Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
– Ты соберешь артель, Полокто? – спрашивал Санька Салов. – У тебя столько родственников, все они с охотой пойдут тебе помогать. У вас же все родичи должны помогать друг другу. Так?
– Так, – согласился Полокто. – Это тогда, когда родственнику надо помочь, когда он в беде…
– Не только в беде помогают, я знаю, – нетерпеливо перебил Санька. – Что им, не хочется подзаработать? Я хорошо заплачу.
– Вода большая, трудно кету ловить.
– Я из Николаевска привезу тебе новые японские сети. Вот увидишь, что за сети, самые лучшие сети в мире. Здесь за меня останется мой приказчик, ты с ним будешь иметь дело. А я на всю путину уезжаю в Николаевск.
– У тебя там тоже есть рыбаки?
– Есть, – неохотно ответил Санька.
– Зачем тебе столько рыбы? В Николаевске ловишь, тут…
– Русские люди требуют, понял? А русских людей, слыхал, наверно, так много, что по-нанайски не подсчитаешь, счета не хватит. Вот им всем кета нужна. Так что сколоти артель и лови кету. Солить ты теперь умеешь, сам соли, а приказчик будет у тебя бочки принимать.
– Санька, ты попроси кого другого.
– Никого, кроме тебя, нет в Нярги, кто мог бы справиться. Ты один самый разворотливый человек. Почему не хочешь? Разве плохо стать богатым человеком? Ты пока для меня будешь ловить и солить, а в следующий раз эта же артель для тебя будет ловить и солить, ты сам им будешь деньги платить.
– Не знаю, Санька. После того как наши отказались вместе со мной доски пилить, они все на меня косо поглядывают. Потом Киле еще, драться приезжали, совсем ко мне люди стали плохо относиться. Теперь не знаю, наверно, никто не захочет со мной рыбачить. Я, конечно, попробую уговорить, ты только дай мне водку, с водкой легче разговаривать.
Санька Салов выдал за счет будущих уловов водки, договорился, сколько будет платить за килограмм соленой кеты, и отпустил Полокто. Он не был уверен, что Полокто добудет много кеты, но ему надо было организовать артели в каждом нанайском стойбище; если каждая артель добудет хотя бы по двадцать бочек кеты. А главное, фигура торговца Саньки Салова вырастет в глазах рыбаков-нанай, все увидят, что малмыжский молодой торговец богатый и хорошо платит за выловленную кету. А раз хорошо платит за рыбу, значит, ему можно сдавать и шкурки запрещенного соболя, белок, лисиц, выдры.
У Саньки был уже большой рыбозавод на амурском лимане, с сотнями рыбаков и рыбообработчиков, с управляющим и бухгалтером. В Николаевске он начал строить каменный особняк. В Хабаровске он завел торговые дела с большими предприятиями, предоставлял им брусья, тес. Там считали его крупным лесопромышленником и величали уже не Санькой, а Александром Терентьичем Саловым. В конце навигации зафрахтованный им пароход должен был привезти в Шарго болиндеровскую пилораму с паровым котлом. Тогда он расширит дело. Для этого ему понадобятся новые рабочие руки, их он найдет в русских селах и нанайских стойбищах. Пусть здесь его зовут Санькой. Так с ними легче сговориться.
Не все охотники уйдут в тайгу и потому согласятся работать на лесосеках; они довольно ловко валят лес, но, кроме вальщиков, потребуются и возчики. Но разве можно вывозить лес на собаках? Санька представил себе, как собаки волокут сани по ледяной дороге, как всеми четырьмя лапами цепляются за скользкий лед, падают, кувыркаются, и засмеялся.
Нет, надо нанай научить с лошадьми работать; Санька подарит Полокто лошадь, это будет первая лошадь у гольдов.
А Полокто возвращался домой и соображал, кто войдет в его артель. Костяк артели уже был, это он сам, двое его сыновей, мужчины большого дома: Дяпа, Улуска, Калпе и, по-пожалуй, Богдан. Значит, семь человек. Конечно, хорошо было бы привлечь в артель Пиапона, но Полокто его побаивается. При нем, пожалуй, никто не будет слушаться Полокто. Нет, Полокто не пригласит Пиапона в артель, он позовет других родственников, они не откажутся от хорошего заработка.
«Женщины будут обрабатывать рыбу, я буду солить, другие – кету ловить, – размышлял Полокто. – Икру тоже будут солить, ее можно продать любому торговцу».
Вернувшись домой, Полокто зашел в большой дом. Агоака радостно встретила брата, подала сама раскуренную трубку. Полокто сел на отцовские нары, в изголовьях которых лежала свернутая постель, подушка, а на маленькой матерчатой подстилке стояло пане, куда «вселился дух» Баосы. Сколько уж лет прошло после гибели Баосы, а дети все еще не могут собраться отметить религиозный праздник касан и отправить душу отца в буни. Полокто и здесь видит вину Пиапона: они старшие, и они должны собрать и накопить деньги для праздника, но Пиапон ни разу не заговорил об этом.
Полокто курил и думал, поглядывая на сидевшего рядом Улуску. «Глава большого дома!» – беззлобно посмеивался он над зятем.
– Как, хозяин, кету собираешься ловить? – спросил он наконец.
Улуска для солидности помолчал, делая вид, что размышляет, и не спеша ответил:
– Большим домом будем ловить. Невод наш цел, людей, правда, маловато, но мы уже сговорились с Холгитоном, он с работником присоединяется к нам.
– А меня с сыновьями не позвал?
– У тебя же свой повод. Потом, ты не в большом доме живешь.
«Ишь как заговорил, паршивец!» – возмущенно подумал Полокто и крикнул:
– Не забывай, я дед, я самый старший!
– Ты не кричи, ты из другого дома, здесь я теперь старший, – невозмутимо ответил Улуска, даже не взглянув на Полокто.
– Ты не можешь быть здесь хозяином, здесь должен быть главой дома только Дяпа! – воскликнул Полокто.
– Ты, ага, тоже не забывай, он в этом доме пятнадцать лет живет, – возразила Агоака.
– Мало ли сколько он живет, он чужой в этом доме, это дом Заксоров.
– Я могу уйти из этого дома, – вдруг заявил Улуска. – Дом отца целый, кое-что подправлю и перейду туда. Зачем мне этот большой дом? Скоро Калпе построит деревянный дом и уйдет, дом совсем опустеет. Я тоже уйду.
– Верно, отец Гудюкэн, верно, – поддержала мужа Агоака. – Большого дома давно нет, только название осталось. Нам тоже не интересно в полупустом доме жить с мышами да с пауками.
Полокто не ожидал такого отпора от сестры и прикусил язык: ему сейчас нельзя ссориться с Улуской.
– Чего вы горячитесь? – заговорил он примирительно. – Отцы наши умерли, и мы совсем разучились разговаривать со старшими. Никакого уважения к ним! Я только хотел сказать, что Улуска не может быть главой большого дома по старым законам. А вы тут сразу на меня накинулись, как волки на косулю. Я ведь все понимаю. Знаю, как жизнь изменяется, как мозги людей новыми законами засоряются. Живите дружно, помогайте друг другу и всем родственникам, больше от вас ничего не требуется.
– Мне нечего договариваться с Дяпой и Калпе, – самодовольно проговорил Улуска. – Я старше всех, они меня слушаются.
В дом вернулись Дяпа с Калпе, они только что закончили обжиг глиняных грузил для невода.
– А вот и люди, которые слушаются старшего в доме, – громко сказал Полокто.
Дяпа с Калпе поздоровались со старшим братом, устало сели на нары и закурили. Женщины поставили столики, подали ужин. Агоака поставила еду перед пане, дух Баосы «ел» то же, что и живые.
«Выпить с ними или не выпить? – думал Полокто, глядя на деревянное пане. – Может, станут сговорчивее. Нет, они свои, родные, без водки договорюсь».
– Невод починили? – спросил он.
– Только грузила надо подвязывать, а так готов, – ответил Дяпа.
– Это хорошо. На днях надо выезжать на тони.
– Вода большая, тони затоплены, – сказал Калпе.
– В низовьях хорошо ловят, за раз до тысячи кетин вытаскивают, – соврал Полокто и подумал: «Сговорчивее будут».
– То в низовьях, а тут неизвестно, как еще обернется дело, – сказал Дяпа.
Исоака с Далдой убрали пустые миски, подали чай.
– Я зашел с вами посоветоваться, – начал основной разговор Полокто, отхлебывая горячий чай. – Был я сегодня в Малмыже, виделся с Санькой. Мы можем хорошие деньги заработать на кете, столько заработать, сколько зимой на охоте. Очень выгодное дело. Санька попросил меня организовать артель и ловить для него кету. Мы сами будем солить и кету, и икру. Я буду засольщик. Улуска будет главным в артели.
– Подожди, ага, – остановил брата Калпе, – ты даже не спросил, пойдем мы в твою артель или нет. Может, я не хочу рыбачить в твоей артели и отдавать кету Саньке.
– Почему?
– Может, я пойду к Пиапону. Вот допью чай и пойду посоветуюсь.
Калпе допил чай и вышел из дома. Из раскрытого окна Пиапона раздавался дружный смех мужчин и женщин. Калпе открыл дверь и увидел брата, смущенно почесывавшего затылок. Калпе любил второго брата, но никак не мог примириться с его остриженными волосами. После того как зажила рана на затылке, Пиапон перестал отращивать косу. Он один в стойбище ходил стриженый. Некоторые смеялись над ним и прозвали его Сунгпун, что значит Кочка. Пиапон смеялся вместе с ними, а однажды схватил молодого неряшливого охотника, зажал его голову между колен и начал расплетать его косу, и тут все увидели ряды белых гнид на черных волосах юноши.
– Неряха, – перестав смеяться, сказал Пиапон. – Если уж носишь косу, то мой голову.
– Калпе, помоги мне, – смеясь, сказал Пиапон, увидев брата. – Обыгрывают меня.
Пиапон с дочерьми и зятем, с племянниками Богданом и Хорхоем сидел на голом полу и играл в алчоан.[52]52
Алчоан – игральные кости. Лодыжки косули, изюбра.
[Закрыть]
Калпе сел между Пиапоном и Хорхоем. Богдан подбросил кость, взгляд вверх и тут же вниз на кости, правая рука проворно смахнула две кости, опять взгляд вверх, и кость со звонким щелчком опускается на ладонь. Одна из костей остается у Богдана, другая летит на пол. Богдан присматривается к третьей, он хочет подобрать сразу три костяшки, тогда он разом выиграет пару костей.
– Вот так они и играют, им мало одной, им надо выигрывать по две, три сразу, – ворчит Пиапон.
Никого не знал Калпе в Нярги, кто бы так, как Пиапон, в свободное время играл в детьми, смеялся и шутил с ними. Были двое, трое охотников, которые тоже устраивали состязания в алчоан, но они играли только с мальчиками, а девочки рядом играли в нанайские куклы – акоан. Пиапон же играл и с дочерьми, и те ничуть не стеснялись садиться рядом с отцом в круг, подшучивать над ним. На рыбалке и на охоте Пиапон никогда не обрывал шуток молодых людей над собой, и потому молодые всегда льнули к нему. Калпе казалось, что брат его рискует потерять уважение молодежи, что на него станут смотреть, как на ровню себе или еще хуже, как на дурачка, и начнут потешаться над ним. Однако, когда молодые охотники оставались одни, Калпе с удивлением убеждался, что они на разные лады расхваливали Пиапона, ставя его выше всех сородичей. В него все были влюблены крепкой молчаливой мужской влюбленностью.
Калпе тоже вовлекли в игру, и он с азартом принялся подбирать костяшку за костяшкой. Жирник над головой Хэсиктэкэ начал чадить – кончился жир. Вышивавшая на нарах Дярикта ворчала, что если каждый вечер так жечь жирник, то нечего требовать тогда чистоты, потому что потолок, стены за вечер покрываются слоем копоти.
– Все, хватит, – сказал Пиапон, поднимаясь с пола.
– У тебя какое-то дело ко мне? – спросил он брата, усаживаясь на крыльце.
– Посоветоваться хочу, – ответил Калпе. – Старший брат артель собирает, а кету артель будет продавать Саньке, говорит, хорошие деньги получим, не меньше, чем на охоте в тайге за зиму.
– Надо сначала для себя наловить и уж потом на продажу, – подумав сказал Пиапон.
– Я тоже так думаю, – Калпе пососал трубку и усмехнулся. – Он Улуску поставил главным в артели.
– Улуску? Ничего, справится. А ты вступай в артель, если хорошо пойдет кета, хорошо подзаработаешь.
Калпе посидел еще немного, выкурил трубку и пошел домой. Большой дом уже спал.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Подходила кета, а на Амуре вода не убывала, затопляла острова, косы, где рыбаки ловили кету неводами. На реке Харпи тоже стояла большая вода и огромные стаи линялых уток прятались в затопленных тальниках и лугах. Еды было вдоволь, и утки жирели, тяжелели. В августе одна стая за другой поднялись в воздух – утки тренировали, укрепляли крылья, готовились к великому перелету на юг.
Токто купил новое двуствольное ружье сыну, и Гида увлекся утиной охотой. Каждый день с утра до вечера он пропадал на Харпи.
– Зря жжет порох, – говорил Пота.
– Пусть, зато отвлечется, – отвечал Токто.
На кетовую путину Токто выезжал с близкими друзьями, родственниками. Он остановился на той же релке, где ловил кету каждую осень. Все рыбаки окружающих стойбищ знали, что эта релка место храброго Токто, и никто не смел без его разрешения раскинуть тут хомаран.
У няргинцев вдоволь тоней, большинство на высоких релках и островах. На некоторых даже в большую воду можно было закидывать невод. Болонцы имели меньше тоней, и почти что все они на низких островах. Теперь им приходилось искать новые тони. Токто пригласил на свою релку болонца Лэту Самара.
Лэтэ приехал, как и остальные охотники, со всей семьей. Жена его, толстая, с мясистыми щеками, с мужским голосом женщина, распоряжалась в большом хомаране. Молчаливая красавица Гэнгиэ беспрекословно исполняла распоряжения матери, носила из лодки вещи, раскладывала их в хомаране. Молодые охотники не отводили глаз от Гэнгиэ, и она еще больше смущалась. Гида впервые увидел Гэнгиэ. Сколько раз он бывал в Болони, но ни разу не встретил ее ни в стойбище, ни на берегу реки. Он залюбовался девушкой. Гэнгиэ носила простенький летний халат, кожаные олочи на ногах, но встань она в один ряд с разодетыми девушками, пожалуй, затмила бы своей красотой всех остальных. У нее были необычные для нанайки рыжеватые тонкие волосы, заплетенные в тугие косы, спадавшие до пят. На белом лице девушки, как крылья черного ворона, разметались брови, из-под длинных ресниц блестели глаза, словно две черные смородины, освеженные ночной росой.
Гида почувствовал, как забилось сердце, кровь гулко застучала в висках. Прав был отец! Вот почему он тогда расстроился! Ох, и голова безмозглая!
Гида сразу забыл Онагу, забыл о любви, о клятве, данной на прощание. Он был очарован красотой Гэнгиэ.
«Имя ей правильно дали,[53]53
Гэнгиэ – прозрачная.
[Закрыть] – думал он. – Очень правильное. Наверно, о таких красавицах говорится в сказках, что они такие прозрачные, такие нежные, что проглотят фасолинку, и эту фасолинку насквозь видно».
Токто первым заметил перемену в сыне и, подзадоривая его, часто посылал в хомаран Лэтэ то за тем, то за другим.
Кэкэчэ и Идари девушка тоже понравилась, женщины, пока были свободны, часто навещали хомаран Лэтэ и подолгу разговаривали с матерью Гэнгиэ. Лэтэ радовался, не скрывая своих чувств, ведь он скоро породнится с храбрым Токто, которого знают на всем Амуре. Большая честь быть с ним в родстве! Теперь он разрешал дочери вечером посидеть на берегу Амура, побродить по релке, хотя все же выходил проверять, с кем она водится и разговаривает.
Гэнгиэ подружилась с молодыми харпинскими женщинами и девушками и сидела с ними, пока ее не звали на ужин.
– Ты ее меньше заставляй работать, – говорил Лэтэ жене. – Пока нет кеты, нечего зря силы тратить. Пусть посидит, поговорит с новыми подругами.
– Молодые охотники пялят на нее глаза, это разве хорошо? – отвечала жена.
– Замуж выйдет, не будут пялить. Породнимся с храбрым Токто. Вот почему он меня на свое место пригласил. Поняла?
Гэнгиэ тоже узнала, кто ее жених, и стала с любопытством присматриваться к Гиде. Когда он приходил к ним в хомаран, она подавала ему трубку, стыдливо заглядывала в глаза юноши и, встретившись с его взглядом, смущенно опускала голову. Много раз заходил Гида к Лэтэ, но ни разу молодые люди не перебросились словом. Иногда Гида подходил к хомарану, Лэтэ, готовил какую-нибудь шутку, с которой собирался обратиться к девушке, но стоило увидеть ее, как его язык словно прилипал к гортани.
Гида ничего не мог поделать с собой, он прощался с Лэтой и трусливо покидал хомаран. Только оставшись наедине с самим собой он начинал бичевать себя за отсутствие смелости. Начинал вспоминать Онагу, первую встречу с ней; в первый же вечер он признался, что она ему нравится, она ответила, что давно влюблена в него – с этого у них и пошла любовь. Гида до этого никогда не встречался с девушками, но он много слышал от молодых охотников и взрослых мужчин об отношениях с женщинами и потому свою встречу с Онагой, любовь к ней, считал обыкновенным делом. А теперь все получалось по-другому, все необычно. Никто никогда не рассказывал, что любовь может быть такой непонятной и страшной.
«Я трус, и все дело во мне», – горько думал Гида.
Кета с этом году запаздывала. Те небольшие косяки, которые вошли в устье Амура, поднимались в беспорядке, выбирая протоки, где слабее было течение, а большая часть поднималась прямо по затопленным лугам. Рыбаки, ставившие на этих лугах сети, нередко ловили по две-три кетины на сетку.
Рыбаки в день по три, пять раз закидывали невод, но ловили только на уху и потому больше отдыхали, выжидая, когда начнется рунный ход рыбы. И в эти дни в гости к родителям и Токто приехал Богдан на новой оморочке из досок, сделанной Пиапоном.
Рыбаки окружили оморочку, разглядывали, прощупывали, потом столкнули на воду и поочередно прокатились на ней, испытывали плавучесть, ходкость. Все в один голос заявили, что дощатая оморочка нисколько не хуже берестяной, она легка, маневренна, хорошо скользит по воде. Пришли к выводу, что новая оморочка, пожалуй, поднимет полтора средних лося, тогда как на берестянке можно вывозить только одного. Это важное преимущество, решили охотники. Понравились и маленькие весла, ведь на берестянке не прикрепишь уключин. А весла – когда встречный ветер или сильное течение – очень пригодятся.
– Наверное, большой мастер этот брат Идари, – говорили охотники, – никто еще не делал из досок оморочку, а он взял и сделал. Да как хорошо сделал!
Между тем Богдан, красный от смущения, вырывался из объятий матери и Кэкэчэ. Пота с Токто посмеивались в стороне, потом по очереди расцеловали юношу в пунцовые щеки, посадили на кабанью шкуру.
– Соскучился? – спросила Идари.
– Некогда скучать, – солидно, по-мужски ответил Богдан и вызвал улыбку мужчин.
– Ну, как учение? – спросил Пота.
– Хорошо, я уже все буквы знаю. Умею медленно читать и писать.
Богдан, позабыв о солидности, по-мальчишески, хвастливо стал рассказывать о своих занятиях с учителем Павлом Григорьевичем Глотовым, расхваливал его. Потом Пота начал разговаривать с ним по-русски и должен был сознаться, что сын так преуспел в познании русского языка, что ему уже за ним не угнаться.
– Он как русский говорит.
– Вот и хорошо, теперь ты будешь меня учить русскому языку, – сказал Токто. – После рыбалки возвращаешься на Харпи?
– Нет, не могу. Учитель говорит, что грамоте учиться надо долго, несколько лет.
Богдан стал рассказывать няргинские новости о Полокто, Пиапоне, жителях большого дома, где они рыбачат, как ловится у них кета. В хомаран зашел Гида, сдержанно поздоровался с Богданом и сел рядом. Богдан сразу заметил, как похудел и почернел его друг, видно, амурское солнце жарче харпинского, да и ветры тут крепче.
Гида молча слушал Богдана. После праздничных пельменей и продолжительного чаепития он увлек друга из хомарана в редкие кусты шиповника и повалился на теплый, пригретый скупым сентябрьским солнцем песок. Богдан сел рядом.
– Богдан, друг мой, помоги, голова кругом идет!
– Что такое? В чем помочь? – испугался Богдан.
И Гида, заикаясь, рассказал о своей новой непонятной любви к красавице Гэнгиэ, признался в трусости и попросил друга сходить к девушке и передать ей, что он, Гида, будет ее поздно вечером ждать возле ее хомарана. Пусть она выйдет к нему. Богдан выслушал и спросил:
– А Онага? Ты же любил ее, хотел жениться, с отцом даже поссорился.
– Ну, хотел жениться, ну, поссорился! Она замужем и пусть живет с ним.
– Как замужем? – удивился Богдан.
– Ее четырехлетней отдали замуж, – объяснил Гида, – после кетовой путины за ней муж приедет. Поможешь или нет?
– Если Онага замужем, что же делать – помогу тебе, – просто ответил Богдан. – Где живет Гэнгиэ?
– Ты только ей одной передай, при посторонних не говори. Понял? Ой, Богдан, она самая, самая красивая!
«Красивая, красивая, – передразнил про себя Богдан, – влюбляется во всех девушек, а сам слова не может сказать!» И вспомнил Богдан о своей тайной любви к дочери Пиапона, Мире, вспомнил и покраснел, оглянулся на Гиду – не понял ли тот его мысли?
Рядом с хомараном Лэтэ в кустах стоял большой котел, и возле него хлопотала в простеньком летнем халате девушка в кожаных олочах на ногах. Богдан взглянул на нее и удивился, он никогда не видел нанаек со светлыми волосами.
«И правда, необыкновенная», – подумал он. Встретился о ее черными глазами, улыбнулся. Девушка тоже улыбнулась.
– Я от Гиды, – сказал Богдан, разглядывая девушку. – Он просил, чтобы ты вышла поздно вечером, он тебя будет ждать.
– Сам не мог сказать? – спросила девушка мягким, грудным голосом.
– Он стесняется.
Гэнгиэ длинной палкой помешала в котле варево для собак.
– Выйдешь? – спросил Богдан. – Гида хочет знать.
Девушка вдруг вытащила из-за пазухи небольшой сверток и подала Богдану.
– Передай ему, – прошептала она.
– А что это? – удивился Богдан.
– Ах, какой ты! – совсем смутилась Гэнгиэ. – Передай ему.
Богдан еще раз взглянул на пунцовое от смущения лицо девушки и попрощался.
«Ну и хорошо, – подумала Гэнгиэ, – все равно мама заставила бы самой подарить».
Гэнгиэ не думала одаривать будущего мужа подарками, она даже и не знала, что жениху надо что-то дарить. Но мать заставила ее вышить кисет, разукрасить самыми красивыми узорами, для этого она не пожалела шелковых ниток и бисера. Кисет Гэнгиэ шила несколько дней, за это время мать сама готовила еду, кормила собак, носила воду, ездила за дровами с соседскими женщинами, потому что весь плавник и сухостой рядом уже были сожжены.
– Он твой жених, тебе с ним жить всю жизнь, – говорила мать, рассматривая узоры на кисете. – Пусть он видит, что ты не только красива, но еще и большая мастерица. Наши мужчины только на первых порах любуются красотой женщины, а потом они смотрят, что делают наши руки. Хорошо готовишь еду – хорошо. Хорошо вышиваешь – еще лучше. Не покладая рук хлопочешь по дому – очень хорошо. Вот такие наши мужчины.
Кисет, кажется, вышел неплохой, даже отец похвалил и сказал, что не знал, какая у него дочь мастерица. Потом сделал обиженное лицо и добавил, что, конечно, она не стала бы для него так стараться. Но то была шутка отца, радующегося будущему удачному замужеству дочери.
…Богдан прибежал на то место, где оставил Гиду.
– Вот тебе, – Богдан отдал ему сверточек.
– Что это такое? От кого?
– От нее.
Гида дрожащей рукой развернул сверток и вытащил расшитый бисером красивый кисет. Юноша задохнулся от охватившего его волнения. Потом он обнял Богдана и стал с ним бороться, повалив на мягкий песок.
– Сдаюсь, Богдан, обожди, – опомнился Гида. – Весь кисет помяли.
Гида сел и стал разглядывать узоры.
– Если бы она понимала грамоту, она тебе этим бисером написала что-нибудь, – сказал Богдан.
Но Гида пропустил мимо ушей замечание друга, он разглядывал узоры и за ними видел нежную любимую Гэнгиэ. И зачем ему грамота, когда рядом с ним Гэнгиэ, его любовь, его жизнь!
Вечером в сумерках рыбаки сделали последний контрольный замет и вытащили двенадцать кетин, самый большой улов за все это время.
– Кета подходит, завтра начнется рунный ход, – заговорили рыбаки.
В этот вечер рано легли спать, и сказочники впервые уснули спокойно, никто не пришел в их хомараны, упрашивая рассказать сказку. Даже собаки будто чуяли, что ожидает их хозяев тяжелый труд, и не выли в эту ночь.
Один Гида бодрствовал. Он сидел в кусках возле холодного остывшего котла и ждал любимую. Когда Гэнгиэ вышла из хомарана, он выступил вперед. Девушка подошла к очагу и села. Гида, только что готовивший горячую речь о своей любви, опять онемел.
– Я… кисет получил… красивый, – пробормотал он. – Табак стал другой… вкусный.
Гэнгиэ молчала, она прутиком разравнивала пепел под черным котлом, расшвыривала остывшую золу.
А на черном небе плясали звезды, оповещая жителей земли о надвигавшемся ненастье.
