Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Четвертый день жил Валерий Вениаминович в Нярги. За это время он заполнил несколько своих блокнотов, записывал свои мысли, описания изделий, срисовывал орнаменты, учился ставить самострелы, одним словом, он стал в стойбище своим человеком.

Особенно его интересовали в Нярги кустарные изделия, нигде в других стойбищах он не встречал таких искусных вышивальщиц, как в Нярги, их орнаменты на халатах поражали своим своеобразием, законченностью рисунка, подбором цветов. А какие встретил здесь красивые берестяные изделия, разного рода круглые и квадратные коробки для хранения продуктов и одежды, туески для сбора ягод!

«Эх, если бы видели горожане эти вещи! Глаза разгорелись бы. И все это богатство остается в стойбище, оно неизвестно никому, – думал Валерий Вениаминович. – Нашелся бы торговый посредник, мог бы возникнуть весьма прибыльный промысел у гольдов».

«Чтобы заниматься другими промыслами, гольды должны научиться рационально тратить время», – рассуждал он. В каждом стойбище он устанавливал наблюдение за охотниками, тщательно, по часам записывал их световой день. В Нярги следил за Пиапоном. За четыре дня Пиапон только дважды выезжал на рыбную ловлю, остальное время лежал на нарах, дремал, курил, баловался с внуком, даже не ремонтировал сети и орудия охоты.

Валерий Вениаминович несколько раз пытался с ним побеседовать, но Пиапон оказался крайне неразговорчивым человеком. Сегодня Пиапон наконец-то забрался под амбар и в тени вырезал из коры бархатного дерева поплавки для сети.

Ломакин около часа сидел возле него, но разговор между ним и Пиапоном не завязывался: Пиапон все еще чувствовал сильную боль в затылке, и от этого временами темнело в глазах.

– Скажи, мог бы ты сейчас какой-нибудь работой заработать деньги? – наконец задал Ломакин свой коронный вопрос.

– Нет, – ответил Пиапон.

– Но как же? Мог бы пойти к русским, пилить дрова, например.

– Нет.

– Вот сейчас затопило луга, сена трудно заготовить крестьянам. Мог бы пойти косить?

– Я, нет.

– Почему?

– Не умею.

«Какой надоедливый, как муха, которая не дает спать, – подумал Пиапон. – Грамотный человек, а душу человеческую не понимает. Кроме болезни, у меня душа не лежит сено косить, понимаешь?»

«Целыми днями лежит, а такой здоровый, – думал Ломакин. – Эх, матушка лень! А подойдет осенью кета, тогда проснешься, тогда глаз не сомкнешь. Научить тебя надо каждый день трудиться. Но какая тебе работа подойдет – бог его знает».

Еще с полчаса продолжалась эта странная беседа и прервалась только с появлением нового гостя. Пиапон сидел спиной к берегу и потому не заметил, как пристала напротив его дома просмоленная остроносая лодка с одним гребцом. Гребец подтянул лодку и направился в дом Пиапона. Собаки, бросившиеся ему навстречу, завиляли хвостами.

– Ах вы, разбойники, что же вы такие худые! – сказал приезжий хрипловатым голосом. – Хозяин не кормит?

Пиапон, услышав этот голос, обернулся и вылез из-под амбара.

– Здравствуй, Пиапон, все еще хандришь? – сразу стал допрашивать гость. – Митрофан велел кланяться, отец его тоже.

– Здоровы они все? – спросил Пиапон, пожимая руку приезжему.

– Здоровы, все здоровы, и дети, и телята, и поросята, – но тут гость заметил выползавшего из-под амбара Ломакина и замолчал.

– Всегда приятно встретить русского в гольдских стойбищах, – сказал Ломакин, подавая руку.

Приезжий протянул руку и спросил:

– С кем имею честь разговаривать?

– Ломакин Валерий Вениаминович, приват-доцент Дальновосточного института. А вы, видно, тоже по служебным делам?

– Глотов Павел Григорьевич, пока без службы, но с осени собираюсь здесь открыть школу.

– Благородное дело собираетесь делать, сударь.

– Только собираюсь, но что из этого благородства выйдет – не знаю.

– Да, да, школы в стойбищах весьма трудная проблема, я бы сказал, даже труднейшая. Вы, конечно, имеете опыт работы в инородческих школах?

– Представьте, нет.

– Значит, вы первый год будете работать?

– Совершенно верно.

– Но вы раньше работали в…

– Не пришлось, не работал я в школах.

Ломакин удивленно смотрел в серые, улыбчивые глаза Глотова.

– Не удивляйтесь, господин приват-доцент, – продолжал Глотов, – так уж вышло в жизни.

– Да, да, время такое не постоянное, господин учитель, – растерянно проговорил Валерий Вениаминович.

Пиапон воспользовался наступившей паузой и пригласил гостей в дом, Дярикта накормила их обедом, напоила чаем. После обеда гости Пиапона разговорились.

– Вам придется очень трудно, Павел Григорьевич, – продолжал Ломакин начатый за столиком разговор. – В основном из-за денежных средств будете испытывать трудности. Сколько школ закрывали из-за отсутствия средств. Вот у меня статистика некоторая, – Ломакин достал из кармана записную книжку. – Видите ли, у меня тут некоторые данные, всегда под рукой. Так вот, в 1906 году закрыты школы в Нижних Халбах, в Вознесенском, в 1909 году в Троицком, в этом же году закрыли в Диппах из-за оспы, умерло девять детей.

– Могу дополнить, в прошлом году закрыли школу в Болони, – сказал Глотов.

– Да, да. А еще трудность, охотники весьма неохотно отдают детей в школу.

– Специально по этому делу приезжаю сюда.

– Вы разве рядом живете?

– Совсем рядом, в Малмыже. Езжу на своей лодке, и за это меня прозвали… Как меня прозвали, Пиапон?

– Кунгас, – улыбнулся Пиапон.

Вскоре Ломакин раскланялся и вышел из дома. Пиапон усмехнулся и сказал, что не встречал еще такого странного русского, как этот Ломакин. Потом между ним и Глотовым пошел разговор об учениках, которые будут заниматься в школе.

– Я тебе говорил, Кунгас, – сказал Пиапон. – Учи детей летом, летом они все дома, нечего им делать, и учиться охотно будут. Потом тебе надо учиться по-нанайски говорить.

Павел Григорьевич обошел вместе с Пиапоном четыре фанзы и уговорил родителей отдать в школу своих детей. Родители не возражали, но сами сомневались, будут ли дети учиться. Покончив с переговорами и обговорив с Холгитоном о ремонте старой фанзы под школу, Глотов пошел к Ломакину. Этнограф сидел возле палатки и что-то записывал в толстую тетрадь. Увидев Глотова, он отложил тетрадь и поднялся навстречу гостю.

– Милости прошу, господин Глотов, – сказал он и, когда гость сел в тени тальника, продолжал: – Проехал несколько стойбищ, расспрашивал многих охотников, на какие средства они живут, говорят, живем. Но на что они живут?

– Вы знаете, я давно заметил, гольды очень гордый народ.

– О да, да, но этот гордый, талантливый народ вымирает. Это ужасно! Придумали еще всякие запреты на охоту соболя. До петрова дня не стреляй, по насту не гоняй, а ведь от загнанного лося иногда зависит жизнь всей семьи, целого рода. Вы согласны?

– Да, господин приват-доцент, в основном. Не согласен вот с чем, соболи – это украшение нашей тайги, это наша национальное богатство. Я слышал, что их катастрофически уничтожают. Если не запретить вовремя охоту на них, то через несколько лет в тайге не останется ни одного соболя.

– Что нам соболи, когда целый народ вымирает!

– А нельзя сохранить и соболей, и народ?

– Как вы хотите это сделать?

– Этому народу дать другую жизнь, научить их вести хозяйство, приучить их земледелию, животноводству.

– Но согласитесь, господин Глотов, земледельцы и животноводы все же стоят на более высшем уровне культуры, чем охотники и рыбаки. Следовательно, нужно поднимать их культурный уровень.

– Для этого открываются школы.

– Все это верно, я сам много размышлял над этим. У меня уже сложилась своя концепция. Чтобы спасти гольдов, надо отвести им территорию, на которой они могли свободно жить, охотиться, рыбачить. Такие территории, подобные территориям северо-американских индейцев.

– План ваш хорош, Валерий Вениаминович, – сказал Глотов, – но вы сами мне сегодня твердили, что система господина Ильминского хороша тем, что она требует русского языка, чтобы через них гольды сближались с русским народом, приобщились к русской культуре. А ваш план требует отделения гольдов от русских в отдельных территориях, резервациях. Как вы думаете, здесь нет противоречия?

Ломакин мгновенно ответил:

– Нет, никаких противоречий нет. Гольды очень набожный народ, глубоко религиозный, они считают себя слитыми с природой в один грандиозный комплекс. Если русские отняли у них шаманство, то должны его чем-то возместить. Я полагаю, что никакой первобытный народ нельзя вовлечь в европейскую культуру, не обратив его в христианство. А что касается резервации, туда должно проникнуть христианство…

– Следовательно, гольды потом, приняв христианство, вернутся к нам из резерваций?

– Зачем? Их территория остается неприкосновенной.

«Ох и путанник, действительно странный человек», – подумал Глотов.

– Господин приват-доцент, а без этих резерваций, без христианства нельзя спасти гольдов от вымирания?

– В данных условиях невозможно.

– А если будут другие условия?

– Какие условия? Что вы имеете в виду?

– Например, революцию.

– При чем тут ваша революция? Вы где-то там в России играете в революцию, за это ссылаетесь в дальние края, губите молодость, а гольды тут при чем? Они еще дикари, и ваша революция и никакая другая революция их сразу не сделает культурным, цивилизованным народом. Вы социал-демократ.

– Допустим.

– Так вот, до вашего социализма им так же далеко, как от Земли до Луны. Когда победит ваш социализм, к этому времени гольды, если не вымрут, то только научатся четырем действиям арифметики.

– Вы, оказывается, не такого уж высокого мнения об опекаемом вами народе.

– Я вам говорю историческую правду.

– Да, история, история, – вздохнул, поднявшись с земли, Павел Григорьевич. – До свидания, Валерий Вениаминович, мне было очень интересно побеседовать с вами.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Кэкэчэ с Идари чистили наловленную сыновьями рыбу, тонкими пластами снимали мясо на летнюю юколу, костяк нанизывали на шест-гултухин и подвяливали для собак. Идари, мастерица изготовления рыбьего жира, вытапливала жир сазанов, муксунов, амуров, а Кэкэчэ отваривала рыбу, чтобы потом из нее приготовить таксан.[48]48
  Таксан – нанайское блюдо из рыбы.


[Закрыть] После полудня вся рыба была убрана, ровными рядками на сушильне вялились юкола нескольких сортов, костяк для собак, а большой толстый амур с распоротым брюхом висел отдельно в тени.

«Любимые его бингси[49]49
  Бингси – пельмени.


[Закрыть] приготовлю», – думала Кэкэчэ, отмахивая от амура толстых зеленоватых мух.

– Сегодня он обязательно вернется, вот увидишь, он сегодня к вечеру вернется, – сказала Кэкэчэ. – Когда его оморочка покажется на мысе Сиглян, я начинаю крошить рыбу на бингси, а ты готовь тесто.

– Хорошо, эгэ,[50]50
  Эгэ – сестра.


[Закрыть] – ответила Идари. – Сегодня он вернется, не может без дела так задерживаться. Отец Богдана тоже беспокоится.

Кэкэчэ не находила себе места, она несколько раз ходила на озеро за водой и подолгу простаивала, глядя в сторону Амура, на синеющие болонские сопки. Она ждала Токто, он уехал всего на два дня в Болонь и задержался там. Что с ним могло случиться? Заболел? Кэкэчэ привыкла к тому, что Токто никогда не болел в жизни, и не могла представить его больным. Встретился с друзьями и пьет? Он никогда не пил по три-четыре дня, как пили некоторые охотники. Кэкэчэ даже в мыслях не могла представить, чтобы с ее мужем могло случиться несчастье: Токто каждый год попадал в такой переплет, из которого другой не вышел бы живым. Только за зиму и весну этого года дважды находился у порога к буни: зимой добивал ножом разъяренного медведя, а весной попал в полынью на Харпи, утопил половину продуктов, которые вез из Болони, но сам все же выбрался на крепкий лед, спас всех собак, вытащил нарту.

«Нет, с ним ничего не может случиться, – шептала Кэкэчэ. – Сильного ветра не было, озеро не бушевало, если бы оно бушевало, то ехал бы по берегу – впервые разве он ездит по озеру?»

Только к вечеру, когда солнце уже цеплялось за вершины деревьев на острове Чиора, Кэкэчэ увидела оморочку, огибавшую мыс Сиглян.

– Едет, он едет! – обрадованно воскликнула она, молодо поднялась на сушильню, сняла амура и начала разделывать.

Когда Токто причалил к берегу, Кэкэчэ заканчивала готовить фарш для пельменей, она насыпала в фарш сушеной черемши, соли, торопливо ополоснула руки в содо и побежала встречать мужа.

Токто вернулся усталый и молчаливый: Кэкэчэ взглянула на мужа и сразу поняла, что с ним приключилась какая-то беда. Токто улыбнулся ей, поцеловал Гиду и Богдана и спросил:

– Чего вы такие хмурые?

– Да вот, мама беспокоилась, – пробормотал Гида.

– Она женщина, что же ей больше делать, если не беспокоиться? Как рыбалка? Какой зверь вам встречался?

Токто опять смеялся, шутил с Богданом и Гидой, подтрунивал над женой, а когда поднялись в фанзу, его было не узнать, будто он не плыл больше половины дня на оморочке и не греб двухлопастным маховиком, был свеж, силен и весел. Кэкэчэ смотрела на повеселевшего мужа и тоже испытывала радость, она забыла о недавней тревоге.

Токто тем временем рассказывал о новостях на Харпи, но о своей поездке в стойбище Болонь ни одним словом не обмолвился. Его не торопили, все знали, сколько бы ни прошло времени, Токто сам без их расспросов расскажет. Кэкэчэ поставила перед мужчинами столик, Идари подала вкусно пахнущие горячие пельмени. Мужчины стояли молча, изредка перебрасываясь словами, потом пили горячил густой чай.

Наступили летние густо-синие сумерки, в фанзе стало жарко от выпитого горячего чая, и мужчины вышли на свежий воздух покурить трубки перед сном. Вслед за мужчинами вышли и Идари с Кэкэчэ.

– Поездка моя неинтересная была, – начал рассказ Токто, попыхивая трубкой. – Торговец У всем жалуется, что торговля его все сокращается, что русские не разрешают ему продавать водку, а без водки – какая торговля?

– Как же без водки обойтись? – возмутился Пота. – Мертвого не похоронишь, поминки не сделаешь, касан не справишь, свадьбу не сыграешь. Как же так?

– А если кто заболеет, шамана не пригласишь, – сказала Кэкэчэ.

– Про няргинских слышал, – продолжал Токто рассказ, – про твоих братьев, Идари, всякое рассказывают люди, особенно про старшего, Полокто. Говорят, он решил разбогатеть. Потом перед отъездом встретил Пиапона, он приезжал в Болонь по своим делам. Все они здоровы, о вас расспрашивал. Тебе, Богдан, просил передать, что приехал в Нярги русский учитель, будет детей учить грамоте.

Богдан ничем не выдал своей радости, он сидел неподвижно возле Гиды, и со стороны казалось, что он продолжает слушать рассказ Токто. Но на самом деле Богдан уже ничего не слышал, в ушах у него звенело от волнения. Учиться! Богдан должен учиться – так велел дед. И Богдан будет учиться!

Взрослые поднялись и пошли спать, а мальчик продолжал сидеть на месте.

– Ты на всю ночь тут останешься? – спросил Гида, дотрагиваясь до его плеча. – Наверно, опять о Нярги вспомнил? Что же тебя туда тянет? Не влюбился ли ты там в девчонку?

– Сам ты жених, – огрызнулся Богдан, недовольный вмешательством Гиды.

Гида поднялся, сделал несколько шагов, потом вернулся, сломал ветку с куста и молча стал ее грызть.

– Богдан, не уезжай, я тебя сам, от себя прошу, – сказал он тихо. – Мы с тобой росли вместе, мы росли как два родных брата.

– Мы с тобой братья, Гида, я хочу, чтобы мы всю жизнь оставались братьями, – сказал Богдан. – Ты думаешь, мне не жалко отца и мать? Жалко. И расставаться больно. Но я дал слово деду и обязан слово выполнить. Человек всегда должен быть честным.

– Ну и оставайся честным.

– Ты взрослый, Гида, – продолжал задумчиво Богдан. – Я тоже скоро стану взрослым, ты женишься, я тоже, наверно, женюсь, все это делают, – смущенно добавил он и почувствовал, как загорелись уши. – Мы будем взрослые, и кто знает, что станет с нами. Может, нам надоест Харпи и мы переедем на Амур.

– Я никогда не перееду!

– Ты не переедешь, может, я перееду, кто знает. Это я говорю, что может случиться в будущем, а сейчас я хочу учиться, хочу быть умным.

– А мы что, безмозглые, как касатки? У нас ума нет?

– Ум есть у всех, – Богдан не мог объяснить, почему одни люди умнее, другие глупее, и потому перевел разговор на другое. – Я выполняю свое слово, как честный человек. Я стану Заксором, как обещал деду.

– Хотел я, чтобы тебе лучше было, а ты… – Гида отвернулся и пошел к фанзе своей возлюбленной.

Богдан проводил его взглядом, и вдруг ему стало грустно, он понял, что не избежать тяжелого разговора с отцом и матерью, они опять будут уговаривать, отец начнет сердиться, кричать, мать, конечно, зальется слезами. Как тяжело смотреть, когда плачет мать!

«Надо крепиться, надо быть таким же сильным, какой был дед», – подбадривал себя Богдан.

Токто с Потой в это время уже лежали под тонкими летними одеялами и не могли сомкнуть глаз; каждого из них мучили свои думы. Как только Пота услышал о русском учителе, он уже знал, что сын опять покинет Харпи и уедет в Нярги. А что предпринять, чтобы удержать сына у себя, Пота не мог придумать. И он начинал злиться на самого себя, на Баосу, который околдовал его сына, на его русских друзей Колычевых.

«Старик Баоса и после смерти мстит мне», – думал он.

Вспомнился ему и первый разговор с Богданом, когда сын заявил, что он по воле деда становится Заксором.

– Как это? – не понял Пота. – От своей семьи отказываешься?

– Да.

– Ты же мой сын, а я Киле.

– У меня много и заксоровской крови, так говорил дед. Я буду жить в большом доме.

Пота рассердился. Он кричал, ругал на чем свет стоит покойного Баосу, и тогда, впервые за все годы совместной жизни, Идари топнула ногой. Она так швырнула об пол чугунный котел, что обломки посыпались во все стороны.

– Хватит! Не смей больше его трогать! – закричала она не своим голосом.

Поте показалось, что это Баоса кричит на него, а не любимая жена. После этого случая Пота больше не говорил ни с Богданом, ни с Идари о переходе сына из рода Киле в род матери – Заксорам, но думать об этом постоянно думал. Никогда Пота не слышал, чтобы сыновья отказывались от рода отца и переходили в род матери, другие дело дочери, про них сами родители говорят: «Это не наш человек».

Охотники, соседи Поты, услышав о решении Богдана, хмурились и качали головой: «Как же он осмеливается бросить родителей?» «Родителей молодые и раньше покидали», – как бы мимоходом замечали другие, и Поте казалось, что они имели в виду его самого, Токто и Улуску. Токто – другое дело, его отец просил бежать от кровной мести, а он, Пота, сам покинул отца с матерью из-за любимой девушки; Улуска ушел от родителей, потому что не мог уплатить тори за невесту. Да, Пота с Улуской покинули престарелых родителей. Пота вспомнил короткие встречи с отцом, его неумелую, стыдливую ласку, и вдруг ему стало казаться, что в потере старшего сына не Баоса виноват, здесь действуют какие-то другие силы, скорее всего – злые духи, которые мстят за двух обиженных стариков: Гангу и Баосу. Тогда Пота понял, что и ему в жизни предназначены те же муки страдания, которые вынесли эти два старика.

Токто не спалось, он нащупал в темноте трубку и закурил. Горьковатый дым всегда настраивал его на спокойный лад, вместе с ним будто улетучивались тревожные думы.

– Что с тобой, отец Гиды? – спросила Кэкэчэ.

– Спи, ничего со мной не случилось, – ответил Токто и почувствовал неловкость оттого, что сказал жене неправду. А Токто был встревожен не на шутку. В день приезда Токто в стойбище справляли свадьбу. Молодой охотник с реки Горин женился на болонской девушке. Токто много лет не встречался с людьми с реки Горин, боялся выдать свое место пребывания. Но на этот раз не сдержался. Он выпил и стал о себе рассказывать.

– Э, да я тебя знаю! – воскликнул пьяненький жених. – Наши деды и отцы враждовали между собой. Я вспомнил это сразу, как ты назвал свое имя.

– Как звали твоего отца? – спросил Токто и почувствовал, как запершило в горле.

Жених назвал имя своего отца. Токто сразу протрезвел.

– Тебя, Токто, ищут, – продолжал горинец. – Но мне до этого нет дела. Привезу жену и буду жить. Пусть отец и дяди тебя ищут, это их дело. Верно я говорю?

После этого разговора Токто потерял покой. На следующий день через друзей достал немного водки и пошел к Лэтэ Самару, с которым однажды вел переговоры о женитьбе сына.

У Лэтэ была дочь на выданье, белолицая красавица с рыжеватыми до пят косами. В Болони говорили, что за нее уже сватались несколько юношей, но Лэтэ запросил такой тори, что все юноши вынуждены были отступить.

После первой же чарочки водки Лэтэ стал жаловаться на жизнь, на новые времена, на новые законы.

– Быстрее бы забрали меня в буни, – сказал Лэтэ.

«Он спешит в буни, а я жажду жизни, – подумал Токто. – Хочу, чтобы на земле мой род продлился, хочу, чтобы в этой жизни и моя кровь бурлила, – но тут же спохватился. – Моя ли кровь? Ведь сын все же не моей крови».

– Жизнь хороша, Лэтэ, какая бы она ни была – всегда хороша, – сказал он вслух, – Новые законы не для нас, это для русских, потому что соболей запрещают ловить, а ты ловишь, водку запрещают, а ты пьешь. Чего жаловаться на жизнь? Я тебе сразу скажу, зачем пришел, ты меня знаешь – я прямой человек. Я пришел за продолжением своей жизни. Чтобы продолжить себя, я должен иметь внуков, для того, чтобы иметь внуков, мне требуется невестка. Я пришел просить тебя…

– Ты уже просил, Токто, – перебил его Лэтэ. – Мне охотнику-неудачнику, несмелому человеку лестно породниться с тобой. Держу дочь для твоего сына. Видишь, я тоже прямой человек. Тори тоже большое не попрошу.

Токто растрогался и пил весь день с Лэтэ, позвал друзей и пил второй день.

Вернувшись домой, Токто не застал сына. Наступила ночь, а Гида все не возвращался. Токто улегся в постель, но долго не смог заснуть. «Если молодой горинец сказал, что его отец и дяди ищут его, – думал он, – то теперь всегда должен быть осторожен. Но прежде всего ему надо быстрее женить сына и быть уверенным, что род его, Гаеров, будет продолжен. Тогда он готов сражаться с кровниками, если они этого хотят».

На следующий день он пригласил Гиду в лес. Они отошли подальше от фанз и сели под раскидистыми ветвями дуба. Закурили.

– Рано ты поднялся сегодня, раньше меня, – сказал Токто.

– Я не ложился спать, – сознался Гида.

– На охоте был?

– Нет, – Гида густо покраснел.

– А, понимаю, сын, все мы были молоды.

Отец с сыном замолчали.

– Я тебя позвал, чтобы поговорить о женитьбе. В Болони есть девушка, очень красивая, красивее ее трудно найти. Ты Лэтэ Самара знаешь? А его дочь зовут Гэнгиэ. Вот я и решил ее тебе в жены взять. Отец согласен, мы можем завтра же поехать и сосватать.

– Отец, может… – Гида поперхнулся дымом.

– Что ты хочешь сказать?

– Может, подождем.

– А чего ждать? Тебе уже много лет, ты можешь уже детей иметь.

Токто взглянул на сына и, заметив его смущение, подумал, что Гида стесняется вести этот мужской разговор.

– Ничего, Гида, все будет хорошо, ты быстро привыкнешь к жене, ты ее полюбишь, она тоже полюбит тебя, как же не полюбить такого охотника?

– Отец, я люблю.

– Правильно, в твои годы все влюбляются.

– Нет, отец, я люблю другую.

– Это ничего, это пройдет, поженишься, и пройдет.

– Отец, я не хочу другую.

Токто ошеломило упрямство Гиды, и он недовольно засопел трубкой. Как же ему теперь поступить? Он с водкой упросил Лэту отдать дочь за его сына, договорились о тори, о времени свадьбы. Что же ему теперь делать? А он, Токто, еще думал, что здесь, под густой листвой дуба, он обрадует сына. А потом они преподнесут эту радостную новость Кэкэчэ, Поте и Идари.

– Кто она, откуда? – сухо спросил Токто.

– Здешняя…

– Дочь Пачи?

– Да.

«Эх, сын, выбрал же ты невесту, – с горечью подумал он. – Эта разве стоит Гэнгиэ?»

– Сын, родной мой, может, ты поедешь в Болонь, со стороны посмотришь на Гэнгиэ, а? Увидишь, которая лучше.

– Я так знаю, мне не надо другой.

– Гида, я никогда не попрекал тебя ничем, всегда уступал и теперь впервые я хочу пойти против твоей воли. Я договорился с отцом Гэнгиэ, дал слово.

– Все равно я не хочу Гэнгиэ. Никто меня не заставит…

– Я могу, я твой отец! – впервые прикрикнул Токто на сына.

Гида упрямо сжал губы и тихо сказал:

– Нет, отец.

Токто медленно поднялся и, не говоря ни слова, зашагал в глубь душной, шелестящей листвой, тайги. В висках тяжело стучало, и он шептал: «Чужая кровь, чужая кровь. Разве своя кровь стала бы не слушаться… Чужая, чужая».