Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 40 страниц)

– Говорят русские, что люди умнеют от чтения книг.

– Может, это тоже верно, но я не знаю, я не умею читать.

Холгитон с Пиапоном опасливо и неловко заходили во все встречные магазины, ларьки и подолгу рассматривали каждую вещь, в мыслях прикидывали, как та или иная вещь подошла бы их женам, детям.

После полудня они вышли на утес. Отсюда, как на ладони был виден крутой изгиб Амура, острова и редки.

– Смотри, Пиапон, как наш Амур здесь поворачивает, – восхищенный увиденным, проговорил Холгитон. – Он как туго натянутый лук, вот почему нанай свое стойбище на месте этого города раньше называли Бури![3]3
  Бури-Лук. Так называлось стойбище, стоявшее на месте нынешнего Хабаровска.


[Закрыть] Понял теперь? И это я мог бы рассказать людям, и в сказках Мэргэн-Батор проехал бы по реке, похожей на натянутый лук. Эх, Пиапон, почему я в молодости не увидел всего этого!

«Не зря я поехал, еще много нового увижу», – подумал Пиапон.

Вечером Американ потащил Пиапона в дом торговца рыбой Кирилла Пассара, который жил вправо от базара на гребне сопки. Дом рубленый, пятистенный, обставлен кроватями, столами и стульями.

«Сакачи-Алянцы у него берут пример, – подумал Пиапон. – Может, это он подыскал жену Валчану».

Пиапон с опаской опустился на плетеный стул, стул заскрипел под ним, ножки заскользили по полу.

– Ничего, не сломается, – подбодрил хозяин. – С непривычки кажется, что сломается, а так удобно, мягко.

– Богато живешь, – сказал Американ.

– Город – не стойбище…

– Если привыкнешь жить в нем, то забудешь, как ловят рыбу, которой торгуешь.

Хозяин строго взглянул на Американа, нахмурился.

– Тебя паук укусил? – спросил он.

Американ промолчал.

– Завистливый ты, Американ. Ничего, ты скоро найдешь богатство, после поездки в Сан-Син. Наверно найдешь.

«Везде у Американа знакомые и все богатые люди, – думал Пиапон, прислушиваясь к беседе, – Смотри ты, хозяин-то дома по-хозяйски держится, а утром был похож на снулую рыбу».

– На что намекаешь? – хмуро спросил Американ.

– Поумнеешь, – усмехнулся Кирилл. – Ладно, не хмурься. Я хоть и живу в городе, но нанайские обычаи знаю.

Жена Кирилла, пожилая, раньше времени состарившаяся женщина, подала на стол мясной суп, жареную рыбу и отварную картошку. Еда была приготовлена по-русски, суп ели ложками, рыбу и картошку двумя палочками, водку пили не подогревая, медными чарочками.

– В городе тяжело было жить года три-четыре назад, – начал рассказывать Кирилл после нескольких чарочек. – Вы, наверно, тоже слышали, что русский царь из-за чего-то поссорился с японским, подрались. Как они дрались – не знаю, то ли боролись, то ли на кулаках, но из-за этого началась война. Где-то далеко шла война, в Маньчжурии, но мы тоже вдруг оказались вроде как на войне. В городе сразу стало много солдат, всякое случалось с ними. Потом, говорят, русских побороли японцы, и тут уж совсем плохо стало у нас в городе, народ с ума посходил.

Кирилл сделал паузу, с удовольствием разглядывая вытянувшиеся от удивления лица Американа и Пиапона.

«Вот что значит жить в городе, все тут знаешь, не то что вы там где-то в стойбищах», – как бы говорило его самодовольное лицо.

– В городе ведь всякие люди живут, одни торговцы, другие рабочие, чиновники, всякие люди. И вот каждый из них захотел жить по-своему, как хочу – так и живу. До чего дошло, губернатора и то не стали слушаться. Уж кто-кто, о рабочих не говорю, они бедный народ и всем недовольны, а вот солдаты, слышите, солдаты пошли против власти! Года три или четыре назад летом солдаты выступили против власти. Говорят, многих убили и арестовали. Чего им не хватает – не пойму. Их кормят, одевают, живут они в хороших домах, казармами эти дома называют. На всем готовом живут – против губернатора, своего начальника, выступают. Что за люди – не поймешь.

Хозяин чокнулся со всеми по-русски и выпил.

– Сколько живу в городе, но сам ничего не понимаю, – сознался он. – Живется хорошо. Мне родственники, друзья привозят рыбу, я продаю; часть денег отдаю им, часть себе забираю. Так живу. Хватает.

– Сами они продавать не могут? – спросил Американ.

– Они денег считать даже не умеют, их всякий покупатель обманет. А меня, попробуй, обмани! Нет, меня никто не обманет. Если кто попытается, я сам его обману. Вот когда война шла, а потом когда рабочие, солдаты против власти пошли, тогда еды не стало в городе, все вдруг дорого стало. Я сразу смекнул, что это выгодно мне, говорю родственникам: везите больше рыбы. Хорошо я тогда продавал рыбку, дорогая рыбка была. Теперь не то, теперь она дешевая, теперь мне только ждать надо, когда народ еще против власти пойдет.

– А как ты узнаешь про это? – спросил Пиапон.

– Про это и глухой услышит, – усмехнулся Кирилл. – Народ выходит на улицу, улица заполняется людьми, как Амур водой во время половодья. Вот как бывает. Кричат, шумят, поют и красные флаги несут. Я теперь уже точно знаю, как народ в городе зашумит, так и жизнь станет тяжелой, так и рыба станет дороже. Здесь в городе ко всему, Пиапон, надо приглядываться.

– Сам ты рыбу ловишь, на охоту ходишь?

– Зачем мне ловить рыбу, зачем на охоту ходить? У меня деньги есть, еды хватает, выпить тоже хватает.

Пиапон потер пальцами висок, напрягая мозги, чтобы понять мудрость Кирилла, но так и не разобрался в услышанном.

«Умный этот Кирилл, – решил он. – Надо же так – рыбу не ловит, на охоту не ходит, а сытно живет. Он чем-то походит на торговца Салова из Малмыжа. Но Салов русский, с детства приучен к торговле, а Кирилл как научился? Нанай ни писать, ни читать не умеет, а во всех городских делах осведомлен, даже знает, что русский царь подрался с японским. А мы только краем уха слышали о войне, да никто и не запомнил ничего о ней. Умный человек!»

Только хотел Пиапон спросить Кирилла, умеет ли он читать и писать, как услышал, что его собеседники перешли на китайский язык.

– Почему вы по-китайски говорите? – удивленно спросил он.

Американ никогда не задумывался перед тем, как что-нибудь соврать. И он сказал Пиапону:

– Не обижайся. Мне надо проверить, насколько я понимаю китайский язык. А с кем говорить, если не с друзьями? Они мне растолковывают непонятные слова. Приедем в Сан-Син, я буду твоим толмачом. Хорошо?

– Говорите, мне это не щекочет уши! – ответил Пиапон и подумал: «Если понимаешь язык, то зачем еще надо проверять?»

ГЛАВА ВТОРАЯ

В фанзе было прохладно. Травяная крыша надежно защищала от дождя и снега, от огненных лучей летнего солнца и жгучего зимнего мороза. Правда, зимой по ночам в фанзе сильно остывало – в ведрах вода покрывалась льдом, и дети искали тепло у родителей. Но зато летом тут всегда было прохладно; сидя на парах с трубкой во рту, приятно было наслаждаться этой прохладой.

Баоса выглянул в окно – ползавшие по сыпучему песку ребятишки попрятались в тени под амбаром. Жарко сегодня на улице, так жарко, что сквозь кожаные олочи песок жжет ноги. Из-под амбара выбежала восьмилетняя дочь Агоаки Гудюкэн, видно, сильно жжет ее пятки раскаленный песок, иначе она не стала бы прыгать, как зайчик на лесной полянке. Девочка подобрала на песке ракушки, осколки разноцветных стекол, камешки и вприпрыжку вернулась под амбар, где играли две младшие дочери – Дяпы и Калпе.

«Сами только на ноги встали, а уже щенков пеленают», – подумал Баоса и усмехнулся.

В пояснице Баосы закололо, он выпрямил спину, погладил ладонью: старость пришла. Год назад Баоса ни за что не признался бы в этом, но теперь не может обманывать самого себя. Много всяких лекарств принял он, прибегал к помощи шамана, наказывал хранителя фанзы – каменного дюли,[4]4
  Дюли – идол.


[Закрыть] закапывал его в песок, хлестал прутьями, а то и палкой избивал, но ничего уже не помогало. За все лето не мог выехать на дальние озера порыбачить, не мог попытать счастья на берегах горных речек, где бродили осторожные изюбры-пантачи. Все лето сидит Баоса дома, вяжет сеть да любуется в окно внучками и внуками. Хорошо, что окно из стекла, будь оно как раньше из сомьего пузыря, он лишен был бы и этой последней радости. Спасибо Митрофану, что не забыл старика и, когда стеклил окна в новом деревянном доме Пиапона, принес кусок стекла и вставил в окно большого дома. Баоса хорошо помнит тот день, тогда тоже было жарко. Пришел Митрофан, положил стекло на столик и говорит: «Дед, я тебе свет принес, в большом доме с этого дня станет светло, как на улице». Баоса посмотрел на большой стеклянный лист, мысленно соразмерил с проемом окна, – стекло никак не подходило.

– Ты что, Митрофан, хочешь раму выбросить? – спросил Баоса. – Твое стекло не влезет в окно.

– А мы заставим его влезть. Видишь эту штуку, алмаз называется, стекло режет, будто твой нож бумагу.

Митрофан передал Баосе алмаз и, усмехаясь, наблюдал за ним. Баоса с сомнением повертел алмаз в руке.

Тем временем Митрофан извлек раму, вымерил и начал, к удивлению Баоса, алмазом резать стекло; провел – зирк – и белый след остался на стекло, но стекло не распалось.

– Э-э, Митропан, твой алмаз только след оставляет, а мой нож кабанью кожу надвое режет, – усмехнулся Баоса.

А Митрофан тоже хитро усмехнулся, слегка нажал на стекло, и оно распалось на две половины.

– Вот так, – сказал он, – а твой нож на стекле даже следа не оставит.

Так в большом доме появилось стеклянное окно. Теперь ему достаточно приподняться с постели, и он все видит, что делается на улице. Далеко видит.

Баоса прилег поудобнее и закурил трубку. На улице заплакала одна из девочек, и тут же раздался голос Агоаки:

– Хорхой! Ты опять сестренку обижаешь? Исоака, Исоака! Погляди только, что делает твой сын, опять обижает сестренку. Ах ты, негодный! Ну, погоди, далеко не убежишь.

«Опять Хорхой, ох неугомонный ты, Хорхой, – усмехнулся про себя Баоса. – Не Хорхой,[5]5
  Хорхой – квохта.


[Закрыть] прямо ястреб».

– Мы из тебя суп сварим! – звонко закричала дочь Агоаки Гудюкэн.

В фанзу вошла Агоака, за ней по пятам плелись четверо детей, три девочки и Кирка, сын Калпе. Старшая, Гудюкэн, подсадила младших девчушек на нары рядом с Баосой, потом сама залезла, достала берестяную коробочку с нанайскими куклами – акоан – и расставила их перед младшими.

Чем-то недовольная Агоака бренчала посудой возле очага и ворчала:

– Если эта Далда чего возьмет, потом не разыщешь. Уберет посуду, а ты ищи здесь полдня. Гудюкэн, ты не видела большую чашку?

– Нет, – ответила девочка, не оборачиваясь.

– Тоже мне помощница растет, никогда она ничего не видит. Ты почему Дяйбу не защитила? Ах, этот Хорхой, куда только отец смотрит! Ну, погоди, я сама за него возьмусь, если отец с матерью не хотят его утихомирить…

– Ты одна шумишь на весь дом, – не выдержал Баоса. – Рано состарилась, дочь, как старушка ворчишь. Чего мальчика ругаешь?

– Ты, ама,[6]6
  Ама – отец.


[Закрыть] не защищай его, он такой негодный, всегда сестренку обижает. Ему не нравится, что мать с отцом ласкают больше девочку…

– Аих! Наговоришь ты…

– А ты не защищай! Какой жалостливый стал! Я что-то не припомню, чтобы ты нас маленьких так жалел.

Баоса вытащил изо рта трубку, взял за мундштук:

– Я еще на ногах стою, руки еще палку держать могут.

– Вот, вот, ты только нас трубкой и бил по затылку да по лбу.

Агоака нашла наконец нужную ей чашку и, опасливо оглядываясь, вышла на улицу. Баоса поморщился от боли в пояснице, заелозил в постели, устраиваясь поудобнее. Рядом девчушки расставили куклы – акоаны.

– В гости не будем играть, – командовала Гудюкэн, – в гости мы уже ездили, будем играть в мам, я буду вашей мамой.

Баоса невольно слушал эту детскую болтовню и вспоминал такую же игру в акоан здесь, на этих же нарах, тогда дети изображали тоже своих матерей, жен старших сыновей Баосы – Полокто и Пиапона. Долгих десять лет прошло с тех времен. Десять лет не живут старшие сыновья с Баосой. Внучки, игравшие в куклы, повыходили замуж и сейчас пеленают, качают в люльках своих младенцев.

Жизнь проходит, неумолимо проходит, незаметно подкралась старость, мучают всякие болезни, заломит поясницу, да заноют кости ног, что-то придавит грудь, так что трудно вздохнуть. Старости не избежать. Баоса уже прадед, теперь ему надо считать уходящие года по своим болезням, а ведь еще два-три года назад он вел счет по появлявшимся на свет внукам и правнукам. Он радовался каждому новорожденному и особенно тому, который появлялся в его доме: Баоса тогда еще лелеял мечту восстановить большой дом. Он не рассчитывал вернуть старших сыновей, те обзавелись при помощи русских друзей добротными рублеными домами, но с Баосой жили младшие сыновья да муж Агоаки, «вошедший» в большой дом Улуска; появились внуки и внучки, заполнили дом плачем, криком и звонким смехом. Появление младенцев в доме означало восстановление большого дома, и Баоса не замедлил собрать совет мужчин, где старшего удачливого Дяпу мужчины признали де могдани, а распорядительницей домашнего хозяйства, продовольствия – громкоголосую старшую Агоаку. С этого дня все законы большого дома вновь вошли в силу.

Но не прошло и месяца, как самый младший Калпе заявил, что тоже собирается, по примеру старших братьев, обзавестись своим рубленым домом: это означало, что он выходит из большого дома.

Баоса знал привязанность Калпе к Пиапону, помнил, как десять лет назад младший заступился за брата, собрался вместе с ним выходить из большого дома. Братья дружили все годы, бывали зимы, когда Калпе уходил из зимника отца к брату и охотился с ним.

Баоса ничего не ответил младшему, он знал, что его слова уже десять лет ничего не значат, что сыновья только вежливо выслушивают его, но поступают по своему усмотрению. А стоит ему, как в прежние годы, накричать и поднять руку, и они в тот же час уходят в дома старших братьев. В большом доме его пока еще слушались лишь «вошедший» безответный Улуска да женщины. А с ними разве восстановишь большой дом? Так старому Баосе пришлось отказаться от этой мысли. Единственное, что он сделал, – это попросил Дяпу и Калпе не покидать дом до его смерти. Сыновья промолчали, но, кажется, согласились с ним, потому что до сих пор еще не готовят бревна для дома.

– Дедушка, разве палкой можно бить? – спросил Кирка.

Баоса устало закрыл глаза. Бил он палкой своих детей? Совсем еще маленьких? Нет, как бы зол он не был, он никогда палкой не ударил ребенка; другое дело, когда они повзрослели…

– Нельзя бить палкой, он обидится и совсем уйдет от нас, – сказал Баоса. – Нельзя бить маленьких.

– Вот я говорил, я говорил, – торжествовал Кирка.

– А тебе не стыдно с девочками в акоан играть? Тебе уже пять лет, ты совсем взрослый мужчина. Где твой лук и стрелы?

– Лук здесь, а стрел нет, Хорхой отобрал.

– Ах, этот Хорхой, я ему больше не буду делать стрел.

– Он все стрелы теряет, – Кирка на четвереньках приполз к деду. – Дедушка, ты мне сделаешь новые стрелы? Такие, с набалдашником на конце. Если такие стрелы будут, я в птичку попаду. Вчера я чуть-чуть не попал в птичку, вот столечко промазал, – мальчик показал двумя пальцами промежуток не больше толщины его мизинца.

– У тебя еще руки слабые, лук не можешь натянуть.

Мальчик согнул правую руку в локте, потрогал бицепс и гордо сказал:

– Потрогай, дедушка, на, потрогай, видишь, какие твердые, тверже, чем в прошлый раз.

Баоса усмехнулся, потрогал тощие ручонки внука.

– Да ты прав, ты сильнее стал. Ты каждый день камешки бросай, стой всегда в одном месте и бросай, чем дальше будет лететь камешек, тем, выходит, больше у тебя силы. Потом в цель бросай, попадешь – хорошо, выходит, у тебя глаза меткие, охотничьи.

– Я метко бросаю, я метче Хорхой бросаю…

– Э-э, это уже нехорошо, ты хвастаешь.

Мальчик покраснел, опустил черную головку.

– Больше я не буду, – еле слышно пробормотал он.

– Вот и хорошо: хвастуны, лгуны – самые нехорошие люди. Их никто не любит. А честных людей все любят, и все им верят. Хорошо, я сделаю тебе стрелы с набалдашниками. Только вот поясница болит, не могу…

– Я сам схожу, дедушка, я знаю, где стрелы растут.

«Шустрый мальчишка, добрый охотник выйдет, – думал Баоса. – Честный должен получиться человек, отец его всегда мне в глаза все честно говорит. Пойдет в Калпе – будет человеком. Только бы живы и здоровы выросли. Хоть и нет большого дома, а все равно род наш увеличится».

В дом вошли Агоака с вкусно дымящимся котлом и жена Калпе, Далда. Агоака забренчала посудой, начала раскладывать в миски горячие куски сазанов и толстолобов. Далда подошла со столиком к Баосе и спросила, какие куски и какой рыбы хочет свекор. Это правило, сохраненное Агоакой еще со времен большого дома, пожалуй, было единственным преимуществом Баосы перед другими мужчинами, приятным напоминанием прошлого, когда он был хозяином. Баосе всегда приносили удовлетворение эти приятные вопросы невесток, и, чтобы не выдавать своих чувств, он просил подавать то, что попадет в его миску. Но Агоака всегда находила ему лучшие куски мяса или рыбы, а если наливала суп, то густой и жирный.

Агоака выбирала лучшие куски сазана, когда в дом вихрем ворвался Хорхой.

– Дедушка, тетя! – закричал мальчик и запнулся под тяжелым взглядом Агоаки. – Дедушка! Тетя Идари в гости приехала! Вон на берегу.

– Что? Что ты говоришь, Хорхой! – закричала Агоака, побросала все на столик и стремглав выбежала на улицу. За ней выскочили Далда, Хорхой, как лягушата попрыгали с нар девчушки и заковыляли на берег. Баоса приподнялся, но в окно невозможно было увидеть берег, и он сполз с нар, подошел к настежь раскрытой двери, постоял и вернулся на свое место.

– Приехали. Наконец-то, – прошептал он.

Агоака бежала что было мочи, легкий летний халат будто прилип к ее раздобревшему животу и грудям. Она увидела возле вытянутой на берег лодки любимую сестру Идари, старшего ее десятилетнего Богдана, мужа Поту; двое младших еще не вылезли из лодки. Агоака подбежала к Идари, обняла ее, прижала к груди, и слезы радости брызнули из глаз. Идари тоже всхлипнула, обнимая сестру.

– Хватит, хватит, а то соленой станет вода в Амуре, – улыбнулся Пота, помогая маленькой дочурке вылезть из лодки. Агоака перецеловала всех детей сестры и тогда только обернулась к Поте. При виде его у нее всегда появлялось смешанное чувство: она уважала и любила его как мужа сестры, как родного брата своего мужа, но в то же время ее отталкивало изрытое оспой лицо. Пота, видимо, понимал, что творилось с Агоакой, и всегда приходил ей на помощь.

– Ну что, целоваться будем или как? Ты старшая, тебе целовать, – пошутил он несколько неуклюже.

Агоака чмокнула его в щеку. А Идари обнимала и целовала всех встречавших ее племянников и племянниц, слезы обильно текли по ее щекам, когда она обнималась с женой Калпе Далдой и подругой детства и юности, а теперь женой брата Дяпы Исоакой.

Пота вытаскивал из лодки вещи и тревожно поглядывал на фанзы. Вдруг его лицо посветлело, он увидел торопившегося на берег отца. Ганга босиком, не чувствуя обжигавшего полуденного солнца, спешил к сыну. Он сильно постарел, волосы его побелели, ростом стал еще ниже. Ганга подбежал к сыну, уткнулся лицом в его грудь – он был на голову ниже сына.

– Мой сын, сын мой, – бормотал старик. – Приехали. Долго будешь гостить? Хорошо, что приехал, увидел тебя, дождался. Побаливаю я.

– Ничего, ама, ты еще нас переживешь, – улыбнулся Пота.

– Мать ведь тоже хотела, да вот…

Мать Поты, тихая безмолвная старушка, так же тихо и спокойно, как и жила, ушла к своим предкам девять лет назад, Ганга остался один в пустой фанзе, он не хотел переезжать к Поте на горную реку Харпи, не мог перейти жить и в большой дом к Улуске – не позволяла гордость. Год он прожил один, потом вдруг привез себе жену из Хунгари и зажил опять тихо и бедно.

– Внуками даже не полюбовалась…

– Зачем ты расстраиваешь себя?

Женщины подхватили вещи гостей и зашагали к фанзе. Пота с отцом шли позади, отец рассказывал ему няргинские новости.

Когда Пота вошел в большой дом, Баоса сидел, подогнув ноги, на краю нар. Пота и Идари подошли к нему и встали на колени. Баоса довольно проворно соскочил с нар, поднял Поту и Идари с пола и поцеловал обоих в щеки.

– Как доехали, в Болони, наверно, переночевали? – спрашивал он. – А где же мой помощник? А-а, вот он какой, охотник уже, – говорил он, увидев подходившего к нему Богдана. – Научился острогой бить рыбу? А как стреляешь? Что убил? Лося свалил? Без помощи отца лося свалил? Ах, какой охотник! Я тебе все свое отдам. Раз ты такой охотник, я тебе все отдам, ты моим кормильцем будешь.

Пота с Идари переглянулись.

– А где остальные мои кормильцы, почему они ко мне не подходят?

Баоса необычайно радостно встретил Поту с Идари, был разговорчив, как никогда. Пота слушал болтовню старика и все больше хмурился. Он сел на нары между отцом и Баосой, им подали трубки; Баоса начал расспрашивать о харпинских, болонских новостях. Пота рассеянно отвечал на вопросы, у него не выходили из головы слова Баосы.

«Кормилец, кормилец, – стучала кровь в висках. – Неужели он не забыл? Все годы не напоминал, а теперь напомнил. Что же это такое, что будет с Идари?»

А Идари, веселая, смеющаяся, носила на руках племянниц, угощала леденцами, купленными в Малмыже в лавке торговца Салова. Потом, вспомнив, подбегала к женщинам, рассказывала что-то смешное, и все хозяйки закатывались звонким смехом. Идари была большая насмешница и, когда оказывалась среди родственниц, могла про самый обыденный случай рассказать так, что женщины валились на землю от смеха.

Пота любил жену по-прежнему, для него Идари была самой красивой, самой нежной из всех живущих на земле женщин. Он ласкал ее, прощал мелкие промашки, каковыми всегда обильна жизнь; позабыв о детях, о посторонних, он мог в порыве нежности взять ее на руки и носить, пока руки не устанут, и, только встретив осуждающие взгляды охотников и их жен, он густо, по-юношески, краснел.

Пота знал таежные законы, запрещавшие это делать, но долгая дружба с названным братом Токто, его бесстрашие перед могуществом хозяев тайги, рек и гор поколебали прежнюю его веру в таежные законы.

Никто из охотников никогда не поднимал жен на руки. Какой уважающий себя мужчина поднимет над собой женщину, ведь всякий знает, что они раз в месяц бывают грязными, прикоснется охотник к грязной женщине, и навсегда покинет его удача.

Старые охотники не раз вели с ним разговор о бренности человеческого существа, о могуществе алых духов, которым не всегда нравится поведение того или иного человека и что в отместку они могут наслать на людей страшные болезни; они повторяли слова старого Чонгиаки, умершего в стойбище Полокан в год великого мора. Намеки стариков на то, что Пота выжил во время этого мора только потому, что за него заступились добрые духи, ему всегда не нравились. Он знал – не добрые духи спасли его, а русский доктор Харапай. Часто перед его глазами появлялось озабоченное лицо доктора, смешная его остренькая бородка, голубые глаза Харапая внимательно смотрели в глаза Поты. Пота знал, что именно русский доктор Харапай спас тогда всех жителей Болони от страшной болезни, сделал всем болонцам надрезы на руках. Но если бы спросили Поту, какая сила заключается в острие докторского ножа, он не смог бы ничего ответить.

Так что пусть старики не говорят, что Поту спасли добрые духи, пусть не намекают, что его сильная любовь к Идари вновь принесет людям несчастье!

Три года назад Пота вернулся с охоты и нашел жену больной, исхудавшей, Идари ждала третьего ребенка. Пота, не задумываясь, сварил лучшие куски кабарги и накормил нежным мясом любимую. В тот же вечер все стойбище узнало о неблагоразумном поступке Поты.

«Кто же кормит беременную женщину мясом кабарги? – возмущались охотники. – Все же знают, что после этого никогда кабарга не попадется в петлю, за тысячи саженей будет обходить ловца. Ох, какое легкомыслие! Теперь все, он больше кабарожьих копыт не увидит, не то что струи».

Один Токто помалкивал и посмеивался, слушая эти разговоры. А Пота продолжал кормить Идари кабарожьим мясом, поить сладким подкрепляющим отваром. Когда кончилось мясо, он вновь ушел в тайгу и через три дня привез три кабарожьих тушки.

Старые охотники прикусили языки и растерянно разводили руками. А Токто опять посмеивался, глядя на них.

…Идари продолжала смешить женщин и угощать детей леденцами. Пота смотрел на нее и сам не замечал, как лицо его расплывалось в широкой улыбке. «И чего это взбрело мне в голову? – подумал он, приходя в хорошее настроение. – Ну, сказал старик „кормилец“, так что из этого, другого малыша тоже назвал „кормильцем“. Просто он всех внуков называет кормильцами».

– Как ты, ама, нынче охотился? – спросил он отца, ответив на очередной вопрос Баосы.

– Какой я охотник? Глаза слезятся на морозе, а когда ветер в лицо, ничего не вижу, – ответил Ганга. – Плохо охотился. Если бы хорошо добыл, то поехал бы вместе с Холгитоном и Пиапоном в Сан-Син. Нет, больше мне не увидеть ни русского города Хабаровска, ни маньчжурского Сан-Сина.

Ганга глубоко вздохнул, потягивая горький дым из трубки. Пота помнил рассказы отца о поездке в Маньчжурию.

– Состарились мы, куда нам теперь ехать? – сказал Баоса. – Ушел от нас друг мой Гадогангаса,[7]7
  Покойников запрещается называть по имени, к имени прибавляется суффикс «нгаса».


[Закрыть] теперь кто-то другой уйдет, может, я, может, кто другой.

– Позовут предки из буни,[8]8
  Буни – загробный мир.


[Закрыть] пойдем, – согласился Ганга и опять глубоко вздохнул.

– Ты что-то часто вздыхаешь.

Ганга промолчал, он ни за что в жизни никому не расскажет, какая боль гложет его сердце. Когда один находится в тайге или на рыбалке, слезы сами начинают струиться из его слепнущих глаз. Может, он и слепнет от слез? Может быть. Но не плакать Ганга не мог! Он растил двух сыновей, худо-бедно, но они встали на ноги. Ганга гордился ими, не мог налюбоваться. Как и всякий отец, он собирался женить их, построить большую фанзу и зажить вместе большой семьей. Ганга в душе был мечтателем, особенно когда находился в состоянии опьянения. В его голове тогда возникала удивительная мысль: женить сыновей на дочерях маньчжурских мандаринов или торговцев, чтобы эти сердечные богачи отвалили дочерям приданое, а потом снабжали дом Ганги мукой, крупой, сахаром. Эх, и зажил бы тогда Ганга, но зная ни нужды, ни горя! Пил бы каждый день, конечно, не так, чтобы валиться с ног, а так – понемножку для подкрепления тела. Дом его был бы полон детьми, его внуками и внучками, они ползали бы по нарам, залезали бы на его спину и при этом смеялись звонко, как серебряные колокольчики. И Ганге казалось, что он на самом деле слышит детские голоса.

Но стоило ему прийти в себя и вернуться к действительности, и Ганга должен был признаться, что добытой пушнины не хватает на тори[9]9
  Тори – выкуп.


[Закрыть] не то что за дочерей торговцев, а за самую среднюю девушку из охотничьей семьи. Не мог Ганга накопить пушнины на тори за невест своим сыновьям, все пропивал и за это теперь несет наказание: старший сын Улуска «вошел» в большой дом, второй сын, Пота, приезжает в гости и останавливается в большом доме. Ганга вынужден приходить к Баосе, чтобы повидаться с сыновьями, с внуками и внучками. И по-прежнему пуста маленькая разваливающаяся фанза Ганги, и, видимо, никогда ее стены не услышат детского смеха.

Как не плакать Ганге? Он лишился двух сыновей-кормильцев и всех внуков и внучек. Кого ему теперь в этом винить?

– Чего ты вздыхаешь, ама? – спросил Пота, не ведая, какие тяжелые мысли заставляют вздыхать Гангу. – Переезжай на Харпи, вместе будем жить, на охоту будем вместе ходить. Ты же знаешь те места, хорошая охота там, звери всегда есть.

Ганга вытащил изо рта трубку и тихо сказал:

– Я здесь на Амуре родился, зачем мои кости хоронить на Харпи?

Пота внимательно оглядел отца, увидел его тощее тело, и сердце его сжалось от жалости: «Постарел ама, может, на самом деле скоро помрет. Как тяжело ему сейчас, а крепится, виду не подает. Может, мне надо было на своем настоять и остановиться у него? Нет, Идари не убедишь».

– А я на твоем месте переехал бы, – сказал Баоса.

– Кто тебя держит, переезжай, – огрызнулся Ганга.

– У меня все дети здесь.

– А у меня кормилец Мангбу-ама.[10]10
  Мангбу-ама – Амур-отец.


[Закрыть]

Баоса молча положил на край нар потухшую трубку.

– Вы будете сегодня нас кормить? – негромко спросил он женщин.

То сразу же засуетились, забренчали чашками и ложками. Уха остыла, но Агоака рассудила, что в жару лучше есть остывшую уху, и начала раскладывать куски рыбы по чашкам. Рыбы всем не хватало, сварили только для домашних, но Агоака и вида не подала. Первыми она накормит мужчин и детей, если что-то останется после них, то разделит между женщинами, а не останется, тоже не беда – женщинам не впервые оставаться голодными, когда не хватает еды мужчинам и детям. Женщины привычны ко всяким невзгодам, они двужильные. Насмешит их Идари, посмеются они вдоволь и забудут, что в полдень им не хватило рыбы.

Сыновья и дочери не узнавали Баосу: после приезда Идари с мужем и детьми старик совершенно преобразился, каждый вечер стал выезжать ставить сети, утром рано снимал их и возвращался с уловом.

– Ты, Идари, большая шаманка, как приехала, так и отец выздоровел, – шутил Калпе. – Все время на поясницу жаловался, а теперь кто слышал его жалобу?

– Постель его всегда пустует, – поддерживала брата Агоака.

– Не я тут виновата, его чем-то лечит Богдан, – отвечала Идари, и глаза ее затуманились.

Больше десяти дней гостят Пота и Идари в родном стойбище, где они родились, провели детство, где зародилась их любовь. По вечерам они, как в юношеские годы, встречались у древнего мудрого валуна, и вновь их захватывала, пьянила страстная любовь.

– Ты теперь не хочешь вновь повторить побег? – кокетливо спрашивала Идари, прижавшись к мужу. – А я бы хотела.

– Если ты хочешь повторить побег, я сейчас же все быстро устрою, – в тон Идари отвечал Пота. – Соберу вещи, детишек под мышки – и наш след исчез.

– Богдан как?

– Богдан? Да…

Пота замолк и вдруг почувствовал под собой холод остывшего камня. Возле мужа затихла Идари, тоже охваченная тревогой.

За все время, что они здесь гостят, считанные разы обращался к ним сынишка с какой-нибудь просьбой. Все время от проводит с дедом, не отходит от него ни на шаг. В первые дни Пота не тревожился, потому что Богдан и в своем стойбище Хурэчэн больше бил привязан к Токто, чем к нему. Он понимал, что не может так увлечь сына, как это умеет делать Токто, и потому мирился с таким положением. Но здесь в Нярги эта внезапно возникшая привязанность сына к деду не на шутку встревожила родителей.

– Что же тебе дед рассказывает? Учит охотничьим премудростям? – начала раз допытываться Идари.

– О, эне,[11]11
  Эне – мама.


[Закрыть] дедушка такой интересный, он столько знает! Мы сегодня на ночь уезжаем на дальние озера.

– А о чем он рассказывает?

– Обо всем и так интересно это, так интересно! Я пошел помогать дедушке.

Богдан, щупленький мальчишка с тонкими заячьими ногами, тонкой шеей, вихрем сорвался с моста, и большая его черная голова резко качнулась назад. За мальчиком устремились его новые друзья, собаки большого дома.