Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 40 страниц)
Хорхой первым пробежал мимо Холгитона и стал победителем. Его обнимали, хвалили. Богдан полой своего халата вытирал его потное лицо, шею.
– Ты быстрее, чем настоящий хорхой летел, – хвалил он.
Поздно закончились состязания борцов. Большинство зрителей раньше времени присудили победу Хэлгэ. Но в последней схватке Хэлгу неожиданно победил юноша из Болони. Он начал легко швырять тяжелого Хэлгу через себя. Силач Хэлгэ ничего не мог поделать с ловким юношей. Это было забавное зрелище, народ кричал, топал ногами. Победил юноша из Болони. Но поражение Хэлги не уронило его в глазах зрителей.
– Ты, конечно, сильнее его, но он ловкий. Ох и ловкий! – говорили старики, окружив своего любимца.
Начались соревнования прыгунов через веревку. И в это время раздался крик:
– Смотрите! Смотрите! Люди в лодках спускаются!
Вниз по Амуру спускались три больших неводника, каждый был переполнен людьми.
– Это русские! – закричал кто-то тревожно.
Неводники поравнялись со стойбищем. На середине первой лодки стоял человек и пристально глядел на берег. Проезжавшие на лодках молчали. Молча наблюдали за ними и с берега. Богдан всматривался на стоявшего в середине первой лодки человека и ему он показался знакомым. Человек взмахнул рукой, гребцы опустили весла в воду, и лодка поплыла дальше.
«Я знаю этого человека, – думал Богдан. – Я его где-то видел».
В большом доме опять пили, шумели, смеялись. Поужинав, Богдан лег в итоа, рядом с мугдэ. Напротив легла мать.
– Сегодня последняя ночь, завтра мы навсегда расстанемся с ним. А через два дня мы уедем к себе в Джуен. Ты поедешь?
– Не знаю, мама.
Утром опять шаман разбудил стойбище громом бубна, потам отдыхал до полдня. А няргинцы и гости опять собрались на берегу, где продолжались состязания и игры молодежи.
В полдень отдохнувший шаман стал одеваться. Впервые ему надели медные бляхи – толи, на спину – две дирен тола, на груди – четыре нера толи. Когда он запел в итоа, у восточного входа зажгли огонь Живых, у западного – огонь Мертвых.
Шаман пел песню за песней с небольшими перерывами, потом он достал глиняного сазана и вдребезги разбил о камень. Молодежь бросилась подбирать осколки сазана. Подобрали до последнего осколка, подсчитали кто больше всех подобрал и опять в победители вышел ловкий юноша из Болони, лучший борец касана.
– Он будет первым рыбаком на Амуре. Он больше всех поймает сазанов! – сказали старики.
Шаман Богдано вышел из итоа, он держал в правой руке копье с красным платком. Начался захватывающий танец шамана с копьем. За ним гнались двое юношей, шаман нападал на них, юноши убегали, юноши наступали на шамана, шаман увертывался от юношей. Старый Богдано был резв, как восемнадцатилетний, ловок и быстр, как молодой охотник во время борьбы с медведем. Богдан смотрел, как он бегал вокруг итоа за молодыми, как увертывался от их ударов, как прыгал, и удивлялся – откуда берется у старца столько сил! Юноши дышали тяжело, отбежав в сторону, старались отдышаться, а шаман один продолжал танец с копьем.
В это время Полокто с Пиапоном подвинули мугду прямо к западному выходу, прикрепили к нему мочало, натянули. Подошел к ним сын Калпе Кирка, ударил палкой по мочалу, порвал его и убежал, не оглядываясь, в дом.
Так мугду, душу Баосы, отделили от живых.
Шаман воткнул копье в песок, красный платок затрепетал на легком ветру. Копье останется тут до завтра, и платок с него Полокто снимет только завтра.
– Очищай дорогу в буни, – сказали старики Ойте, стоявшему с луком и стрелами, на концах которых тлели головешки. Ойта натянул лук и выпустил на запад стрелу. Яркой звездой пролетела стрела с разгоревшейся головешкой. За первой полетели вторая, третья стрелы. Дорога душе Баосы была «освобождена» от других душ покойников.
Шаман отдыхал в итоа после юношеского танца с копьем. А сыновья Баосы нагружали в небольшую берестяную оморочку с полозьями муку, крупу, берестяные короба с вещами, с материями для одежды, сверху положили игрушечную нарту, оморочку, топор, котелок, миски, ложки – все, что необходимо человеку на охоте и рыбной ловле. Все вещи завернули в сеть и сверху посадили мугду. Душа Баосы была готова отправиться в свою последнюю дорогу. Женщины и старухи заплакали, наливали в чашечки водку, выливали на мугду. Охотники прощались с Баосой.
– Скоро встретимся, Баосангаса, – говорили старики. – Жди нас, скоро встретимся в буни.
Охотники отпивали глоток с чашечки, а оставшуюся водку брызгали на мугду. Богдан вылил всю чашечку на мугду и почувствовал, как запершило в горле, как слезы закипели в глазах. Он всхлипнул, вытер ладонью слезы и отошел в сторону.
Шаман сел в оморочку с полозьями лицом к мугдэ, запел последнюю песню, потом пересел спиной к мугдэ, лицом к западу, к миру Мертвых. Шаман отвозил душу Баосы в буни. Он продолжал петь прощальную песню. Еще не закончил шаман прощальную песню, подбежали охотники к оморочке, развалили ее. Шаман упал на землю. Его подняли двое молодых охотников, сделали шаг в сторону итоа и в это время затрещали выстрелы вдали, потом затарахтел, захлебываясь, пулемет. Охотники, женщины и дети замерли. Шаман Богдано выпрямился.
– Это в Малмыже, – прошептал он.
– Это те, которые вчера проехали мимо нас, – сказали в толпе.
– Дождались. Война пришла в наши края!
– Война! Война! Пришла!
У шамана ослабли ноги, он на самом деле стал опускаться на землю.
Молодые охотники помогли шаману войти в дом, добраться до нар. Так закончился касан.
Молодежь собралась на берегу, но состязались без прежнего задора, старики не спорили между собой.
Люди были встревожены. С наступлением вечера все разошлись по домам и хомаранам. Когда совсем стемнело, собрались вокруг жертвенного огня.
На берегу озерка, где Баоса просиживал во время обучения внуков метанию остроги, разожгли большой костер. Няргинцы и гости собрались вокруг костра, бросали в огонь муку, крупу, связки юколы, табак, куски сети, немного пороху, дроби. Калпе тут же рвал новые ткани полоской с ладонь и раздавал девушкам и молодым женщинам. Полокто, Пиапон, Дяпа поили охотников водкой. Люди разговаривали шепотом, женщины и старухи на сей раз не плакали. Касан закончился, душа Баосы находится на пути в буни, а эти необходимые человеку вещи и еда посылаются ему вслед.
Идари стояла рядом с сыном, глаза ее опухли от слез, она брала горстями из мешочка фасоль и бросала в огонь. Богдан тоже бросил горсть фасоли.
– Вот и нет с нами его, – сказала Идари. – Слово, которое ты дал ему, теперь можешь забрать.
– Разве это можно? – спросил Богдан.
– Его же нет.
– Мама, я думаю так, что хвалить человека в лицо и ругать его же, когда он отвернется, – это очень плохо.
Идари замолчала, она не могла уловить связи между своим предложением и ответом сына. Пока она раздумывала, сын отошел от костра.
– Где Пиапон? – спрашивали сзади. – Его какие-то русские ищут.
– Какие русские? – встревожились люди. – Зачем ищут?
Пиапон передал свой хо с водкой Богдану и пошел к дому. Навстречу ему вышел человек его роста, перепоясанный ремнями, с маузером на боку.
– Пиапон, здравствуй, – сказал человек очень знакомым голосом.
Пиапон пригляделся, лицо было знакомое, глаза, нос, но вот борода.
– Не узнаешь? – по-нанайски спросил человек.
– Кунгас! Павел! – воскликнул Пиапон и обнял старого приятеля.
– Я, Пиапон, я. Вот и встретились, – говорил Глотов, хлопая Пиапона по спине.
– Ты не уехал к себе, туда, где солнце запаздывает на целый день?
– Не уехал, не уехал.
– Как же ты тогда убежал? Не поймали тебя?
– Это долго, Пиапон, рассказывать. А теперь просто некогда. Мы вчера проезжали в Малмыж мимо вас, я хотел пристать, да смотрю у вас что-то такое…
– Касан был.
– Так я и думал. Мы сегодня баржу с мукой отбили у белых, надо эту муку подальше где-нибудь спрятать, чтобы белые не нашли. Ты можешь указать такое место?
– Место найти можно… Только твоя баржа не пройдет, мелко.
– Баржу мы не сможем потащить, пароход убежал.
– Чего тогда будешь прятать?
– Муку. Если охотники нам помогут. Мы каждому за это дадим по пудовому мешку.
– Помогут. Наши всем помогают, кто в беде.
– Вот и хорошо.
– Тогда скажи охотникам, пусть сейчас же выезжают в Малмыж и начинают вывозить муку.
– Ты, Павел, партизан? – спросил Пиапон.
– Да, Пиапон, я помощник командира партизанского отряда, а командиром у нас Даниил Мизин.
Костер на берегу озерка потухал, люди подходили к большому дому. Пиапон собрал всех присутствующих и передал просьбу Павла Глотова.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Охотники окружили Пиапона.
– Чья мука?
– Почему эту муку надо вывозить и прятать?
Тут кто-то из няргинцев узнал Павла Глотова.
– Кунгас! Смотрите, это же Кунгас, учитель! – закричал он.
– Правда, Кунгас-учитель. Здравствуй, здравствуй, Кунгас!
Няргинцы от Пиапона отошли к Павлу Григорьевичу и трясли его руку, говорили, что помнят его, но все думали, что он уехал к себе далеко-далеко, куда солнце приходит с запозданием.
Богдан, услышав возгласы охотников, подошел к бывшему учителю, Павел Григорьевич узнал его.
– Богдан! Молодец какой! – говорил он, пожимая жесткую ладонь бывшего ученика. – Не забыл «Богородицу»?
– Забыл, – засмеялся Богдан.
– А читать и писать?
– Это не забыл.
– Хорошо, а сейчас, друзья, нам надо спешить, за ночь мы должны всю муку вывезти и спрятать, – сказал Глотов.
Охотники, няргинцы и гости разбежались переодеваться. Пиапон пригласил Павла Григорьевича и его спутников к себе на чай.
Агоака подогрела остаток угощения и принесла Пиапону на дом. Глотов спешил, он торопливо съел, что было в миске, обжигаясь выпил чай и встал из-за столика.
– Пиапон, мы ждем вас в Малмыже. Только поторопи охотников, – сказал он и вышел из дому.
Пиапон переоделся и пошел в большой дом.
– На нехорошее дело идешь, Пиапон, – сказал шаман. – Мука чужая, силой отобранная. Хозяева приедут, искать будут. Зачем ты вмешиваешься в чужие русские дела?
– Не один я, все охотники согласились. Вон уже лодки сталкивают.
– Скажи им, чтобы не выезжали, это опасно.
– Их теперь не остановишь, они хотят помочь русским.
– Скажи им, это чужое дело, их не касается.
– Это они понимают. Кунгас-учитель однажды поругался с малмыжским бачика. Знаешь из-за чего?
– Не знаю.
– Бачика издевался над нами, смеялся над шаманами. Тогда Кунгас-учитель заступился за нас, за это его потом выгнали с работы. Теперь ответь, это его касалось? Зачем он заступился за шаманов, когда не верит им?
– Видно, совестливый человек.
– Справедливый человек.
Шаман замолчал.
Пиапон выехал на своей оморочке. Рядом с ним плыли другие охотники на оморочках, на лодках.
«Если бы все амурские жители так же столкнули все лодки и оморочки и пошли бы помогать красным, то Амур на самом деле вышел бы из берегов», – подумал Пиапон.
Кругом стояли няргинцы и их гости, они разговаривали вполголоса, курили, в ожидании своей очереди. По широкому трапу мелькали в темноте грузчики, те же няргинцы, чья была очередь нагружать свои лодки.
Пиапон разыскал Глотова, рядом с ним стояли командир отряда Даниил Мизин и комиссар Иван Шерый, высокий, худощавый, с окладистой бородой. Глотов познакомил Пиапона с командирами.
– Пиапон, наши неводники нагружены, но партизаны не знают куда ехать, – сказал Глотов. – Ты найди им по одному проводнику на лодку.
Пиапон спустился с баржи, пошел к горевшим, как светляки, трубкам. Вскоре он привел проводников, это были: Холгитон, Калпе, Богдан.
– Пиапон, ты мой помощник, – сказал Павел Григорьевич, когда Пиапон вернулся на баржу. – Ты мне помогай.
Охотники тихо, без суеты и шума, нагружали лодки, оморочки и исчезали в ночной темени. Пиапон помогал им, носил мешки с мукой, устанавливал очередь. Вскоре последние лодки отошли от баржи.
– Павел, ты Митропана и его сына видел? – спросил Пиапон.
– Как же не встретить Митрофана, – свертывая козью ножку, ответил Павел Григорьевич. – Он с нашими людьми на своем кунгасе повез муку.
– А в Малмыже есть чужие?
– В Малмыже есть кулаки, они за белыми идут, – ответил Глотов. – Им мы не доверяем. А еще много таких, которые ни за нас, ни за белых. Им тоже нельзя доверять, придут белые – они за белых и укажут, где спрятана мука.
«Он своим русским не доверяет, а нанай собрал со всех стойбищ, – подумал Пиапон. – А что, если среди нанай найдется предатель? Посулят белые десятки мешков муки и крупы, и кто-нибудь укажет место, где спрятана мука. Что тогда?»
– Потому мы доверили возить муку только тем малмыжцам, которые за красных, – продолжал Глотов, с шумом выдыхая из легких дым. – Ну, как ты жил, друг, эти годы? – спросил он. – Давай сядем, поговорим.
– Жил я разно, рыбачил, охотился, в лесу работал, деревья валил, сучки рубил. Разно жил, – ответил Пиапон. – Лучше ты расскажи, как ушел из Нярги, как жил.
– А ведь ты, Пиапон, мне сильно помог добраться тогда до Хабаровска.
– Я?
– Да, ты. Тебя охотники всюду по Амуру знают. Когда я говорил, что ты мой приятель, меня встречали как дорогого гостя, на дорогу продуктами снабжали. Только в Сакачи-Аляне мне попался один плохой нанай, он меня чуть не выдал жандармам, хотел арестовать и отвезти в Хабаровск. Ты его знаешь, его зовут Валчан.
– Валчан? Как же, знаю я его, – кивнул Пиапон. – Жена у него русская, дом большой, деревянный.
– Верно, жена русская и дом деревянный. Он как-то догадался, что я ссыльный и бегу в город. Отобрал у меня ружье, котомку, а соседу сказал, чтобы лошадь запрягал. Я думал, уже пропал, привезет он меня в Хабаровск, сдаст кому надо, и меня опять будут судить, опять сошлют куда-нибудь подальше.
«Ну что ты получишь от жандармов, когда сдашь меня?» – «Ружье твое». – «Если из-за ружья хочешь меня жандармам сдать, то бери его, я тебе дарю». – «Откупиться хочешь? – спрашивает он и улыбается, а улыбка у него очень нехорошая. – Не выйдет. Кроме ружья, я получу расположение жандармов, они будут считать меня своим. Это мне очень и очень важно: смогу тогда спокойнее заниматься своими делами». – «Мелочный ты человек, – сказал я в ответ. – Я жил среди гольдов в стойбище Нярги и такого, как ты, не встречал среди них». – «Низовские все глупы, как касатки, – засмеялся он. – Один человек там только немного ворочает. Это Американ». – «Слышал, – говорю я, – про этого Американа. Ты считаешь его умным, потому что он обманывает своих сородичей?» – «Чтобы обманывать, надо голову иметь». – «Я знаю человека, честного, храброго и умного, зовут его Пиапон. Ты слышал про него?» Смотрю, Валчан даже приподнялся. «Пиапон? – переспросил он. – Он ведь погиб в Маньчжурии». – «Он жив и здоров, он мой большой друг». «А Американ мне говорил, будто его хунхузы убили», – пробормотал Валчан.
Валчан помолчал, подумал и сказал, что если я друг Пиапона, то должен стать и его другом. Он угостил меня водкой, накормил сытно, уложил спать. На завтра даже проводил немного, дал адреса знакомых в Хабаровске. Я до сих пор не понимаю, почему он так вдруг изменился, когда услыхал, что ты жив.
– Сам не знаю, – ответил Пиапон, удивленный поведением Валчана, – я его только один раз видел, когда ехали в Сан-Син, заходил с Американом. Больше я не видел Валчана. А ты рассказывай, как дальше жил, что делал.
– Я тоже, друг мой, по-разному жил, – усмехнулся в темноте Глотов. – Если начну подробно рассказывать, этой ночи и дня не хватит. Скажу только – везде бывал, работал, воевал.
Глотов замолчал, прислушался.
– Это болонские подъезжают, – сказал Пиапон, давно уже услышавший скрип уключин.
– Эй, где тут мука? – закричал кто-то с передней лодки.
– Чего кричишь? Тише надо, – ответил Пиапон. – Всем передавайте, чтобы не шумели.
– Э-э, это голос Пиапона, – заговорили в лодках.
Пиапон с Глотовым подошли к лодкам.
– Кто в первых лодках? – спросил Пиапон.
Охотники назвались.
– Хорошо. Старшим у болонских будет Самар Лэтэ, – продолжал Пиапон. – Надо сегодня же ночью спрятать всю муку, чтобы место, где спрячете муку, знали только вы и партизаны. Поняли? Где лучше спрятать?
– Под крышей где-то надо, – ответил голос Лэтэ.
– Нет, надо подальше от стойбища. Сложить все мешки в кучу и прикрыть чем-нибудь. Я думаю, надо прятать в Натки.
– В Натки можно спрятать весь Малмыж, – ответил кто-то.
– Посоветуйтесь между собой и вывозите в Натки. С вами поедет один партизан, он и запомнит то место.
– Пиапон, а ты что, партизаном заделался? – спросил Лэтэ.
– Здесь командиром Кунгас, вы должны его помнить.
– А как же, кто не помнит Кунгаса. Помним. Помним, – ответили болонские.
– Он меня попросил помочь, Лэтэ, всех предупреди, чтобы зря не раскрывали рта, если придут белые искать муку, чтобы все молчали. Если белые узнают, что вы помогали партизанам прятать муку, вам несдобровать.
– Э-э, какое, оказывается, дело, – проговорил кто-то. – Если бы я знал…
– Если кто боится, еще не поздно, может вернуться в теплую постель, под бок жены.
– Чего много говорить! – сказал Лэтэ. – Все знали, на что идем. Люди просили помочь, вот мы и приехали.
Болонцы начали нагружать лодки и оморочки мукой. Только они закончили погрузку на последнюю лодку, стали подъезжать чолчинские охотники. После чолчинских подъехали хулусэнские.
Коротка летняя ночь. Когда хулусэнские нагрузили лодки, стало настолько светло, что Пиапон мог всех охотников узнать в лицо. Отъехали последние хулусэнские, возвратились няргинские на легких оморочках. В это время с малмыжского утеса прибежал один из партизан наблюдателей.
– Снизу подходит какой-то пароход, – сообщил он. – Где командир? Что делать?
– Всем постам изготовиться к бою, – приказал Глотов. – Если будет приставать к Малмыжу, обождать и по команде открывать огонь. Но я думаю, он не пристанет здесь, капитан наверняка услышал, что мы тут находимся. Могут прибыть только каратели. Вот их и будем бить.
Няргинские лодки возвращались одна за другой, охотники быстро нагружали лодки и выезжали обратно. Приплыли обратно и партизаны.
– Такое место выбрали, никакой черт не найдет, – сообщил старший из них. – Кустарник высокий на релке, но проплывешь рядом и не заметишь мешков. Хорошее место ты указал, спасибо, – сказал он Пиапону и тут же усмехаясь добавил: – Белякам на пароходе ни за что не пробраться. Хорошее место.
– А Митропан где? – спросил Пиапон.
– Митрофан только к полдню доберется туда, тяжелый у него кунгас, – ответил партизан.
– Павел, а как отобрали баржу? – спросил Пиапон.
– Нам сообщили, что в Малмыж привезут муку. А нам на зиму нужны припасы, вот мы и решили отвоевать эту баржу с мукой. Пулеметы поставили на удобных местах, партизаны спрятались в пещере, здесь на утесе. Подошел пароход, баржу причалил к берегу, белогвардейцы и несколько японцев столпились на палубе буксира. Тут мы открыли огонь. Белогвардейцы попадали, спрятались, открыли ответный огонь. А наш пулемет сверху их крошит да крошит. Капитан дал задний ход, а баржа уткнулась в песок и ни туда, ни сюда. Тогда капитан сам побежал на корму и топором перерубил трос. Так баржа с мукой досталась нам.
– Ты думаешь, белые вернутся за мукой?
– Обязательно. Ты скажи всем своим, чтобы муку, которую получат, подальше спрятали. Пусть все отвечают, если будут спрашивать: «Ничего не знаю, ничего не видел».
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Богдано гостил в Нярги еще два дня и только на третий день выехал домой в Хулусэн. Его отвезли молодые охотники, среди них был и Богдан.
В этот же день после полудня к Нярги подошла канонерская лодка с расчехленными орудиями. На палубе толпились каратели. С лодки сбросили якорь, и сарая громадина неподвижно застыла напротив большого дома. Орудия лодки зашевелились, и к ужасу охотников повернулись жерлами на их дома.
Из лодки отделилась шлюпка, пристала к берегу, из нее вышел белогвардеец и, волоча шашку, направился к большому дому. Охотники наблюдали за ним через дверные щели, они боялись подойти к окну.
Пиапон тоже наблюдал за белогвардейцем, и ему вдруг показалось, что он знаком с этим человеком, встречался где-то, но где и когда, Пиапон не мог припомнить. Но он был совершенно уверен, что видел этого человека. Сгорбленная спина, походка какая-то приплясывающая, усы. Да, Пиапон где-то встречался с ним.
Белогвардеец вошел в большой дом и немного погодя вышел, огляделся и направился в дом Пиапона. Когда он подходил к крыльцу, Пиапон вышел ему навстречу. Белогвардеец окинул его взглядом, улыбнулся и сказал:
– Здравствуй, добрый охотник! Я очень рад, что встретил тебя. Ты помнишь меня?
– Нет, не помню, – признался Пиапон.
– Ну, как же так? Правда, времени прошло много. Помнишь? Ты мне соболя подарил?
Пиапон вспомнил. Да, он подарил тогда ему соболя. Он тогда был полицейским. Приезжал с малмыжским бачика. В Нярги он был как раз в то время, когда отец выехал разыскивать сбежавших Поту и Идари.
– Вспомнил? Мы тогда беседовали тут, на песке. С нами был еще один маленький, другой худой и высокий.
«Да, так и было. С ним вместе были Холгитон и Ганга».
– Поп еще кричал на высокого, худого.
«Это тоже верно. Поп кричал на Холгитона, а Холгитон по-нанайски ругал его».
– Живы они?
– Один умер, другой живой, – ответил Пиапон.
– Мы все под богом живем, – сказал белогвардеец и сделал скорбное лицо. – Надо бы с тем, живым, встретиться, поговорить, вспомнить.
Пиапон повел его в дом Холгитона.
– Этот пароход зачем тут? – спросил он по дороге.
– Без дела он не ходит, – ответил белогвардеец.
Холгитон после касана захворал, жаловался на боль в желудке, но тоже не отстал от других охотников, вместе с ними прятал партизанскую муку. Холгитон сразу узнал в белогвардейце бывшего полицейского, поднялся с постели, поздоровался за руку.
– Болеешь? Нехорошо болеть, нехорошо, – говорил белогвардеец. – Время летнее, рыбу надо ловить, рыбий жир готовить. А почему вы все в стойбище находитесь, не выезжаете на дальние озера? Наверно, какая работа тут нашлась, да?
– Нету работа, болеем, – ответил Холгитон.
– А может, какие русские что заставили делать?
– Нету, заставляй нету, наша маленько праздник делал.
– Праздник? Касан, наверно?
– Да, да, касан. Твоя знает касан?
– А как же не знать? Я ведь почти всю жизнь на Амуре, всегда среди ваших бываю, все обычаи знаю. О, на касане всегда весело! Я бывал на касане, в стойбище Бельго был однажды, в Бичи был. Угощали меня шибко. У вас тоже, наверно, угощали?
– Угощали, угощали, касан – праздник, кушать много нада.
– Много, наверно, пампушек было? Тех пампушек, которых на пару изготовляют. Люблю я эти пампушки.
Пиапон, как только увидел канонерскую лодку, понял, зачем она явилась, и не ждал ничего хорошего. Знал он, зачем явился этот белогвардеец. Давно Пиапон приготовился к встрече с белогвардейцами, еще там, на барже, на берегу Малмыжа, он решил прикинуться не понимающим русский язык. Но этот бывший полицейский нарушил все его планы, он знал, что Пиапон говорит по-русски, и перед ним нельзя было прикидываться не знающим русский язык. Теперь Пиапону придется только отрицать свою причастность к партизанской муке.
– Пампушек не было, – сказал он. – Мука дорого стоит, за нее много пушнины требуют. Пушнины теперь нет, соболя нет.
– Да, соболя не стало в тайге. А муку кто продает?
– В Малмыже, в лавке Саньки Салова.
– Салов теперь богач, большой человек.
Супчуки поставила перед гостем столик, подала чай, летнюю юколу из сазана. Белогвардеец взял кружку и сделал несколько глотков.
– Говорят, вам партизаны муку раздавали, это верно? – спросил он, решив, наконец, закончить игру в прятки.
– Какую муку? – спросил Пиапон.
– Ту, которую они отбили в Малмыже.
– Наша даже слухай нет, – ответил Холгитон.
– Мы все знаем, – белогвардеец отодвинул кружку, – вам лучше сразу все рассказать, указать, где партизаны спрятали муку. Вы вдвоем знаете, где эта мука.
– Ничего наша не знает, – сказал Холгитон. – Моя совсем больной человек, дома сиди, ничего не знай. Его тоже все время дома сиди.
Белогвардеец уже не улыбался.
– Если укажете место, где спрятана мука, получите вознаграждение по тридцать мешков муки. Если будете упираться, завтра вас обоих не будет в живых. А теперь отдайте мне всю пушнину!
Белогвардеец стоял, широко расставив ноги, и ждал.
– Пушнина нету, моя болей…
Белогвардеец прыгнул на нары, прошел грязными сапогами по постели Холгитона, отшвырнул сложенные кучей одеяла, подушки и вытащил кожаный мешок.
«Он даже знает, где хранят добро», – подумал Пиапон.
Белогвардеец забрал из мешка шкурку чернобурки, которую уже три года хранил Холгитон на черный день, высыпал в карман царские серебряные монеты и спрыгнул на пол.
– Не хотите мне сказать, где спрятана мука, другим скажете, – сказал он и вышел из фанзы.
На канонерской лодке толпились вооруженные солдаты, жерла пушек глядели прямо на Пиапона.
«Что нас ждет?» – подумал Пиапон.
Дома его встретили женщины с опухшими от слез глазами, маленький Ванятка подошел к деду. Пиапон взял его на руки и сел у окна.
– Что бы не случилось, вы должны молчать, – сказал Пиапон. – Только так мы можем спастись. Спрячьте подальше мешок, хоть там немного добра, а все же жалко. Особенно соболей Богдана спрячьте подальше.
Пиапон видел, как отчалили от корабля две шлюпки, полные солдат. Солдаты вышли на берег.
«Неужели убивать станут? – подумал Пиапон. – Или сжигать дома будут?» Он прижал к груди внука.
Из канонерской лодки отчалила еще одна шлюпка с солдатами. Вскоре они застучали в дверь, ворвались и начали обыск. Они разворошили весь дом, заглядывали в котлы и кастрюли, в берестяные короба. Потом поднялись в амбар и там разворошили все вещи, но нигде не нашли ни щепотки муки.
Закончив обыск, солдаты погнали няргинцев на берег реки. Охотники шли, опустив головы, женщины несли грудных детей на руках и плакали. Пиапон все еще держал на руках Ванятку, прижимал к груди.
– Это все из-за тебя, – прошептал Полокто, пробравшись к брату.
– Если кто скажет, где мука, все погибнем, – вполголоса ответил Пиапон. – Передай всем, чтобы молчали.
– Убивать, наверно, станут, – прошептал Полокто. – Все солдаты с ружьями.
– Молчи, – прохрипел Пиапон.
Он увидел перед собой белогвардейца, который отобрал у Холгитона лису. Рядом с ним стоял офицер с щегольскими, закрученными вверх, усиками. Офицер что-то сказал белогвардейцу и тот, пробравшись через толпу, схватил Пиапона за руку. Пиапон молча передал внука зятю и пошел за белогвардейцем.
– Это тот самый охотник, господин поручик, – сказал белогвардеец.
Поручик оглядел Пиапона, покрутил усики и спросил:
– По-русски разумеешь?
– Понимаю, – ответил Пиапон, хотя и не понял, что за слово «разумеешь».
– Если не скажешь правду, вздерну на самом высоком тальнике. Уразумел?
Офицер говорил ровным голосом, даже угрозы не было в его тоне, хотя это были страшные слова. Пиапон почувствовал, как предательски ослабели ноги.
– Где мука? – спросил офицер.
– Не знаю, – ответил Пиапон, глядя в глаза офицера.
– Куда спрятали партизаны муку?
– Я не видел.
– Не видел?! Так мы тебе расширим глаза, узкоглазая тварь!
Поручик ткнул кулаком в подбородок Пиапона. Пиапон пошатнулся, отступил на шаг. В это время белогвардеец вывел из толпы бледного, дрожащего Холгитона.
– А ты тоже не знаешь, где мука? – спросил поручик.
– Не знай, моя не знай, – пробормотал Холгитон.
– Твоя не знай, твоя ничего не знай, – передразнил офицер и ударил старика в лицо.
Холгитон упал на теплый песок, но тут же поднялся.
– Как родился, меня еще никто не бил, – заговорил он по-нанайски.
– Что ты говоришь, макака? По-русски говори!
Холгитон замолчал. Пиапон отвернулся, поглядел на охотников, увидел жену, дочерей, бледное потное лицо Полокто.
Солнце садилось на западе, и Пиапону показалось, что оно запуталось в тонких ветвях тальника и никогда не опустится за синими горами.
– Кто скажет, где находится мука? – обратился поручик к толпе няргинцев.
Охотники стояли с опущенными головами, женщины кулачками терли красные от слез глаза.
– Кто укажет, тому даю двадцать мешков муки! Ну, кто укажет? Кто хочет двадцать мешков муки?
Желающих не нашлось. Охотники молчали.
– Они не все русский язык понимают, – сказал белогвардеец, бывший урядник полиции.
Пиапон перевел слова поручика. Охотники молчали.
– Переведи мои слова! – крикнул поручик Пиапону. – Переврешь хоть слово, застрелю на месте.
Солнце все же сорвалось с тонких ветвей тальника и медленно опустилось за синими горами с серебряными вершинами.
– Если не скажете, я спалю ваше стойбище! Говорите, где мука?!
Офицер уже не жалел голосовых связок и кричал во все горло. Он приказал солдатам еще раз произвести обыск во всех амбарах и домах. Когда солдаты вернулись, он приказал связать Пиапона и Холгитона и отвезти на корабль.
– Будет сделано, ваше благородие!
Солдаты перекинули винтовки за спины и бычьей стаей ворвались в толпу няргинцев. Они хватали женщин и девушек и с хохотом и лошадиным ржанием поволокли их в тальники.
Когда совсем стемнело, канонерская лодка снялась с якоря и с потушенными огнями поплыла вниз по реке. Она бесшумно подошла к Малмыжу, бесшумно высадила десант. Село было окружено, корабль осветил прожектором дома. Начался повальный обыск во всех домах, поскотинах, курятниках, в ледниках. Но каратели и здесь не нашли муки. Обозленный неудачей поручик согнал всех жителей на берег Амура и оставил их тут до утра. Люди не взяли с собой лишней одежды и быстро зябли. Дети жались к матерям, искали у них тепла. Вскоре начал накрапывать дождь.
– Меж двух огней будто мы находимся, – говорил дребезжащий старческий голос. – Пришли партизаны – хозяева, пришли эти – тоже владыки.
– Это верно. И тем и другим слова не скажешь. Да, жизнь пришла.
– Ежели кто скажет, где мука, ему несдобровать, партизаны тютюкнут, так они предупредили. А эти тоже не добро принесли.
К утру дождь перестал. Выглянуло солнце, обогрело скорчившихся на камнях стариков, женщин и детей. Люди согрелись и незаметно уснули. Их разбудили солдаты, подняли на ноги, и все увидели перед собой офицера в окружении солдат, связанных Пиапона и Холгитона. Толпа замерла. Надя, стоявшая в середине толпы, прикусила губы, увидев Пиапона. Старый Илья Колычев крякнул и пробормотал:
– Вся смута из-за того, что царя не уберегли. Натерпимся еще.
Из толпы выволокли мужичка в изодранной рубашке, в заплатанных штанах.
– Как зовут? – строго спросил офицер.
– Ерофей, а все кличут Ерошка. Я здесь на всякой работке.
– Молчать! Где партизаны?
– А откуль мне знать? Пришли, постреляли и згинули.
– Куда ушли партизаны?
– Не знаю, оне ночью пришли и ночью ушли.
– Где спрятали муку?
– Но знаю, ей-богу, не знаю, вашескородие.
Солдаты приволокли из чьей-то избы скамью, поставили по правую руку офицера.
– Последний вопрос. Если не ответишь, то мы проясним твои мозги, или так замутим, что ты забудешь, что тебя звали Ерофеем. Назови, кто из здешних ушел с партизанами.
