Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 40 страниц)

Когда Богдан догнал Пиапона, он стоял перед лосем в нескольких шагах с ножом в руке, а лось продолжал мять снег: он уже очистил довольно большое место для боя. Собаки сразу бросились на зверя, с лаем, ловко увертываясь от его грозных копыт. Теперь лось, позабыв об охотниках, следил за назойливыми собаками. Пиапон срезал две длинных березки, очистил от веток, на конце одной из них прикрепил нож Богдана.

– Обойди с той стороны, – сказал он Богдану. – Будь осторожен, издали маши на него палкой, зови собак, чтобы они нападали с твоей стороны. Будь осторожен, – еще раз предупредил он.

Богдан обошел вытоптанную лосем площадку, подошел с противоположной стороны и начал с криком размахивать палкой. Собаки подбежали к нему, подняли оглушительный лай. Лось повернулся к Богдану, смотрел на него большими испуганными глазами: глаза его, казалось, просили: «Оставь меня, я бесконечно устал. Убери собак».

Пиапон сзади подкрадывался к зверю, подошел шагов на десять, но лось заметил его, круто угрожающе повернулся к нему. Пиапон метнул в бок лося нож и отбежал в сторону, Лесной великан, будто чему-то удивившись, застыл на месте, растопырив ноги: на черном его боку торчало самодельное копье. Собаки бросились на него, одна вцепилась зубами в заднюю ногу и старалась перегрызть сухожилие, но лось легко отбросил ее в глубокий снег, другую слегка задел острым копытцем, и она свалилась с проломленным позвонком. Лось еще раз ударил ее, и она перестала визжать и замерла.

Богдан бледный подошел к Пиапону и пробормотал:

– Дедушка, он убил твою любимую собаку.

– Вижу, не слепой, – жестко ответил Пиапон.

Лось наклонил голову, будто у него были ветвистые тяжелые рога, и начал бодать комолой головой мертвую собаку.

– Он защищает свою жизнь, – немного помолчав, сказал Пиапон. – Собери дров, разожги костер рядом.

Богдан быстро собрал хворост, разжег костер и начал в кружке таять снег. Подошел Пиапон, сел возле костра и закурил. Когда подошла собака, он прикрикнул на нее, приказал, чтобы караулила зверя. А раненый великан стоял на четырех широко расставленных ногах и смотрел на костер, на охотников. В глазах его полыхало пламя охотничьего костра, в боку торчала рукоятка ножа. Богдан смотрел на лося и не чувствовал ни угрызения совести, ни жалости: он хотел есть.

– Сколько он может стоять? – спросил он.

– Всю ночь и еще день, – ответил Пиапон.

– Мы будем у костра ждать?

– Зачем? У нас есть еще один нож.

Вода в обеих кружках закипела. Богдан заварил чай. Охотники, обжигаясь, наслаждались густым крепким чаем. А лось все стоял. В глазах его не было ни злости, ни жестокости, была только беспредельная тоска умирающего.

Пиапон закурил трубку. В тайге, между высокими деревьями всегда раньше времени наступают сумерки. Богдан смотрел на лося, на сторожившую собаку – они явственнее, чем днем, чернели на белом девственном снегу, даже кровь выступала ярче. Так бывает, когда только что наступают сумерки.

– Темнеет, – сказал Богдан и подумал, что надо собрать хворост, пока совсем не стемнело: все равно придется ночевать здесь, ждать смерти лося.

Пиапон выкурил трубку, выбил пепел и засунул за пазуху.

– Надо кончать… – промолвил он, вставая.

Богдан дошел до своего утоптанного лыжами места, взял шест, посмотрел на Пиапона, как он протаптывает тропинку к лосю.

Собака, увидев приготовления хозяев, опять начала беспокоить лося: зверь по-прежнему стоял на месте и смотрел на костер, на Пиапона, он будто чувствовал в нем главного своего врага. Собака подбежала сзади, схватилась за ногу, и тогда только великан, пошатываясь, обернулся к Богдану. Богдан начал швырять палками в него, махать шестом. И вдруг Богдан с ужасом увидел подходившего к лосю Пиапона с ножом в руке.

– Аа-а! Аа-а! – кричал Богдан, и его крик будил приготовившуюся ко сну тайгу. «А-а-а! А-а-а!» – неслось от сопки к сопке, от распадка к распадку.

Богдан, сам не замечая того, шаг за шагом тоже приближался к лосю, кричал от страха и махал шестом.

Пиапон вплотную подходил к лосю, шаг, еще шаг.

– Дедушка!!! Дедушка!! – закричал Богдан.

Пиапон вдруг рысью вскочил на лося и начал бить ножом в бок.

Лось прыгнул, Пиапон чудом удержался на нем, и, когда зверь поднял в прыжке голову, он всадил нож в горло. Таежный великан рухнул на снег в конце прыжка. Богдан не видел ни зверя, ни Пиапона. Он плакал.

– Ты чего! Разве в тайге охотники плачут?

Перед ним стоял Пиапон и вычищал снегом кровь с ножа.

– Собирай побольше дров, – строго сказал он.

Богдан только сейчас понял, что он плачет. Он вытер слезы и пошел собирать хворост.

Непроглядная черная ночь опустилась на тайгу, но дрова были уже заготовлены, Пиапон закончил разделывать лося. Оба охотника сели возле жаркого костра и начали есть сырую печень, почки, костный мозг. На вертеле поджаривалось мясо, в кружках заваривался чай.

– Так мы и живем, – сказал Пиапон. Он чувствовал, как Богдан стыдится своих слез. – Такова наша жизнь охотничья, – повторил он.

Богдан смотрел на пламя костра, переворачивал мясо на вертеле.

– Дедушка, я испугался, – сказал он.

– Лось уже умирал, и нечего было его бояться.

– Я смотрел на тебя, на лося, потом все исчезло, и я увидел большого деда в проруби…

Пиапон удивленно взглянул на племянника.

– От испуга это. Большой дед твой однажды во время наста так же заколол лося. Мы тогда голодали.

Слова Пиапона немного успокоили Богдана.

Ночь охотники переночевали возле костра, на следующий день вместе с зятем Пиапона, который добыл одного кабана, перевозили мясо. Погода в эти дни улучшилась, снег затвердел, соболи протаптывали распадки, ключи, и охотники выставили самострелы, капканы. Началась охота, потянулись однообразные дни, похожие один на другой. Редко выдавались счастливые дни, когда в самострелы попадался соболь, кто-нибудь подстреливал кабана или кабарожку с ее драгоценной струей.

Однажды в конце месяца агдима,[57]57
  Агдима – январь.


[Закрыть] вернувшись в зимник, Пиапон встретил незнакомца, он лежал возле остывшего камина и стонал. В зимнике было темно, Пиапон зажег жирник. Незнакомец не проснулся. Пиапон подошел к нему, разглядел обувь, одежду и сразу догадался, что пришелец – житель морского побережья, он или нивх, или ороч. Скорее всего, это был ороч, потому что скупые узоры на его унтах из облезлой нерпичьей шкуры походили на нанайские, халат был почти нанайский. Орочи женятся часто на нанайках, и нанайские женщины шьют мужьям нанайские халаты, унты, украшают их своими амурскими узорами. Пиапон вышел из зимника, осмотрел лыжи пришельца и совсем убедился, что гость его – ороч.

Он наколол дров, занес их и затопил камин. Незнакомец застонал, приподнялся и, увидев Пиапона, поздоровался.

– Сородэ.[58]58
  Сородэ – здравствуй.


[Закрыть]

– Сородэ, – ответил Пиапон. – Болеешь?

– Заболел. Еле на ногах стою.

– Лежи, я сейчас чай заварю.

Вернулся Богдан, увидев незнакомца, насупился. За ним появился зять Пиапона, он принес кабаргу. Охотники сели вокруг камина, начали пить чай.

– Как тебя зовут? – спросил Пиапон гостя.

– Акунка я, Кондо, – ответил ороч.

– Наверно, ты с реки Тумнип?

– Рядом живу.

– Сейчас откуда идешь?

Гость неопределенно махнул рукой, мол, оттуда. Пиапон не понял, но не стал переспрашивать. Его удивил Акунка, он имел лыжи, ружье, полупустую котомку и больше ничего. Раньше Пиапон встречал орочей, не одного и не двух, те жили, как и многие охотники, в хвойных шалашах, имели нарты, провизию, собак.

Пиапон сказал Богдану, чтобы он сварил хорошую кашу с фасолью. Богдан разделся, прополз возле гостя в изголовье своей лежанки, достал туески с крупой и фасолью и начал насыпать в кастрюлю. Ороч курил трубку, отвечал на вопросы Пиапона.

Когда Богдан стал насыпать крупную, будю разукрашенную фасоль, он схватил Богдана за руку.

– Нэку! Продай мне, – задыхаясь, проговорил он, – продай, у меня есть один хороший соболь. Отдаю его. Продай одно лекарство.

Акунка выбрал одну красивую фасолинку. Руки его дрожали.

– Вот эту продай. Я не обманываю, у меня есть соболь…

– Я не продаю… – пробормотал Богдан.

– Продай, соболя отдаю.

– Это не лекарство, Акунка, это еда, – сказал Пиапон. – Я же сказал, кашу будем варить.

Пиапон достал туесок, взял горсть фасоли и отдал орочу.

– Это мне?! Это все мне отдаешь? – спросил Акунка.

– Да. Бери.

– Неужели ты такой щедрый человек! Здесь же много соболей, каждое лекарство стоит одного соболя.

– Кто тебе это сказал?

– Нанай, амурские нанай продают так это лекарство. Они говорят, если съесть, то лекарство поможет от всех болезней, сразу человек здоровым делается.

Акунка встал на колени в сторону восхода солнца, поклонился и зашептал молитву. Он долго молился, потом съел фасолину и опять продолжал молиться.

«Неужели он верит, что простая фасолина спасает человека от смерти, от всех болезней вылечивает? – думал Пиапон, глядя на изогнувшуюся спину ороча. – За простую фасолину отдавать целого соболя. Неужели на Амуре появились жестокие, жадные нанай!»

Акунка кончил молиться, сел и закурил.

Богдан вытащил мясо из котла, выложил в широкое, плоское берестяное матаха. После мяса Богдан подал кашу в масках. Акунка увидел фасоль в каше, зацепил ложкой, положил на ладонь, остудил.

– Ты ешь их вместе с кашей, – посоветовал Пиапон.

– Разваренная тоже имеет силу? – спросил Акунка.

– Не знаю я этого, но мы едим с кашей. Это простая еда, ее выращивает любой русский, китаец, маньчжур, кореец. Мы тоже, если бы захотели, сколько хочешь вырастили бы.

Акунка ничего не ответил. Он съел кашу, выпил чай и, свернувшись, лег на свободном месте. Ему предложили кабанью шкуру, одеяло, но он отказался. Утром Акунка проснулся раньше всех, затопил камин, принес воды с ключа и поставил кипятить.

Пиапон подумал: «Неужели он выздоровел?»

Охотники поднялись, ополоснули руки и лица холодной водой, поели остаток мяса, выпили чаю.

– Ты как себя чувствуешь? – спросил Пиапон.

– Сегодня хорошо, – ответил ороч.

– Ты лучше еще отдыхай, если никуда не спешишь.

– Если разрешишь, отдохну.

– Ты мой гость. Вон там в изголовье лежат чай, крупа, фасоль, мука, на лабазе найдешь мясо, вари что хочешь, ешь, пой.

Охотники разошлись в разные стороны. Пиапон проверял в этот день самострелы и капканы как никогда быстро. После полудня он уже вернулся в зимник. Акунка сидел возле горячего камина и курил трубку.

– Ты всегда так рано возвращаешься? – спросил он.

– Нет, я спешил к тебе, – ответил Пиапон.

Акунка ничего не сварил.

– Я хотел к вашему приходу сварить, – оправдывался он.

– Нехорошо, ты гость мой и голодный сидишь.

Пиапон заварил чай, поставил варить боду с фасолью, мясной суп.

– Акунка, друг, – сказал Пиапон, когда они сели пить чай. – Лет шесть назад я ездил в маньчжурский город Сан-Син, по дороге мы заезжали в стойбища и в город Бури. Тогда я узнал многое. Потому я тебе поверил, что есть торговцы-нанай грабители, обманщики. Я охотник, я рыбак, себе еду добываю своими руками. Ты тоже так же добываешь себе еду. Мы с тобой братья, мы люди одной крови, одного языка. Потому выслушай меня, брат, внимательно. Тебя обманули, тебе тури[59]59
  Тури – фасоль.


[Закрыть] продавали как всемогущее лекарство. Это сделали злые, жадные люди. Выходит, такие нанай появились. Ты мне скажи, брат Акунка, кто эти люди, как их зовут, я при всех расскажу про них, соберу родовых судей. Наши люди не потерпят таких, даже собака – и та не терпит в одной упряжке паршивого соседа.

– Ладно, я расскажу про их дела, но имен не спрашивай. Они тут давно ездят. Может, пять лет, может, больше. Ездят они по двое. Первые двое продавали всякие вещи, водкой поили. На второй, на третий год я им много задолжал. Так много, что сколько ни отдаю, все не могу выплатить. Нынче они вернулись, все у меня забрали, потом палками избили. С тех пор болею. Только на ноги поднялся, ушел в тайгу. На сопку поднимусь, отдыхаю, спущусь – отдыхаю. Чего так добудешь? Однажды я так же отдыхал на сопке. Сижу и вдруг вижу двоих. Они спрятали нарту и густом ельнике, сами на лыжах спускаются к реке. Посмотрел я туда-сюда, вдруг вижу ездовую нарту, много собак запряжено. Я узнал одного русского торговца. Те двое из кустарников выстрелили в торговца. А торговец не один, двое их тоже. Они легли за нарты и тоже стали стрелять. Потом ползком, ползком за нартами ушли за излучину реки. А те двое в кустах поднялись и стали драться палками. Потом, через несколько дней они приехали к нам. Я им тоже был много должен. Старший торговец говорит мне, если не можешь сейчас отдать, отдашь в следующий раз. Вечером он пришел ко мне, увел жену. Что я мог сделать? Был бы здоров, еще туда-сюда. Потом пришел второй торговец и сказал мне, чти все мои долги исчезнут, если я выполню одно дело. Вытащил бумагу и говорит, что это твой долг, видишь, я рву его. И правда, изорвал бумагу. Потом принес муки, крупы, пороху, свинца, материи и водку. Напоил меня и сказал: «Послезавтра мы будем проходить по такому-то месту, ты подкарауль нас и стреляй в моего помощника. Он плохой человек, сейчас он спит с твоей женой. Убей его, я твой долг снял с тебя, ты мне ничего не должен». Не помню, согласился я или нет, пьяный был. На другой день хотел ему все вернуть, да он уже уехал. Я не стал убивать человека. С того дня ушел из своих мест и брожу по тайге.

Давно уже остыл чай в кружке Акунка, в кастрюле кипела вода, в котле – суп, но оба собеседника ничего этого не замечали.

– Ты теперь, Пиапон, друг, знаешь обо мне все, – сказал Акунка. – Больше ничего не спрашивай, больше ничего не могу сказать.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Во многих семьях бывает так: сын всегда тянется к отцу, дочь – к матери, но в домах Пиапона и Полокто почему-то вышло наоборот – сыновья Полокто отошли от отца, ближе были к матери, делились с ней мальчишечьими, самыми что ни на есть тайнами; а у Пиапона дочки тянулись к отцу, доходило до того, что просили отца сделать им акоаны. Особенно Мира так привязалась к отцу, что иногда просилась с ним на рыбалку, на охоту, выходила на берег раньше всех, садилась в оморочку, и никакие уговоры не могли заставить ее сойти с оморочки. Несколько раз пришлось Пиапону брать ее с собой проверять сети. Все стойбище знало, что Мира любимица отца.

Сыновья же Полокто, взрослея, так и не отдалились от своей матери, наоборот, еще крепче полюбили ее. А Мира все-таки была девочкой, а у девочки, хотел того Пиапон или нет, были свои интересы маленькой женщины. Лет с двенадцати Мира уже перестала проситься на рыбалку с отцом. А лет с пятнадцати стала стесняться отца, отошла совсем к матери: у ней проснулся инстинкт женщины, и женщина должна была делиться всеми своими секретами только с женщиной.

С тринадцати лет к Мире начали свататься. Приезжали из Джоанко, из Джари, из Эморона, но Пиапон не выдавал ее замуж, потому что она наотрез отказалась от замужества.

– Отцовская дочка, потому Пиапон и слушается ее, слишком дорожит ею, – говорили в стойбище.

– Цену набивает, – шептали злые и завистливые языки, какие всегда находятся в любом стойбище.

– Перезреет, Пиапон, выдавай, – советовали другие.

Пиапон смеялся и твердил, что выдаст младшую дочь только с ее согласия.

– Когда это отец слушался дочь?

– Когда это мои деды жили в деревянных домах? – вопросом отвечал Пиапон.

В последующий год, особенно с лета, Мира стала избегать отца. Но как не встретишься с ним, когда живешь в одном доме? А она не смела смотреть ему в глаза, потому что она подвела его. И ничего уже не изменять теперь. Мира готова была бы принять смерть, своей кровью смыть с отца позор, но за ней неотступно следят Хэсиктэкэ и мать. Она хотела во всем признаться отцу. Но мать и сестра не позволили ей сделать этого. Они говорили, что отец не вынесет такого позора, убьет ее, Миру, потом может покончить и с собой. Мира готова была сама умереть, но она не хотела смерти отца. А мать с Хэсиктэкэ твердили, что отец обязательно покончит с собой. Мира страдала и молчала. Она вспоминала его и нисколько не сердилась на него, потому что он был такой необыкновенный. И сейчас Мире становится трудно дышать, когда она вспоминает его. Сердце бьется в груди… Он был самый хороший. Какой он смуглый! Какие открытые глаза! Косы толстые! Сильный, ловкий! Как он обнимал!

Был тот молодой охотник из стойбища Джоанко, приехал с другими охотниками, привез русского, которой бродил по стойбищу, всех и обо всем расспрашивал. Был у него интересный ящик, который на бумаге может отпечатать человеческое лицо, фанзы. Сколько смеху было, когда по его просьбе взрослые запрягали в нарты собак! Это летом, на траве! Но Мира никому не назовет имя любимого, пусть он обманщик, пусть он обесчестил ее. Но зато он сразу приглянулся ей. Вечером ноги сами понесли ее к подружке, где они и встретились.

Мира вернулась поздно, она никогда так поздно не возвращалась домой. Ноги дрожали, переступая порог. Отчего они дрожали? От страха или от того, что произошло? Мира легла на свою постель, но не могла уснуть до утра. Поднялась раньше всех, начала хлопотать по хозяйству.

А как наступила темнота, она опять встретилась с ним, и опять было то, что никому не расскажешь. То, что было с ней, не может быть с другой. Только с ней! Он завтра уезжал и поклялся, что обязательно приедет свататься. Это он говорил и в первый вечер. Она верила ему.

Утром Мира пошла на берег за водой. Он проводил ее глазами.

Месяц прошел быстро. Он не приезжал. Не пришли и месячные. Промелькнул второй месяц. Его все не было, не ехали и сваты. Второй срок не приходили месячные. Она сообщила об этом матери. Мать подозрительно посмотрела на нее, и Мира впервые почувствовала, что она совершила что-то недозволенное.

– С мужчинами спала? – напрямую спросила мать.

Мира покраснела, считала, что все, что произошло между ней и им, – это только их дело, это не должно касаться других. Теперь она вдруг поняла, что это касается и матери, и отца, и всех домашних. Почему касается? Этого она еще не знала, но обостренное женское чутье подсказывало, что она виновата.

– Он обещал вернуться, – прошептала Мира.

– Еще спать? – Дярикта была безжалостна.

– Свататься.

– Ты даже не знаешь, отдаст тебя отец за него или нет, а уже успела ребенка заделать.

– Какого ребенка? – впервые она взглянула на мать.

– А ты думала, отчего у тебя нет месячных?

Теперь Мира все поняла, она тихо опустилась на пол и закрыла лицо ладонями.

– Хороша папина дочь! Хороша! Что теперь будет, что будет? Тебя убить мало, тебя утопить мало, тебя сжечь мало! Опозорила отца, самого честного человека опозорила! Что будет, когда люди узнают?

Дярикта пнула дочь, она словно остервенела и пинала Миру безжалостно, будто хотела выбить из нее только что завязывающийся плод. Потом она, обессиленная, упала возле дочери и заплакала. Пришла Хэсиктэкэ, узнав о случившемся, села рядом с матерью и сестрой. Успокоившись, женщины пришли к единственному решению: они все должны молчать и ждать жениха. Если Мире будет плохо, то она должна сама придумывать себе болезни, а мать и Хэсиктэкэ поддержат ее.

Никто, ни одна душа, ни в доме, ни в стойбище не должны знать о беременности Миры. На том закончился первый женский совет в доме Пиапона.

Прошло еще два месяца, плод, неподвижный и тяжелевший изо дня в день, вдруг однажды подал признаки жизни. Жених, напротив, не подавал никаких вестей. Живот Миры становился заметнее. На нее стали надевать широкие халаты. Главное решение женского совета – с этого дня беременна не Мира, а Хэсиктэкэ. Ничего в этом нет удивительного, Хэсиктэкэ замужем, есть у нее один ребенок, теперь появится второй. Хэсиктэкэ в эту же ночь поведала мужу о своей беременности, на что муж-молчальник все же открыл рот и прошептал:

– Хорошо. Сына хочу.

От мужчин дома женщины могли скрыть беременность Миры: Пиапон никогда не был слишком любопытным, а Мира всегда придумывала себе новые болезни. Муж Хэсиктэкэ – этот совсем ничем не интересовался, любил только охотиться и рыбачить.

Но трудно было отбиваться от назойливых старух и любопытных женщин, они уже разнюхали тайну и наперебой предлагали свои услуги и всякие лекарства. Дярикта всем отвечала, что дочь лечится сама, что она совсем хорошо себя чувствует. Но женщин, которые сами много раз бывали в таком положении, разве проведешь? Разве они не замечают маленькую выпуклость живота Миры под халатом? А разукрашенное лицо беременной кому не знакомо?

Но женщины молчали. В беде все женщины заодно. Когда приехал свататься Оненко Аями, они натерпелись страха. А что, если Пиапон согласится на брак? Вдруг он не захочет слушаться Миру? Что тогда? Ребенок уже шевелится, родится он зимой, и все раскроется. Нет, Мира не должна выходить замуж!

Оненко Аями уехал. Тут опять новая тревога, – отец решил везти больную дочь к своему другу русскому доктору Харапаю. Что будет! Что будет! Этому доктору, который деревянной трубкой узнает у человека внутренние болезни, достаточно взглянуть на Миру, как сразу поймет, что за болезнь сидит у нее в животе.

Но и тут беда прошла, Дярикта уговорила Пиапона не возить дочь к доктору Харапаю. Только с отъездом охотников женщины вздохнули свободно и начали готовиться к встрече нового человека. Пусть родится, лишнего человека не бывает под солнцем, всегда найдется место для него.

Хэсиктэкэ старалась спасти честь отца, семьи и рода, она подложила под халат небольшую подушку, редко стала ходить к подругам, всем говорила, что она ходит последние месяцы, потому лучше ей отсиживаться дома. Она с матерью готовила саори,[60]60
  Саори – стружки черемушника.


[Закрыть] и дом весь заполнился терпким ароматом черемушника, и казалось, что наступила весна. А на Амуре гуляли жестокие ветры, от мороза о громовым грохотом раскалывался лед, шумели многодневные пурги. Прошел месяц гуси,[61]61
  Гуси – декабрь.


[Закрыть] другой зимний месяц агдима промелькнул незаметно в хлопотах. Последние месяцы будущая роженица должна ходить в тряпье, и Хэсиктэкэ храбро носила тряпье, спала отдельно в сторонке, ела из другой посуды. Правда, это все делалось при посторонних, когда же оставались одни, Мира ела из отдельной посуды, спала в сторонке, но носила тот же чистый халат, который решено было пожертвовать ради такого важного дела.

Подходили последние дни. Дярикта сама построила большой утепленный чоро,[62]62
  Чоро – шалаш роженицы.


[Закрыть] натаскала туда хвои, дров.

Дярикта теперь боялась только одного – как бы Пиапон с зятем и Богданом не возвратились раньше рождения ребенка. Она умоляла всех добрых духов помочь Мире родить ребенка в срок.

Мира не боялась родов, но стала молчалива и необыкновенно послушна. Когда мать допытывалась, отчего она молчит, – может боится родов? Она отвечала, что ей стыдно обманывать отца, она легче перенесла бы любые муки, побои, даже смерть приняла бы без страха, если таково было бы решение отца.

– Приедет отец, я все открою ему, – сказала она как-то в отчаянии. – Тогда мне станет легче.

– Ты же тогда без ножа зарежешь его! – вскричала мать. – Не смей этого делать! Не смей!

Не одна Мира думала, что справедливее было бы во всем сознаться Пиапону, пусть он сам примет решение. Ведь что свершилось, то свершилось. Так думала и Агоака. Однажды она пришла поздно вечером, села по обыкновению перед дверцей печи и закурила. Дярикта сидела тут же и выжидательно молчала. Агоака редко заходила к Дярикте.

– Эукэ,[63]63
  Эукэ – тетя, жена брата.


[Закрыть] все это зря вы делаете, – сказала Агоака.

– Что, что? О чем ты говоришь? – затараторила Дярикта.

– Эукэ, не сердись и не кричи. Все, что случилось…

– Что случилось? Ты говори понятнее, что случилось?

– Эукэ, спокойно выслушай. Все, что случилось, – наша беда, наше несчастье, наш позор. Большой дом – это ваш дом, потому ваш позор и наш позор. Но если уже случилось такое, теперь поздно что-то придумывать. Мы думаем…

– Вы ничего не думаете, вы живете в большом доме, мы в своем, не лезьте не в свое дело. Если и что знаете, держите рот закрытым.

– Всем рот не закроешь.

– Закрою! Всем закрою, чтобы не позорили моего мужа!

– Все женщины стойбища знают, что Мира беременна.

– Нет, не Мира! Хэсиктэкэ беременна, она рожает скоро! Ты тоже так говоря всем. Хэсиктэкэ беременна!

– Эукэ, лучше будет, когда ага вернется с охоты, все рассказать начистоту. Не надо от него скрывать…

– Это не твое дело! Отец Миры ничего не должен знать! Если ты настоящая его сестра, если ты на самом деле любишь его и не хочешь его позора, ты должна всем говорить, что родила Хэсиктэкэ. Вот как ты должна поступать, если не хочешь позора брата.

Агоака не стала больше убеждать Дярикту, она давно уже знала ее характер. Разговаривать с ней больше было не о чем, растолковать ей все равно не удастся, и Агоака ушла.

Через день Мира спокойно, без крика разрешилась от бремени. Она родила мальчика. Хэсиктэкэ жила с ней в чоро, жгла костер, варила еду, спала и ела вместе с сестрой. Они вместе вернулись в дом, лежали вместе на пристроенных отдельно нарах. На этих же нарах они лежали, когда возвратился из тайги Пиапон с зятем и с Богданом. Ни Пиапон, ни зять так и не узнали, что пухленький мальчик был сыном Миры. В стойбище почти всем взрослым была известна эта история, но все молчали и только удивлялись доверчивости Пиапона.

– Сам честный и всех людей по себе равняет, – говорили добрые люди.

А злые и завистливые хихикали в стороне:

– Вот так Дярикта! Мужа вокруг пальцев обвела. Олух Пиапон! Слепец! А еще говорят «умный человек»! Где его ум?