Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ПЯТАЯ
Полокто много думал о богатой жизни, завидовал малмыжским торговцам Салову и Ворошилину, болонскому торговцу У. Полокто хотел иметь лавку, полную товаров, сундуки, полные добра, две или три жены и в придачу спокойную, размеренную жизнь без хлопот и размышлений о завтрашнем дне. Он хотел бросить беспокойную и полную опасностей жизнь таежного охотника и амурского рыбака. Пока он выполнил только одно свое желание – заимел вторую жену беспутную красавицу Гэйе. А богатство все не приходило, да и откуда оно берется – Полокто толком не знал. Он приглядывался к жизни малмыжских торговцев, пытался понять секрет их обогащения, но не мог разобраться в их жизни, торговле, не мог открыть тайны обогащения.
Однажды он вдруг сделал открытие, что не разбирается в ценах товаров, в разменных деньгах, и с болью в сердце махнул рукой на торговлю и перестал думать о своей лавке с товарами. Ему казалось, что торговлей способны заниматься только русские и маньчжуры. Но тут вернулся Пиапон и опять взбудоражил брата. Оказывается, не только русские и маньчжуры могут обогащаться, есть богачи и среди нанай!
Эта новость подхлестнула Полокто, подбодрила, придала уверенность в свои возможности. Он теперь с усмешкой вспоминал о своих страхах перед товарными ценами, денежными расчетами. «Не понимаю? Да, не понимаю. Но если другие нанай научились торговать, то чем я хуже их? Научусь!» – думал он.
Первая торговая операция, которую задумал Полокто, принесла ему много хлопот и переживаний. В год поездки Пиапона в маньчжурский город Сан-Син Полокто с помощью русских мастеров засолил две бочки кеты. Все няргинцы тогда потешались над ним.
Полокто не притрагивался к соленой кете, бочки стояли у него под амбаром, чернели клепки, ржавели обручи.
Осенью Полокто несколько раз пытался продать обе бочки Саньке Салову, но у того хватало своей рыбы, и он отмахнулся от нее. Но Полокто знал, как тяжело бывает с едой ранней весной, пока не вскроется Амур, и он решил подождать с продажей кеты.
К великому удивлению няргинцев, Полокто ранней весной продал обе бочки кеты тому же Саньке Салову и заработал неслыханные деньги. Теперь настала очередь Полокто посмеиваться над сородичами: мол, кто был прав, я или вы, почему, мол, теперь не смеетесь. Осчастливленный Санькой, охотник не догадывался, как был обманут молодым, но уже широко известным на Амуре, торговцем. Следующей осенью Полокто вновь засолил кету, и ее оптом закупил Санька. Полокто опять заработал немало денег.
Счастливое торговое восхождение Полокто продолжалось года два, за это время он заработал невиданные охотниками деньги, но эти деньги не оседали на дне берестяного сундучка, большая часть уплывала на закупку соли и бочек. Торговля не принесла желаемого богатства.
На третий год торговой деятельности Полокто Санька развернул рыбный промысел на Нижнем Амуре и перестал интересоваться мелкими барышами. Полокто стал продавать рыбу Ворошилину, но тот платил так мало, что денег едва хватало на соль. И Полокто махнул рукой на торговлю.
Но мысль о богатстве не покидала его, и он решился на новое предприятие. Вместе с сыновьями он начал готовить дрова для пароходов. Ему помогали родственники, братья: Пиапон, Калпе, Дяпа. Он решил, что заработает нужные деньги, потом что-нибудь придумает, чтобы эти деньги выросли вдвое, втрое.
– У нас нет су богатства, но зато мы кое-что знаем, – говорил он с таинственностью.
Но Полокто ничего не знал, просто его попечитель Санька Салов подсказал заготовлять эти дрова и обещал при первой же возможности сбыть их. Салову это ничего не стоило сделать, потому что он, видный рыбопромышленник, фрахтовал суда на Амуре и эти же суда обеспечивал топливом. Полокто, правда, подзаработал немного денег, на что, опять-таки по совету Саньки, начал закупать у охотников соболей и перепродавать торговцам. Этот оборот немного увеличил капитал Полокто, и он возгорелся желанием еще больше приумножить его. Тут его наставник продал ему продольную пилу – давнишнюю его мечту.
Полокто часами сидел на берегу в Малмыже и смотрел, как русские пилили доски. Ему эта работа казалась игрушечной. Стоит один пильщик наверху козел, другой внизу и пилят: шорк, шорк, шорк – и не успеешь выкурить трубку – доска готова. Есть один борт лодки! Покурили, отдохнули и опять: шорк, шорк, шорк – готова вторая доска – есть второй борт лодки. Потом доска на днище готова. Из одного бревна можно изготовить три, четыре двухвесельных или одновесельных лодок. Это ли не мечта нанай!
Полокто смотрел, с какой легкостью русские пилили доску за доской. Однажды он попросил, чтобы ему разрешили немножечко попилить.
– Попробуй, попробуй, – сказал нижний пильщик, снял большие «лошадиные», как называли их нанай, синие очки и передал Полокто. – Евсей, вот тебе новый напарник!
Полокто принял стойку пильщика, левая нога чуть впереди правой, тело выпрямлено. Готово, можно начинать. Евсей вытянул пилу, теперь была очередь Полокто тянуть вниз. Полокто потянул пилу на себя, острые зубья чуть задели мягкое тело кедра, но не послышалось знакомого звука «шорк». Второй раз Полокто резво дернул ее, всем телом подавшись вперед, зубья глубоко впились в бревно, и пила завязла.
– Нет, с ним каши не сваришь, – сказал Евсей сверху.
– А ты погодь, не к спеху, – ответил его напарник. Он подошел к смутившемуся Полокто, взял за ручку пилы и сказал:
– Ты не дергайся. Пила треба мягкости. На себя не тяни, да вперед слишком не поддавайся, понял али не понял?
Полокто понял, что не надо тянуть на себя, не надо слишком вперед поддаваться. Но как найти ту середину, когда пила с приятным шорканьем опускается, брызгая мягкие ароматные опилки на твое лицо, когда от удовольствия хочется смеяться, он не знал.
– Ничего, паря, не выйдет, понимаешь? – говорил Евсей, слезая с козел. – Я уж и так и эдак приноравливался к тебе. Нет, ничего не выйдет. У тебя души нет к ней.
– Душа, душа, будто ты сразу и стал пилить, – возразил его напарник.
– А ты как думал, Ероша? Душа должна петь, пила поет, и душа должна петь. У него душа на охоте только поет.
Полокто поднялся на козлы, встал на бревно и почувствовал легкое головокружение. Он еще раз взглянул вниз, в глазах зарябило, и он ухватился за ручку пилы.
Но как он ни старался, как ни прислушивался к добрым советам Ерофея, пила все же не подчинялась ему. Полокто сполз с козел, сел возле пильщиков и закурил трубку: к горлу подступала неприятная тошнота.
«А он там пританцовывает, – думал Полокто, слушая советы Евсея. – Нет, этому делу надо научить сыновей. Всем доски нужны, скоро люди начнут строить деревянные дома, тогда доски, охо-хо, как еще понадобятся! Лодки всякие нужны. Даже для гроба доски требуются. Нет, это хорошее дело!»
И вот давнишняя мечта сбылась! В руке Полокто держал свою собственную пилу, новую, еще густо смазанную маслом.
На следующий же день Полокто отправил двух сыновей Ойту и Гару в Малмыж на выучку к русским пильщикам. Несколько дней молодые охотники учились у малмыжских пильщиков, но приловчиться к пиле, приобрести сноровку Евсея с Ерофеем так и не сумели.
– Этому надо долго учиться, – сказал Ойта.
– Не интересное дело, – заявил Гара и разгневал отца.
Полокто все же решил распилить несколько бревен. Посыпались со всех сторон заказы, многим охотникам требовались доски в хозяйстве, многие хотели сделать новые лодки. Няргинцы, как всегда, дружно вышли помогать сородичу. На таежной стороне поставили козлы, свалили три толстых кедра, и вскоре Ойта с Гарой начали пилить.
Няргинцы столпились вокруг козел, покуривали трубки и смотрели на молодых пильщиков. Ойта, стоявший внизу, часто опускал пилу, тер глаза, плевался: он работал без защитных «лошадиных» очков. Протерев глаза, вдруг заметил, что пила отошла от намеченной линии, и понял, что доска получится искривленная. Доска и на самом деле вышла скособоченная, не ровная, но все охотники остались довольны: это была первая доска, спиленная их сородичами.
– Ничего, хорошо! – подбадривали они Ойту с Гарой. – Хорошая доска. Правда, не такая ровная, как у русских, но ничего, выучитесь. Маленько криво вышло, какая сторона толще получилась, можно обтесать.
– Выдумщик этот Полокто, смотрите, какое нужное дело придумал, – говорили охотники. – Теперь досок будет вдоволь, на всех хватит.
– Мне бы лодку надо, совсем моя прохудилась.
– А мне на нары.
– Я бы себе оморочку сделал, – сказал Пиапон.
– Тоже выдумщик, берестянки плохие, что ли?
Полокто слушал эти разговоры и был доволен, людям требуются доски, даже оморочки решили из досок делать, если они получатся крепкими, не верткими, то все охотники захотят их иметь. Охо-хо, сколько досок потребуется! Много. А каждая доска – это деньги.
Охотники приезжали помогать Полокто, они свалили еще несколько кедрачей, приволокли к козлам. Теперь на таежную сторону приезжали и женщины, и дети, им тоже хотелось взглянуть, как из бревен распиливают доски. Ребятишки неожиданно для себя обнаружили прекрасное место для игр, под козлами на мягких пушистых опилках. Охотники сидели и смотрели, как кувыркались их дети на опилках, и им самим становилось радостно: скоро они сколотят новые лодки и на них выедут на осенний лов кеты. Каждый из них облюбовал себе доски, но все знали, что Полокто прежде всего отдаст их своим братьям, родственникам. Ну и что ж, так должно быть, он хозяин, он и распоряжается досками.
Через полмесяца доски подсохли, и Дяпа с Улуской попросили у Полокто три доски на лодку; бесхитростный Дяпа даже подсушил мох, чтобы законопатить лодку.
– Доски можете взять, – не глядя на брата, ответил Полокто, – но вы все знаете, пила мне дорого обошлась, это же редкая вещь, ее нигде не достанешь. Потом сыновья работали, пилили, это трудное дело, вы сами все видели. Так что не обижайтесь, доски даром я не отдам, за деньги буду продавать.
Стоявший тут же самый младший из братьев Калпе вдруг побледнел, схватил старшего брата за руку и сказал:
– Ты, видно, ага, шутишь? Своему родному брату…
– Пила дорого стоила, я много за нее заплатил.
Калпе больше ничего не мог сказать, позвал Дяпу с Улуской и выехал домой. Охотники приуныли.
– Это новая жизнь настала, – сказал один из них.
– Человек решил разбогатеть.
Охотники говорили беззлобно, вроде бы обсуждали самый безобидный поступок Полокто. Так казалось только внешне, но на самом деле каждый из них считал себя обманутым, ведь они все эти дни помогали Полокто, как родственнику, как односельчанину, соседу – так ведется издавна. Когда было видано, чтобы сосед не вышел на помощь соседу, который строил дом или делал лодку. Если бы даже Полокто не пообещал всем досок, а просто попросил бы людей помочь ему свалить кедрачи и перетащить их на берег, все няргинцы пошли бы ему помогать без мыслей о вознаграждении. Но зачем же надо было обманывать все стойбище, всем обещать доски, потом заявить, что доски будут стоить денег. А где у охотников деньги? У них есть руки, ноги да честная душа, но денег, чтобы купить доски, нет.
Охотники покурили и разъехались. Больше никто не приезжал помогать.
Тогда Полокто обратился к Холгитону, знатоку и распространителю новой религии.
– Дака, помоги мне, – сказал Полокто и хотел дальше было изложить свою просьбу, но Холгитон важно поднял руку и ответил:
– Тебе, Полокто, только эндури может помочь.
– Эндури? – удивился Полокто.
– Кто же, кроме него, может переделать душу человека.
– Это зачем? – возмутился Полокто.
– Ты в молодости был другой. Ты был вспыльчив, как отец, зол, любил кричать, но был честен. Теперь ты совсем другой. Отец твой до самой смерти оставался честным, А где твоя честность? Не обманывай людей! Забудь думать о богатстве, не бей жен и детей, молись мио.
Холгитон отвернулся, Полокто понял, что разговор не вышел.
«Душу мою переделать, попробуй переделай, – думал он шагая домой. – Нашелся тоже мудрец!! Над ним все стойбище смеется, что дети его от работника пошли, а он мудреца из себя строит. Меня никто не переделает, если сам не захочу, а сам я никогда не захочу».
Когда он вернулся домой, Майда с Гэйе сидели на нарах друг против друга и вышивали. Жена Ойты Мида хлопотала на улице.
– Сидите? – спросил Полокто жен. – Вышиваете? А молодая одна работает? Разленились!
– Вышивание тоже работа, – ответила старшая жена Майда.
– По вечерам, когда нечего делать, можете вышивать! Разговорчивые какие стали!
Полокто подбежал к женам, схватил Майду за руку и сдернул с нар. А проворную Гэйе ветром сдуло вслед за Майдой.
– Будешь язык распускать! – Полокто ударил Майду в спину, и та упала на пол.
– За что бьешь?! За что? – заплакала женщина. – Всю жизнь мучаюсь с тобой, хотя бы смерть пришла быстрее.
– Умри, сука! Будто кто тебя жалеет!
Полокто сел на нары и закурил. Гнев, наполнивший его душу при разговоре с Холгитоном, стал рассеиваться, как рассеивается табачный дым.
Явился хмурый Ойта. Полокто сразу понял, в чем дело. Ойта с младенческих лет был очень привязан к матери и всегда огорчался, если видел, что отец обижает ее. Но Полокто сделал вид, что не замечает недовольство сына, и строго сказал:
– Завтра начнем лодки делать. Иди, скажи Дяпе и Улуске, пусть забирают доски, какие им понравятся, скажи, что я денег не беру за них. Пусть лодку себе строят на той стороне рядом с нами, а потом нам помогать будут.
Лодки Полокто решил строить после того, как сородичи отказались покупать доски. Русские крестьяне из Малмыжа и Вознесенского охотно покупали нанайские, легкие, устойчивые плоскодонки, давали за них хорошую цену.
Полокто с сыновьями начал строительство лодок. Дяпа с Улуской закончили свою лодку и стали работать на Полокто. Сам Полокто вывозил лодки в Малмыж, за хорошую цену, как он считал, продавал Саньке и возвращался обратно с бутылками водки, с едой, с подарками. Он поил сыновей, брата с зятем и хвастался, что умеет зарабатывать деньги без охоты и рыбной ловли. Он раздавал подарки Дяпе и Улуске, давал за работу немного денег и вскоре совсем прибрал их к рукам. Так брат с зятем стали его работниками.
– Дяпа, ты же мой родной брат, а ты зять Улуска, – говорил Полокто, когда выпивали, – зачем нам ссориться? Разве я желаю вам плохого? Я ведь теперь самый старший после смерти отца, и вы должны меня слушаться. Ну, скажите, где вы сейчас могли бы заработать деньги? Русским косили бы сено? Так это же непривычная работа, зачем она? Лучше у меня, спокойная работа, да и денег получаете. Верно говорю? Водку пьем. Верно? А вот другие не понимают, сидят дома, а помочь мне не хотят. Безмозглые, как кочки на мари! Тьфу! Кочки и есть, а не люди. Вы им покажите деньги, которые я вам дал, материи на штаны и рубашки покажите.
Выпившие Дяпа с Улуской послушно пошли к соседям, побреньчали серебряными рублями и заманили кое-кого. Когда набралось в артели человек десять, Полокто опять принялся за пиление досок. Работа закипела: пильщики шоркали пилой на козлах, рядом обстругивали доски, заколачивали борта, конопатили готовые лодки.
Полокто был очень доволен. Дела у него шли, как никогда, хорошо. Когда он возвращался из своей верфи домой, в Нярги, то с усмешкой смотрел, как Пиапон с учителем Глотовым сколачивали большую лодку, точь-в-точь похожую на кунгас Глотова.
«Вот безмозглые, кому нужна такая лодка, – думал Полокто. – Ее и с места не сдвинешь».
Полокто подходил к строителям, садился рядом и курил трубку.
– Большая, глубоко будет сидеть, – замечал он.
– А у тебя все маленькие? – спрашивал Пиапон.
– Всякие.
– Нам большая потребовалась.
Братья всегда мало разговаривали между собой, даже когда жили вместе в большом доме, а теперь после долгих лет жизни врозь, при встрече перекидывались двумя-тремя словами, и каждый считал, что удовлетворил братские чувства друг к другу. Полокто всегда с неприязнью относился к брагу, и Пиапон знал это. Молчаливый по своему характеру, он при встрече с Полокто превращался в великого молчальника.
Выкурив трубку, Полокто поднимался и, не прощаясь, шел домой, посмеиваясь над кунгасом брата. Он не знал для кого брат строит эту громоздкую неуклюжую посудину, но догадывался, что она предназначена Митрофану Колычеву.
Вскоре, после того как Пиапон засмолил свой кунгас и увез в Малмыж, Полокто отправился вслед за ним с тремя новыми лодками.
– Полокто, друг дорогой, – встретил его Санька. – Сколько еще лодок построишь?
– Сколько хочешь, – похвастался Полокто.
– А они не нужны больше. Не хотят их покупать.
– Как не хотят? Ты же сказал, что можешь сколько угодно купить и распродать.
– Тогда я так думал, теперь не то время, в других стойбищах тоже нанай делают лодки и продают. Все русские уже имеют лодки.
– Что мне тогда делать? – растерялся Полокто.
– Может, другие лодки будешь делать?
– Какие другие?
– А вон такие, как у Митрофана.
– Они тяжелые, неходкие, на них против течения не поднимешься. Сколько гребцов требуется, чтобы двинуть такую лодку!
– А ты умеешь их делать?
– Нет, не умею, – сознался Полокто и вновь начал охаивать творение своего брата.
– Помолчи, – оборвал его Санька. – Если я говорю, что нужны такие лодки, значит нужны. Ты слышал, я на озере Шарго лес пилю и из глины камни-кирпичи делаю? Кирпичи надо вывозить оттуда. Для этого кунгасы нужны. Будешь делать?
– Не знаю, они не такие, как наши лодки.
– Ладно, у меня в Шарго есть человек, который умеет делать такие лодки, он тебя научит. Ты будешь делать из моих досок, я тебя не обижу, хорошо заплачу.
– А как мои доски?
– Продай.
– Никто не покупает.
– Пусть полежат, если кому понадобятся – купит.
Через несколько дней Санька заехал к Полокто, и они выехали на озеро Шарго. Там жило несколько семей русских промысловиков, занимавшихся охотой и рыбной ловлей, заготовкой кедрового ореха. Не против были они побродить по бесчисленным ключам и ручейкам с лотком в руке. Но сколько ни бродили они, никто из них не нашел золотую жилу, хотя она находилась у них под боком. Узнали об этом золоте только прошедшей весной, когда несколько артелей старателей внезапно нагрянули на Шарго и начали бешено забивать шурфы за шурфами, да совсем замутили светлый звенящий ручеек. Мутная грязная вода стекала в озеро. За лето старатели подобрали все шаргинское золото и исчезли, оставив к осени разрытую землю и опоганенную речушку.
Ванька Зайцев долго искал, кто навел старателей на шаргинское золото, но так и не дознался. Говорили, будто он подозревает кого-то из своих соседей и угрожает его застрелить.
Когда Санька с Полокто приехали в Шарго, Зайцев первый вышел их встречать. Он был в коротких заплатанных штанах, босой, ворот мокрой от пота холщовой рубахи был расстегнут.
– Здорово, здорово, медведь! – поздоровался Санька.
– Ведмеди не бывают рыжие, понял? – ответил Ванька. – На охоту надо ходить, купчишка. Ружо-то хоть держал от роду? Знамо, не держал. Привез водочки? Давай, а то жара душит, горло просохло.
– Ты мне скажи, как дела идут.
– Зеньки есть – увидишь.
– Что пилите?
– Лодки будут здесь делать, – ответил за него Санька.
– А-а, это они умеют.
Ванька Зайцев был старшим над пильщиками.
Полокто вышел из лодки и пошел по берегу, где стояли пять козел.
«Да, Санька и правда весь лес здесь распилит на доски, – подумал он с завистью. – Столько досок, да какие они разные, эти, наверно, для пола, те для крыши. А эти очень подходят для нанайских лодок».
Полокто ощупывал доски, гладил их шершавую поверхность, вдыхал кедровый аромат и думал, что будь у него столько денег, сколько у Саньки, он нанял бы не десять пильщиков, а двенадцать, и козел бы поставил шесть. Но почему именно шесть, а не семь, не восемь, он сам не знал. Ему просто было приятно от мысли, что он имел бы чуть больше, чем Санька. Заметил он и то, как расширилось поселение русских, появились три новых дома, значит, увеличивается население, прибывают новые люди. Это тоже, конечно, не без Санькиных рук. Осмотрел он и печь, где обжигали кирпич, прошел по рядам, где сушился сырец, потрогал на крепость готовый кирпич.
Когда он вернулся на берег, Ванька Зайцев разливал по кругу пильщикам по второй кружке водки.
– А, вернулся, – закричал он, увидев Полокто, – давай выпьем! Только позабыл я твое имя, помню твоих братьев: Пиапона, Калпе, а тебя позабыл.
– Полокто, – подсказал тот.
– Вот, вот, Полокто, давай выпьем с нами. Ты хороший охотник, знаю, хороший охотник. Слышь, други, он хороший охотник. Будем пить, – Ванька подал Полокто кружку, наполовину наполненную водкой.
– О, Ванька, многа, многа! Моя так не могу, – запротестовал Полокто.
– Говорю пей, – потребовал Ванька.
Полокто опрокинул кружку в рот, вытер рот рукавом халата и смущенно поставил кружку перед собой.
А Ванька больше не обращал на него внимания и кричал на Саньку:
– Купчишка, а купчишка, живот тебе распороть? А, спрашиваю тебя, распороть? Ты не улыбься. Ты не улыбься. Ты кажи, почему мало плотишь? Почему, а?
– Как рядились, Ваня, так и плачу, – улыбался Санька.
– Нет, ты нас омманул, ты плотишь нам мало, мы уговаривались не так. Ты думаешь, ежели мы читать, писать не пендрим, то може нас товось, – Ванька сделал пальцем замысловатую фигуру.
Долго в этот вечер кутил Ванька Зайцев со своей артелью пильщиков, по тайге далеко разносилась матерная брань Ваньки. Утром он пошел к Саньке с больной головой, с опухшими глазами.
– Я тебе, купчишка, лишнего не наговорил? – спросил он осипшим от крика голосом.
– Говорил, – жестко ответил Санька. – Я тебя, рожа, от солдатни оберег, в глухой тайге запрятал, а ты меня хаешь! Ты знаешь, что происходит на фронте?
– Откуль нам знать? Мы люди таежные, в глухомани живем.
– Если бы тебя тогда обрили, голова твоя лежала бы где-нибудь на чужой стороне.
– У других головы лежат, моя стала бы лишняя? Чево пужаешь? А войной ты меня не пужал и не голоси громко, ты меня знашь, – хмуро проговорил Ванька Зайцев, и Санька услышал угрозу. Он всегда побаивался Зайцева и потому старался приблизить его. Назначил старшим в артели, привозил вдоволь водки и пил иногда с ним. Ванька Зайцев тоже знал трусливую душонку торговца и не против был иногда сыграть на этом.
– Ты меня тоже не пугай, не таковых видывал, – сказал Саня.
– Вот и обмозговали. Чо прикажешь делать?
– Тоже, что делал. Полокто помоги кунгас построить, чтобы на нем кирпичи вывозить. Да быстрее пусть делает, кирпич всем нужен, а они тут лежат, тысячи три уже есть.
Санька подал бутылку водки, и Ванька Зайцев нетерпеливо отхлебнул из горлышка, крякнул и по привычке вытер рукавом рубахи губы.
– Запамятовал, Саня, спросить, как Митроша проживает. Здоров ли? – спросил он отдышавшись.
– Живет, что с ним может случиться.
– Не разбогател?
– С чего?
– А-а, тот же, выходит, свойский. Ну, Саня, не обессудь, ежели чево не так сказал. Чево ты сказывал – все сделаю. Но уговор, я твой работник до осени, а зима подойдет – ищи ветра…
В этот день Ванька только сидел на сложенных досках да командовал Полокто и двумя его сыновьями. На второй день сам принялся за дело, и вскоре на земле лежал киль кунгаса с рядами шпангоутов. Потом строители обшивали борта досками. Кунгас получился большой и неуклюжий. Полокто посчитал, сколько времени они трудились над этой громадиной. Выходило, что за это же время можно было построить не меньше трех нанайских неводников. Полокто, хотя и не очень разбирался в арифметике, но прикинул, что строить кунгасы ему не выгодно.
Закончив работу, он с сыновьями уехал домой, потом навестил Салова. Санька расплатился с ним, для виду погоревал, что Полокто не хочет больше строить кунгасы, а на самом деле был рад, потому что ему удалось зафрахтовать небольшой пароходик с баржой, который одним рейсом мог вывезти из Шарго и кирпичи и доски месячной выработки.
