да, так, пожалуй, лучше. Это, наверно, Мира вымыла так чисто пол.

Глотова посадили за низкий столик, подали еду. Он не стал отказываться, он знал, что отказываться нельзя, а если не станешь есть, то обидятся. Еда на столе, это первый признак гостеприимства у нанай.

– Павел, ты учи меня кровать делать, – попросил Пиапон.

– Кровать? Ну, что ж, это не хитрая штука. Только вот в Малмыж надо съездить за материалом. А зачем тебе вдруг кровать?

– Жена Митропана ругает…

Глотов засмеялся.

– Зачем смеешься? Она правильно ругает.

– Я тоже говорю, правильно.

Столик убрали, и Глотов сел поудобнее, готовясь к долгому разговору. Павел Григорьевич не курил и этим страшно удивил няргинцев. «Это не мужчина и не женщина, – говорили про него в первые дни. – Какой же это человек, который не курит? У нас вон мальчики семи лет уже курят. Пососут, пососут грудь матери, потом – за трубку. Вот: это будущие охотники!»

Глотов только посмеивался, слушая эти разговоры. А когда открылась школа и начались занятия, он запретил своим ученикам курить. Те пожаловались родителям. Охотники пошли к учителю и заявили, что Глотов не имеет права запрещать курить их детям.

– Детям вредно курить, если будут курить, то у них легкие заболеют, это плохая болезнь, – объяснял Павел Григорьевич.

– Мы тоже с детства курим, у нас легкие здоровы, как мех в кузнице Годо, – отвечали охотники.

– Ну, хорошо, учитель, – вдруг заявил один из охотников, – если ты детям не разрешаешь курить, то они не будут ходить в твою школу.

Тогда Павел Григорьевич вынужден был отступить. Надо было принять такое решение, которое приемлемо было бы обеим сторонам. После долгих споров наконец решили, что детям можно курить дома, но строго запрещается курить в школе.

– Ладно, согласны, полдня потерпят, ничего с ними не случится, – сказали охотники.

Учитель следил, чтобы ученики не являлись в школу с трубками, если у кого замечал, то отбирал и возвращал только после окончания занятий.

– Дети все ходят в школу? – спросил Пиапон.

– Пока ходят, – ответил Глотов.

– Скоро не будут ходить, все на Амур на кету выйдут, там осенний праздник. Какой ребенок останется в стойбище, родители сами не оставят их.

– Ничего не попишешь, придется мне тоже выехать с ними на кету.

– Дети будут на разных островах.

– А у меня есть кунгас, чего мне бояться.

В дом пошел Холгитон, и беседа оборвалась.

– Значит, вы тоже заинтересовались русской молитвой на нанайском языке? – спросил Глотов, вытаскивая из кармана тонкую книжку.

– Да, да, – ответил Холгитон.

– Эта книжка называется «Объяснение главнейших праздников православной церкви на русском и гольдском языках», и книжку эту издали и далеком городе Казани в 1881 году.

– А кто сделал? – спросил Пиапон.

– В давние годы, когда, наверно, Холгитон был молод, здесь на Амуре был такой миссионер Александр Протодьяконов и его брат Прокопий Протодьяконов. Они очень хорошо знали нанайский язык.

– Как Митропан, наверно. Или Санька Салов.

– Может быть. Они перепели с русского языка некоторые молитвы на нанайский.

– А ну, читай, – попросил Холгитон нетерпеливо.

Глотов прочитал заголовок молитвы.

– Пиапон, как же так? – обратился к нему Холгитон на своем языке. – Почему в книге говорится, сам бог молится.

Пиапон попросил Глотова еще раз перечитать заголовок, и опять выходило: «Эндури мяхорачи», значит, «Бог молится». А в переводе на русский это означало «Богослужение».

«Уже в заголовке застряли, что же будет дальше?» – улыбнулся Глотов. А дальше пошло еще хуже. Ни Пиапон, ни Холгитон ничего не могли понять.

– Если непонятная молитва, зачем она нужна, ее надо выбросить, сжечь, – кипятились Пиапон с Холгитоном.

– Была бы моя воля, я не стал бы заставлять разучивать эту молитву. Но это входит в программу обучения, – стал объяснять Глотов.

– Мозги только детям засоряют, – проворчал Пиапон, обращаясь к Холгитону.

– Пусть разучивают, лишнее не будет, – ответил Холгитон.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

После тяжелого разговора с сыном расстроенный Токто один уехал на охоту в верховья Харпи. Там он бил лосей, косуль и готовил мясо впрок. Одни куски, нарезав мелкими пластинками, сушил на горячем солнце, другие коптил сладковатым дымом тальника. Закопченные черно-коричневые кренделя мяса нанизывал на веревочку и подвешивал на солнце – не столько сушил их, сколько убирал от мышей и других зверьков.

Охотился Токто больше полмесяца, и каждый день его неотступно преследовала мысль, что чужой ребенок – чужая кровь, сколько его ни ласкай, ни люби, останется для тебя чужим.

Глубокая обида, как плохая болезнь, поселилась на душе Токто и обгладывала его, причиняла боль. Как только не старался Токто избавиться от нее: то выбирал для охоты самые опасные быстрые речки, с завалами, с перекатами, где не приходилось думать о постороннем, смотри да смотри вперед, всегда будь начеку, чтобы тебя не перевернуло вместе с оморочкой или не затащило в завал; то нарочно шел в глубь тайги, далеко от речки, убивал лося и таскал мясо на своем горбу.

«Да, мы просто не поняли друг друга».

Токто убеждал себя, что они с сыном погорячились, вернее он, Токто, погорячился. Был же и он молод, был влюблен в девушку, и разве ему легко было отказаться от нее? Молодость есть молодость. Влюбился впервые в жизни юноша, и ему кажется, что другой такой девушки во всем свете нет. Разве не так думает Гида? Конечно, так. И разве можно было с ним строго разговаривать? Пусть женится на этой девушке, ведь Токто все равно, ему лишь бы увидеть своих внуков, дождаться их. От этих мыслей Токто приободрился, будто оздоровел.

«Вылечился от болезни, тайга вылечила», – подумал он, собираясь в Джуен.

Когда он возвратился в стойбище, застал только одну Кэкэчэ. Пота, Идари с детьми уехали в Нярги на похороны Ганги, а Гида второй день находился на другом берегу озера Болонь, ловил рыбу и сам заготовлял летнюю юколу.

– Туда Онага с родителями уехала на несколько дней, – сообщила Кэкэчэ. – Отец Гиды, я говорила с сыном, он сперва не хотел слушать, не хотел со мной разговаривать, потом его сердце смягчилось, и он разговорился. Отец Гиды, он очень любит Онагу, она ведь неплохая девушка.

– Я не говорил, что плохая, – ответил Токто.

– Да, неплохая. Сын хочет на ней жениться, они очень любят друг друга, жить не могут друг без друга.

– Поженить надо, что же делать другое.

– Ты согласен, да?

Кэкэчэ засияла, помолодела, румянец выступил на щеках. Токто смотрел на жену и невольно залюбовался ею.

Кэкэчэ не чуяла ног под собой, будто крылья приросли к рукам, так она была рада за сына, за Онагу.

– Ты так обрадовал меня, так обрадовал, – повторяла Кэкэчэ, ставя на столик еду.

– Я сам рад, Кэкэчэ, меня тайга излечила, – улыбнулся Токто. – Просто обида заслонила разум, и зря я погорячился. Садись за столик, давай вместе есть.

Кэкэчэ удивленно посмотрела на мужа.

– Садись, вместе поедим, – повторил Токто. – Русские всегда вместе с женой едят, почему мы, нанай, не едим вместе – не понимаю.

«Женщины едят то, что останется после мужчин», – хотела сказать Кэкэчэ, но воздержалась и неловко села за столик, напротив мужа.

– Ты чего замолчала? – спросил Токто.

– Да как-то все не привычно, сижу за мужским столиком, ем вместе с мужем.

– Давай с этого дня всегда будем вместе есть.

– Нет, нет, это я согласилась потому, что мы только вдвоем, а при людях не сяду. Все женщины стойбища начнут надо мной смеяться.

Токто был в самом хорошем расположении духа.

– Вот поженим сына и будем ждать внука. Тебе кого хочется, внука или внучку?

– Внучку, она сразу начнет помогать матери дома. А то нам, женщинам, сколько приходится дома работать.

– А я внука хочу, он будет наш помощник на охоте, кашевар будет. А потом и кормилец. Нет, надо первым внука.

– Как хочешь, отец Гиды, хочешь внука, пусть будет внук, нам люди не будут лишними.

Кэкэчэ убрала посуду, перемыла ее и постелила постель.

– А ты, отец Гиды, забыл? – щебетала она, как в молодости, прижимаясь к мускулистому телу мужа. – У меня ведь тоже будет ребенок.

– Ты еще молодая, Кэкэчэ, ты еще красивая, ты мне еще сыновей родишь, – с жаром отвечал Токто.

На следующий день Токто уехал в Болонь к торговцу У за водкой: он не мог пойти к отцу невесты без водки.

В стойбище встретился с Лэтэ и честно признался, что сын без него нашел невесту и что он решил засватать эту джуенскую девушку. Лэтэ затащил его к себе. Они посидели, выпили и посетовали на молодых людей, которые совсем отбиваются от рук родителей, перестают почитать старших.

– Твой сын тебя не слушается, как это так? Отца не слушается. Токто, я хотел породниться с тобой, я тебе честно говорю. Если не хочет твой сын, возьми мою дочь в жены себе, я тебе отдам.

– Друг мой Лэтэ, я уже стар для нее.

– Сколько стариков женятся на девочках, которые ровесницы их внучкам.

– Знаю. Это их дело, пусть на их совести лежит. Что я могу ей дать? Зачем омрачать ее молодость, ее радость, счастье? Пусть она находит себе равного.

Лэтэ захмелел и долго еще сетовал на молодых, непослушных охотников, а Токто твердил, что душа у него болит от одной мысли, что Гэнгиэ попадет в другую семью.

Токто дождался в Болони Поту и Идари, и, когда встретил их и не увидел с ними Богдана, он уже не удивился.

– Ну вот, остались мы без отца, – сказала Идари. – И сын остался в Нярги, в школе будет учиться читать и писать. Грамотным станет и уйдет к русским.

Идари говорила жестко, каким-то незнакомым голосом, но лицо ее оставалось спокойным и бесстрастным. Пота молчал. Смерть отца потрясла его, только теперь он глубоко задумался над превратностями жизни. Пока он был молод, удачно похитил Идари, удачно укрылся на Харпи, без особого труда помирился с Баосой, жизнь казалась удивительно радостной. А теперь даже на свою любовь он вынужден был взглянуть по-другому, ведь его любимая Идари, мать его детей, была родной сестрой братьев-убийц. Кто бы там ни ударил отца, но это был Заксор, брат или дядя Идари. Он, Пота, любит и будет любить свою жену, а в подсознании будет кто-то все время твердить: «Она сестра убийц твоего отца. Она сестра убийц твоего отца».

Какая все же непонятная и противоречивая, радостная и жестокая эта жизнь!

– Не грусти, Пота, старики уходят, молодые приходят, такова жизнь, – сказал Токто. – Если бы старики не уходили, весь мир был бы заселен одними дряхлыми старцами. Мы тоже стареем, значит, приходит и наш черед.

Токто никогда не умел кривить душой, не отличался мягкостью и потому говорил все напрямик.

Когда Токто на оморочке, а Пота с Идари на лодке возвратились в Джуен, их встречал Гида с матерью. Токто обнял сына и поцеловал в обе щеки. Это было молчаливое примирение.

В этот же вечер Токто с Потой пошли к отцу Онаги, Пачи Гейкер. Пачи выглядел молодо, голова черная без единого седого волоса, лицо гладкое, только лоб морщится, как волны на озере.

– Вот неожиданные гости, не было их в стойбище, да вдруг, как на крыльях, прилетели, – смеялся Пачи, усаживая гостей на пары. Онага, пунцовая от смущения, подала трубки.

– Токто, ты на охоте был? – спросил Пачи.

– Везде побыл, и поохотился на Хоткопчи, и съездил в Болонь, – ответил Токто.

– Будто на крыльях летаешь – сегодня здесь, завтра за семью реками, за семью горами, как в сказке. Тебя, Пота, я уже не спрашиваю, знаю. Токто, какие новости в Болони?

– Да все вроде бы живы и здоровы. Малмыжский торговец просит рыбаков ловить кету и сдавать ему. Говорит, хорошие деньги будет платить. Наше дело ловить, а солить он сам будет.

– Если хорошая будет кета, почему бы не ловить ему, – сказал Пачи. – Лучше бы вместо денег мукой, крупой, материей расплачивался. Это понятней.

– Он может и мукой, крупой расплачиваться, а кто, если захочет денег, тому деньгами.

Гости и хозяин дома долго говорили на эту тему. Токто будто позабыл цель своего прихода. Подали столик, поставили уху из свежего сазана, сверху посыпали сушеной черемшой, и приятный запах защекотал нос, вызывая слюну. Токто вытащил из-за пазухи бутылку водки.

– Да-а, это не простые гости, – сказал Пачи.

Подали медный хо, куда перелили водку, и поставили подогревать.

Выпили по первой чашечке.

– Какая бы эта водка не была, деловая или не деловая, выпью, давно не пробовал ее, – сказал Пачи и выпил вторую чашечку.

– Как тебе сказать, – подхватил тут же Пота, – водку сейчас запретили продавать, ее трудно достать, потому она стала теперь вдвое дороже. Но с хорошими друзьями почему бы не выпить просто так, без никакого дела?

– С друзьями всегда можно выпить, – сказал Пачи.

– Мы к тебе зашли, как к другу, но я навру, если скажу, что у нас нет дела к тебе. Есть у нас дело, и это дело большое, важное для нас, да и для тебя тоже.

«Пота умеет ловко говорить», – подумал Токто.

– Все дела важные, – сказал Пачи, у которого уже закружилась голова от двух чашечек подогретой водки.

– Да, ты прав, Пачи, неважных дел не бывает, – продолжал Пота. – Ты знаешь, я ездил хоронить отца, умер человек из нашего народа, значит, вместо него должен появиться другой, иначе не останется на земле нанайского народа.

«Ишь ты, откуда начал», – подумал Токто.

– А продолжить нас могут только молодые сильные люди. Твоя дочь красива, молода, но наш сын тоже не последний человек, охотник удачливый, рыбак ловкий. Хорошая вышла бы пара, Пачи, на заглядение всем, на зависть другим родителям.

Пачи опустил голову, он давно понял, зачем пришли Токто с Потой, и ему хотелось, как можно дольше оттянуть этот грустный для него разговор. Но вот слова сказаны, они ждут ответа. Что ответит им Пачи? Ему хочется плакать, пролить слезу, как слабая женщина, может, тогда станет легче на душе? Как сказать слово против своей воли? Пачи сейчас бы отдал дочь за сына Токто, он посчитал бы счастьем породниться с этим храбрым человеком, но должен отказать ему.

– Зря я выпил вашу водку, – тихо сказал Пачи. – Совсем зря.

Токто с Потой насторожились, у обоих мелькнуло: «Неужели откажет?»

– Если есть эндури, он должен видеть, я хочу породниться с Токто. Очень хочу, – медленно говорил Пачи. – Для меня, неудачливого охотника, большая честь, что сам Токто, победитель всех хозяев рек, ключей, тайги просит в жены своему сыну мою дочь. Если бы мы были так прозорливы, видели бы на десятки лет вперед, я бы тогда отказался от брака своей дочери с сыном моего друга. Но брак скреплен, водка выпита, слова даны, и теперь мы опутаны крепкой веревкой.

Пачи говорил, а в голове его роились воспоминания прошлого. Стремительный Амур, стойбище Туссер, обваливающие берега и друг его детства Аями Оненко. Ясный солнечный день, плеск тяжелой глины о воду, брызги, пена, черная голова Аями стремительно понеслась вниз по течению. Какое-то мгновение раздумывал Пачи, потом прыгнул с обрыва, схватил уже тонущего друга за волосы и выплыл на берег. Аями наглотался воды, его долго рвало, потом он отлежался, и друзья вернулись в стойбище. И никто не узнал, как тонул Аями. Тогда и была скреплена эта дружба.

– Токто, друг мой, не обижайся, сердце обливается кровью, но я против своей воли должен отказать твоему сыну, – с этими словами Пачи вышел на улицу и вернулся с маленьким жбаном.

Токто с Потой сразу догадались, что это за жбан, и решили разговор дальше не продолжать.

– Вот, вот он стал поперек дороги! – в сердцах воскликнул Пачи и бросил жбан на нары. – Друг мой живой и здоровый, а сын его растет болезненный, кашляет, худеет. Половину тори они собрали, после кетовой приедут за невестой.

Пачи говорил, а перед глазами стоял жбан, в котором заключено счастье обоих молодых людей: сына Аями и его дочери.

…Друзья юности Пачи и Аями не расставались и тогда, когда повзрослели, они вместе охотились и рыбачили, даже к торговцу в соседнее село выезжали на пару. Женились они почти одновременно, и дети появились с разницей на год. Прошло еще несколько долгих лет, и дружба их крепла. Тогда они решили породниться.

У Аями рос пятилетний сын, у Пачи дочь четырех лет. Позвали шамана, он потребовал небольшой жбан, пропел шаманскую песню, вырезал небольшие кусочки из полы халата мальчика и девочки, положил в жбан, еще пропел песню, потом прикрыл горло жбана сомьим пузырем, сазаньей кожей, завязал лосиными жилами и обмазал глиной.

– Храните этот жбан, в нем счастье ваших детей, они всю жизнь должны быть вместе, – торжественно провозгласил шаман. – С этого дня они муж и жена, их брак никто не должен разбить, они будут счастливы только тогда, когда будут вместе.

В этот же день Аями внес половину тори на невесту, организовал выписку.

– Токто, друг мой хороший, я уже отдал дочь замуж, – сказал Пачи.

– Что же теперь делать, Пачи? – спросил Токто. – Выходит, не суждено нашим детям вместе прожить жизнь.

– Если бы не этот жбан, я мог бы поговорить с другом, мог бы вернуть ему тори и выпитую водку, но этот жбан… Счастье молодых людей в жбане, они с детства соединены.

Пота ловко перевел разговор на другое, и охотники больше не возвращались к щекотливому разговору. Они допили водку, и Пота с Токто попрощались с хозяином дома. Возвращались они молча, разговорчивый после выпивки Пота тоже будто язык прикусил. Возле дома их встретил Гида. Токто обнял его и тихо сказал:

– Сын, она замужем, ее выдали, когда ей было четыре года.

– Как замужем? Почему она не сказала?

– Не знаю, может, не помнит.

Гида все еще не верил, ему казалось, что отец с Потой шутят над ним.

– Этого не может быть! – воскликнул Гида и быстро зашагал к дому Пачи.

Онага ждала его. Она обвила его шею тонкими руками и заплакала.

Гида молча гладил густые волосы девушки.

– Что же нам делать? – спросил он растерянно.

– Не знаю.

Гида в отчаянии заплакал. Онага опустилась на мокрую от росы траву и посадила возле себя Гиду.

– Нам, Гида, не суждено вместе жить, – сказала она. – Отец мой поторопился отдать меня замуж.

Гида вытер рукавом мокрые глаза и решительно сказал:

– Давай сбежим куда-нибудь, как Пота с Идари.

– Нот, Гида, мы не сможем сбежать, я не такая храбрая, как Идари.

«Она права, – думал Гида. – Куда мы сможем бежать? Кругом люди. На Харпи, Симине, нигде не скроешься. А на Амуре сразу же схватят. Если поймают… Трудно сейчас где-нибудь укрыться от чужих глаз, раньше легче было».

Гида порывисто обнял любимую, прижал к груди. Он ласкал ее, целовал в глаза.

– Ты прощаешься со мной? – спросила Онага.

– Нет. Я не могу тебя другому отдать.

– Пустое говоришь, милый. Нас шаман поженил, один жбан счастья сделал на двоих.

– Я разобью этот проклятый жбан!

– Этого ты тоже не сделаешь, я знаю тебя.

«Она права, у меня не хватит смелости выкрасть и разбить этот проклятый жбан, – подумал Гида. – Но что же делать. Неужели Онага не станет моей женой?»

Гида лег на спину, чувствуя всем телом охлажденную землю, мокрую траву и влажный воздух.

– Милый, у меня есть тайна, которую я никому не открою, – прошептала она. – И тебе не скажу, хотя тебя это касается.

«Какие теперь могут быть тайны», – лениво подумал Гида.

– Почему ты не спрашиваешь, какая у меня тайна?

– Ты же сказала, что не откроешь.

Онага заплакала.

Гида порывисто обнял девушку.

– А ты будешь меня помнить? – спросил он.

– Всегда буду, милый!

«Это похоже на прощание», – мелькнуло в голове Гиды.