Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Ударному лыжному отряду Павла Глотова не пришлось совершить маневр в тыл противника, лыжники, оставив на острове в тальниках лыжи, наступали на Мариинск пешими. На всю ширину Амура растянулась цепь наступающих партизан. Изредка из Мариинска и островов начинал бить пулемет по партизанам, партизаны отвечали одиночными винтовочными выстрелами. Настоящий бой не разгорался, казалось, оба стороны и не стремились к нему.

Мизин получил донесение, что партизаны Якова Тряпицына тоже вплотную подошли снизу к Мариинску, тоже подготовились к последнему броску.

Солдаты полковника Вица в одиночку и небольшими группами переходили на сторону партизан, рассказывали, какое брожение происходит среди казаков и солдат. От них партизаны узнали о новом подвиге Якова Тряпицына.

Отступив в Мариинск, полковник Виц находился в полной растерянности, он никак не ожидал, что партизаны совершат такой глубокий маневр в его тыл и отрежут от основных сил, которые находились в низовьях Амура, в городе Николаевске, в крепости Чныррах и в расположенных рядом фортах. Полковник запросил подкрепления из Николаевска, а сам решил укрепиться в Мариинске и ждать обещанного подкрепления. Но вскоре полковник должен был признаться, что Мариинск ему не удержать: человек, не лишенный ума, он понимал свое положение, видел недовольство солдат и казаков. А от лазутчиков поступали совсем печальные сведения: отряд Якова Тряпицына с каждым днем пополнялся за счет крестьян, и партизанские отряды растекались по всему Нижнему Амуру, летучие отряды лыжников внезапно появлялись то в одном селе, то в другом, громили небольшие гарнизоны белогвардейцев и бесследно исчезали. Отряды партизан действовали под самым Николаевском. Полковник Виц перестал ждать подкрепления. Он каждый день совещался с офицерами и ломал голову, ища выхода. Пробиваться к Николаевску полковник считал самоубийством: десятки сел, сотни верст пути по Амуру уже находились в руках партизан. Обойти партизанские села по бездорожью по глубокому снегу отряд полковника не мог, а дорога была проложена по льду Амура от одного села до другого.

– Господа, все против нас, – не однажды повторял растерянный полковник. – Вы замечаете, какая жестокая нынче зима. Морозы не унимаются, снегу навалило по грудь. Нам путь в Николаевск преградили две силы: партизаны и жестокая зима. Одиссею было гораздо легче пройти между Сциллой и Харибдой, чем нам пробраться в Николаевск.

В последнее время мысли полковника часто были обращены на берег Татарского пролива, на бухту Де-Кастри. Он надеялся, что жестокие морозы сковали всегда штормующий Татарский пролив. Уверенности в этом было мало у полковника. Если даже будет соединен спасательным льдом материк с Сахалином, удастся ли солдатам перебраться на Сахалин? А как примут на Сахалине? Какая там власть?

Полковник в глубокой задумчивости просиживал часами над картой и еще, еще раз проверял расстояния в Николаевск, в бухту Де-Кастри, ширину Татарского пролива.

Однажды вечером к полковнику явился офицер и доложил, что командующий партизанскими отрядами Тряпицын хочет встретиться с полковником.

– Он явился один в сопровождении возницы, – понизив голос, добавил офицер.

Полковник взглянул в окно – черная ночь окутала землю, на улице не видать ни зги.

– Сам Тряпицын? – переспросил полковник. – Вы проверили документы?

– Да, господин полковник!

Полковник Виц еще раз взглянул в окно и подумал: «Это сумасшедший или отчаянной храбрости человек. Один явился на переговоры. В сопровождении возницы. Ночью».

Но поступок Тряпицына действительно граничил с сумасбродством. Какой же полководец перед крупными сражениями может так легко жонглировать своей жизнью? Да, это жонглирование, игра с жизнью, по-другому полковник не мог назвать поступок командующего партизанскими отрядами. Полковник допускал, что Тряпицын – отчаянная голова, не боится смерти. Но неужели он не понимает, что его голова сейчас необходима для руководства боем, для победы над противником? Над ним, над полковником Вице? Что стоит полковнику приказать уничтожить командующего партизанскими силами, воспользоваться возможной растерянностью среди партизан и попытаться вырваться из кольца? Что терять полковнику? Другой бы на его месте поступил так, но Виц…

– Господин полковник, что прикажете ответить?

Полковник повернулся, встретился с любопытными, растерянными глазами офицеров и кивнул головой.

– Приглашайте.

В дверь, пригнув голову, вошел высокий широкоплечий человек, с неброским, но красивым русским лицом, больший голубые глаза смотрели из-под мохнатой шапки.

– Я командующий партизанской армией, Тряпицын, – представился вошедший густым голосом.

– Я полковник Виц, – встал из-за стола полковник. – Положите свой револьвер на стол.

Тряпицын усмехнулся еле заметно, будто хотел напомнить полковнику, что он явился в штаб белогвардейцев для переговоров, а не расстреливать офицеров. Он вытащил из кобуры маузер и сказал:

– Полковник, ваше оружие должно лежать рядом с моим.

Офицеры переглянулись. Полковник чуть помедлил, вытащил свой изящный браунинг и положил на стол рядом с тряпицынским маузером.

– Я явился в штаб, чтобы предложить вам сдаться, – прогремел голос Тряпицына в наступившей тишине. – Вы отрезаны от главных сил, от базы. Положение свое вы сами знаете, партизанские силы тоже вам известны. Предлагаю вам сдаться без кровопролития, если сдадитесь добровольно, могу гарантировать жизнь тем офицерам, которые не запятнали себя кровью рабочих, крестьян, женщин и детей.

В избе стояла такая тишина, что стал слышен скрип под ногами часового, прохаживавшегося под окнами. За перегородкой, в своей половине, купчиха Кетова о чем-то вполголоса говорила с дочерьми.

– Сопротивляться бесполезно, вам нет пути из Мариинска, все дороги вам заказаны, – повторил Тряпицын.

– Да, вы совершили неожиданный глубокий маневр, которому позавидует не один военачальник, – сказал полковник. Он явно льстил командующему партизанской армией, но умышленно сказал вместо «полководец» «военачальник»: полковник Виц хоть и признавал свое поражение, но не видел в Тряпицыне глубокого стратега.

Полковнику Тряпицын казался неопытным пловцом, вдруг оказавшимся в сфере действия могучего водного потока, которого поток потащил за собой безудержно, безостановочно. Пловец только старался удержаться на поверхности воды, а чтобы не показаться смешным, принимал отчаянные попытки обогнать водный вал.

– А над вашим предложением – подумаем, – добавил полковник. – Через час получите ответ.

Полковник направился в соседнюю комнату, за ним удалились все офицеры за исключением ординарца полковника. Ординарец убрал со стола револьверы и стал прохаживаться по избе. Тряпицын снял с себя полушубок, остался в френче, перепоясанный ремнями. Он, как и ординарец, не знал, чем заняться. Он вдруг вспомнил совещание с командирами партизанских отрядов, жаркий спор с ними, как они отговаривали его от визита к Вицу, как советовали не рисковать собой.

«Какой может быть риск? Что они могут со мной сделать? – думал Тряпицын, оглядывая избу. – Они зажаты с двух сторон. В тайгу им не податься: снег глубокий, да офицерье не может жить в тайге. Силы партизан превосходят их силы в несколько раз. Солдаты бегут, казаки недовольны. Что же тут думать? Сдаваться – и только».

Тряпицын вытащил часы, взглянул на них и положил обратно в карман френча. Из-за дверей, куда удалились офицеры, неслись приглушенные голоса.

Он опять вспомнил партизанских командиров, одного, второго, третьего – все они не хотели, чтобы командующий сам шел на переговоры, да еще без охраны, без предварительной договоренности о встрече. Все они предлагали себя в парламентеры. Храбрые командиры – ничего не скажешь. Но как они тут повели бы себя? Как разговаривали с полковником? Разве они смогли бы произнести такой эффект, какой произвел Тряпицын? «Я, Тряпицын! Командующий!» Как гром среди бела дня! А если бы пришел кто другой. «Я, Иванов». А кто ты Иванов? Откуда родом, какого звания? Нет, конечно, тогда полковник не побледнел бы, как при встрече с ним, у офицеров не вытянулись бы лица, не округлились глаза. Шутка ли, явился сам Тряпицын. Один, без охраны. Ночью. На всю жизнь запомнят, кто такой бывший грузчик Яков Тряпицын!

Прошло полчаса. Время ползло медленно, но Тряпицын, занятый своими мыслями, не замечал этого. Ординарец расхаживал по избе, изредка поглядывал на Тряпицына и молчал.

Голоса за дверью замолкли. Опять наступила тишина. Скрипел снег под ногами часового под окнами, купчиха Кетова все еще переговаривалась с дочерьми.

Дверь в соседнюю комнату растворилась, вышел полковник Виц, за ним офицеры.

– Сдаться мы не можем, – твердо проговорил полковник.

Тряпицыну сперва показалось, что он ослышался, он повторил про себя каждое слово полковника, наконец понял смысл ответа и побагровел.

«Сволочи! Ну, погодите, гады, завтра-послезавтра я вас в порошок сотру. Самому Тряпицыну не хотите сдаваться? Ну, хорошо!»

– Ответ окончательный? – спросил он, стараясь не выдать своего гнева.

– Да.

Тряпицын не ждал такого категорического ответа, он прибыл в Мариинск с далеко идущей целью. Он был больше чем уверен, что полковник Виц, трезво мыслящий опытный военный, понимает свое безвыходное положение и согласится сдаться на милость командующего партизанской армией. Тогда Тряпицын возвратился бы к партизанам победителем и во всеуслышание объявил бы о сдаче полковника Вица. И все партизаны узнали бы, что это он, Яков Тряпицын, бывший рабочий, бывший грузчик, заставил сдаться полковника! И вновь заговорил бы о нем народ. И чего только не говорили бы о нем!

– Переговоры закончены? – Тряпицын еще надеялся, что полковник передумает и заявит о сдаче на милость победителя.

– Да.

«Ну, полковник! – задохнулся в гневе Тряпицын. – Сотру в порошок!» Он сделал шаг к двери, где на вешалке висел на гвозде полушубок, но полковник остановил его.

– Вы… – толковник не знал, как обратиться к Тряпицыну, ему очень не хотелось назвать его командующим, но по существу было бы признанием его полководческих достоинств, которого этот человек, по глубокому убеждению полковника, был лишен. – Э-э, вы не выкушаете чашку чаю с нами?

«Право, нехорошо сразу уходить, – подумал Тряпицын. – Могут, гады, по-своему как-нибудь растолковать».

– Отчего же, можно, – ответил он.

Офицеры засуетились, вышла купчиха Кетова с рослой дочерью и начала хлопотать у стола. Появились закуски, неизменная амурская рыба во всех видах, красная и черная икра, американский колбасный фарш, голландский сыр, бутылки водки, виски, бренди. Офицеры разлили водку, пожелали не очень весело здоровья неизвестно кому и выпили.

«За свое здоровье можете не пить», – подумал Тряпицын и опустошил рюмку. Офицеры молча закусывали. Молчал и полковник Виц. Только после третьей рюмки у офицеров развязались языки.

– Переговоры между воюющими сторонами ведутся на заранее обусловленных местах, условиях, – говорил пожилой капитан. – А тут…

– Как вы не побоялись прийти к нам один? – спросил молодой поручик. – Мы могли вас просто расстрелять.

– И вы тогда не избежите суровой кары.

– Допустим, у нас один исход, мы хотим перед смертью своей вас расстрелять…

– Это пустой разговор, поручик, – прервал его штабс-капитан.

– Командующий бросает армию, один является в стан противника, что за война такая, – бормотал пожилой капитан.

– Какая бы ни была она, но на этой войне, как на всякой другой, тоже убивают, – сказал его сосед поручик с рыжими усами.

– Я о правилах говорю, о законах…

– Закон один. Убивать.

Тряпицын попросил чаю и, воспользовавшись минутной тишиной, заявил:

– Мы контролируем все дороги ниже Богородска, без нашего разрешения не проезжают ни одна кошевка почтовая, ни крестьянские сани, ни охотничьи нарты. Я привез вам ваши письма.

Тряпицын вывалил из сумки на стол кучу писем. Офицеры тут же сгрудились вокруг писем и торопливо, нервными пальцами начали перебирать их.

– Господа, мне два письма!

– А мне одно, от брата.

Офицеры отбросили всякую условность, они будто забыли, что тут же за столом сидит представитель противной стороны, они кричали, вырывали письма из рук друг друга, приплясывали.

Полковник Виц хмуро наблюдал за ними, но не стал призывать к порядку. Наконец офицеры отошли от стола, приткнулись кто где мог и начали читать письма.

– Отнесите солдатские письма, – приказал полковник ординарцу.

«Гранаты попадают в цель», – подумал Тряпицын, выпил чашку чая и поднялся из-за стола. Полковник взглянул на него и, не говоря ни слова, сам подал ему маузер. Тряпицын пошел к двери, его опередил молодой поручик, подал полушубок, шапку.

– До скорой встречи, – сказал Тряпицын и вышел из избы.

Об этой встрече командующего партизанской армией Якова Тряпицына с полковником Вице рассказывал партизанам каждый перебежчик и каждый добавлял от себя. История эта обрастала всякими неожиданными и невероятными подробностями. Рассказав об этой встрече, солдаты вытаскивали письма родственников и показывали партизанским командирам. В этих письмах родственники сообщали, что такой-то и такой-то вернулся домой, он добровольно сдался красным, и те его не расстреляли, отпустили домой; а такой-то и такой добровольно перешел на сторону партизан, жив, здоров.

Глотов, которому показал письма один из перебежчиков, с недоверием вертел лист тетрадной бумаги и не верил, что оно могло попасть солдату. Но на конверте красовались почтовые штемпеля, лучшее доказательство надежности рассказа солдата.

– Дела белых плохи, – сказал Павел Григорьевич Богдану. – Если такие письма проникают в гущу солдат, то они действуют на их умы почище всякой отрады. Эти письма отрезвляют солдат, они лучшие агитаторы за нашу правду. Сегодня, завтра белые сдадутся.

Павел Григорьевич не ошибся. На следующий день в Мариинске внезапно поднялась перестрелка и вскоре так же внезапно прекратилась. Как потом выяснилось, это казаки поднялись против атамана и его подручных и перестреляли их.

Партизаны с двух сторон одновременно вошли в Мариинск, захватили штаб, но полковника уже не было в штабе, он с офицерами и небольшим отрядом солдат бежал на Татарское побережье через озеро Кизи. По всем предположениям полковник бежал в Де-Кастри.

– Эх, Мизин, Мизин, перекрыть надо было эту дорогу, – сказал Тряпицын при встрече с Даниилом Мизиным.

– Мы перекрыли оба русла Амура, – ответил Мизин. – Об озере Кизи не подумали, да и людей не хватало. Простор-то какой.

– Простор, простор, а полковник Виц ускользнул от нас.

– Куда ему бежать, – сказал Глотов, присутствовавший при разговоре. – Всюду глубокий снег, а они на лошадях, да две-три нарты всего.

– Все это правильно, – недовольно перебил Тряпицын. – Но полковника надо догнать и уничтожить отряд, мы не должны за собой оставлять тлеющие угольки. Послать за полковником лыжный отряд.

Даниил Мизин взглянул на Глотова.

– Пожалуй, отряду товарища Глотова поручим, – сказал Мизин.

– Согласен. Задание такое: догнать и уничтожить отряд полковника Вица, – голос Тряпицына прозвучал высоко и требовательно.

– Есть, товарищ Тряпицын! – ответил Глотов и вышел из штаба.

В дверях он столкнулся с человеком в волчьей дохе и меховой. Человек стремительно прошел в штаб. Павел Григорьевич встретился на улице с Богданом и Кирбой. Молодые партизаны оживленно разговаривали, но при приближении Глотова замолчали.

– Чего замолкли? – спросил Павел Григорьевич. – Секреты какие?

– Нет секретов, – ответил Кирба. – Я сейчас искал софийского торговца, который меня обманул, но не нашел.

– Присоединяйся к нам, мы идем вдогонку за полковником Вицем, – предложил Глотов.

Кирба прищурился, зачем-то похлопал по кобуре нагана, подумал и ответил:

– Не могу, товарищ командир, у меня есть свой отряд, я с ним подружился. Чего буду бегать за этим торговцем, вы сами с ним расправитесь. А я хочу посмотреть Амур, села большие и город Николаевск.

– Ну что же, твоя воля, храбрый разведчик, – сказал Глотов.

Время подходило к полудню. На улице поднималась пурга, сильный ветер закрутил поземку, зашвырял отвердевшими зернами снега в окно. Вернулись Федор Орлов и Тихон Ложкин. Услышав о завтрашнем походе на Де-Кастри, Орлов свистнул и сказал:

– Товарищ Глотов, как встал в ряды партизан, никогда не нарушал дисциплины, не перечил командирам, но сейчас я не могу подчиниться этому приказу. Отпусти, ради бога, из отряда, я хочу драться здесь, на Амуре.

– Ладно, поговорю в штабе, действительно, может, придется оставить часть людей.

Пиапон осуждающе смотрел на повеселевшего Федора Орлова, он привык к нему, любил слушать его рассказы о боях с белогвардейцами, рассуждения о житье-бытье, и было ему жалко расставаться с ним. Война есть война, на войне все держится очень зыбко, даже дружба. Хочет Орлов сражаться на Амуре, хочет освобождать Николаевск, и он уже позабыл о товарищах, с которыми прошел четверть Амура, спал рядом, ел из одного котла, пил из одного чайника. Он уйдет в другой отряд, подружится с другими партизанами и не вспомнит о лыжниках, о Пиапоне. А Пиапон привязчивый человек, если человек однажды понравился ему, он будет ему нравиться всю жизнь. А Орлов так легко покидает отряд, друзей только потому, что хочется ему Николаевск освобождать.

Вслух Пиапон не успел высказать своей обиды Орлову, в это время вернулись Дяпа с Калпе, а с ними вместе пришел доктор Харапай.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Мысль об организации своего партизанского лыжного отряда возникла в голове Кирбы Перменка мгновенно. Послушал он рассказ Богдана о переходе лыжного отряда Глотова, о дружбе Пиапона и Орлова, о симпатиях Богдана к своему бывшему учителю, а теперь командиру Павлу Глотову, и вдруг заявил:

– Богдан, а что если мы свой лыжный отряд организуем? Вот здорово! Хорошая мысль посетила мою голову. Давай соберем свой нанайский отряд.

– Почему только нанайский? А если русские придут, ты что, не возьмешь их?

– Можно взять, – неуверенно ответил Кирба.

– А если ульч, ороч, нивх, негидалец придет, тоже не примешь?

– Их надо принять, обязательно надо принять!

– Пойдем к Якову, поговорим с ним.

Кирба с Богданом побывали в штабе, поговорили с Тряпицыным. Командующий похвалил юношей, спросил, наберут ли они нанай, орочей, ульчей, негидальцев, нивхов на лыжный отряд. Кирба заверил его, что соберут даже на два отряда, при этом он упомянул нанай отряда Глотова, но командующий возразил, ответил, что отряд Глотова получил уже задание и завтра утром выходит вдогонку за полковником Вицем.

– Зачем создавать чисто гольдский отряд? – сказал Даниил Мизин. – Надо создавать смешанные отряды, надо укреплять дружбу амурских народов с русскими, в боях закрепится эта дружба.

Тряпицын, казалось, тоже сомневался в необходимости чисто национального лыжного отряда, но, услышав возражения Мизина, он резко ответил:

– Амурские народы сражаются за свое счастье! Не будем им ставить мелкие, никчемные преграды. Хотят они организовать свой отряд, пусть организовывают. Мы их знаем, как прекрасных лыжников, метких стрелков. Пусть будет гольдский лыжный отряд! Кирба, я тебя знаю, ты храбрый человек, назначаю я тебя командиром отряда! Собери здесь сколько найдешь земляков и уходи в Богородск, там организовывай отряд. Почему там? Рядом ульчские стойбища находятся, лыжи можешь у них достать. Ну, счастливого пути, товарищ командир!

Так было получено разрешение командующего. Кирба с Богданом вышли из штаба, обнялись и дали клятву, что будут сражаться храбро, как Тряпицын будут беспощадно бить белогвардейцев и японцев.

– Ты будешь комиссаром! – тут же заявил Кирба.

Это был первый приказ первого нанай-командира.

– Ты сперва собери отряд, – засмеялся Богдан, и друзья расстались, договорившись о встрече вечером. Богдан побежал на край села, где расположился в нескольких избах лыжный отряд Глотова. Но чем ближе он подходил к покосившимся крестьянским избам, тем тяжелее становилось ему передвигать ноги, радость, только что переполнявшая его, испарилась, как капля соды испаряется под жгучим солнцем. Богдан остановился и задумался.

«Что скажет дед Пиапон, услышав о его решении? А дядя Токто? Может, войдут в отряд Кирбы, чтобы не разлучаться? А Павел?»

Было много тревожных вопросов, решить которые Богдан не мог. Он постоял немного и твердо зашагал к избе, где остановились Пиапон с братьями и друзьями.

Открыв дверь, он встретился с доктором Харапаем и был вдвойне рад этой встрече, потому что давно мечтал о ней, о знакомстве с человеком, который спас его родителей, дал ему имя, а теперь он должен был отвести от него удар.

Разговор с Пиапоном, Токто, Калпе и Дяпа был отложен до ухода доктора Харапая, но сколько ни тяни, разговор должен был состояться. И он состоялся.

Богдану до сих пор тяжело вспоминать об этом. Чтобы отвлечься от этих воспоминаний, Богдан всячески избегал одиночества, старался быть всегда с партизанами, рядом с Кирбой, который уже вошел в роль командира отряда. Он помогал партизанам оснащать лыжи, подгонять по обуви крепления лыж. Потом, согласовав с Кирбой, стал составлять список отряда.

Первыми в список были занесены Кирба и его земляки с Дубового мыса и Сакачи-Аляна.

Всего в отряде насчитывалось около тридцати нанай, многие из которых воевали в отряде Бойко-Павлова по году, по полтора года.

Это были опытные охотники, стреляные партизаны, прошедшие с боями от Хабаровска до Богородска, им предстоял еще путь до Амурского лимана.

О лыжном нанайском отряде Кирбы узнали нанаи и ульчи соседних стойбищ и приходили записываться к Богдану. Прежде чем принять кого-либо в отряд, Кирба с Богданом беседовали с ним, расспрашивали, откуда он, как живет, большая ли семья и почему решил идти в партизаны. Последний вопрос Богдан задавал в конце беседы, он и командир отряда придавали большое значение ответам на этот вопрос, оба они понимали, хотя и интуитивно, что от ясного представления партизанами конечной цели народной войны с белогвардейцами и японцами, во многом зависит боеспособность лыжного отряда.

– Если все до одного партизана будут знать, за что мы воюем, то мы быстро уничтожим белых и японцев, – повторял Кирба.

Но многие охотники и нанай, и ульчи не имели ясного представления, почему и за что идет война между красными и белыми. Один старый охотник ответил Богдану так:

– Почему воюют? Как почему? Ты разве не знаешь? – Старик осуждающе посмотрел на комиссара лыжного отряда и, понизив голос, добавил: – Русский народ рассудок потерял, вот почему война.

Богдан улыбнулся и спросил, почему же тогда он, не потерявший рассудка охотник, идет на войну.

– Как зачем? Говорят, если партизаны отбивают у белых муку, крупу, то все забирают себе. Теперь трудно с едой, нигде ничего не достанешь, вот я и решил на войне достать муку и крупу.

Богдан с Кирбой долго отговаривали старика не идти в лыжный отряд, потому что лыжники постоянно будут находиться в походах, отдыхать им будет некогда, да собирать оставленные белыми обозы они не смогут, потому что им некогда будет с ними возиться, да и тяжело возиться. Старик не собирался отступать, он ответил, что будет в отряде до первого боя, как только партизаны отобьют у белых муку и крупу, он вернется домой. Кирба ответил, что не примет старика в отряд. Старый охотник разгневался и сказал, что сам теперь не запишется в отряд, где командиром такой сосунок, который потерял всякое уважение к седым старикам, который забыл простые таежные законы.

Повстречался Богдану и другой охотник, который тоже шел в лыжный отряд из личных интересов. Он пришел к Богдану в изодранном халате, без оружия и сказал, что согласен воевать с белыми, если его красные оденут в хорошую одежду. Это был бедный бессемейный, бездомный одинокий охотник, которому не о ком было беспокоиться, некого кормить и одевать, и потому он был беспечен, беззаботен и крайне легкомыслен.

– Ты на войну идешь, чтобы только теплее одеться?

– Да. Потом там можно каждый день сытно есть.

– На войне убивают.

– Знаю, не маленький. Хоть перед смертью хорошо оденусь, и желудок всегда будет наполнен.

– А ты знаешь, мы ведь за это воюем, – сказал Богдан. – Чтобы после победы сделать нашу жизнь такой, когда люди будут всегда одеты хорошо, сыты каждый день. Вот за что мы воюем.

– За это я согласен воевать, только когда это придет такая жизнь?

– После победы над белыми и японцами.

– Пиши меня в отряд.

– Без оружия мы не принимаем в отряд, берем только тех, кто приходит с оружием и с лыжами.

– Пиши, я достану себе оружие и лыжи.

Пришли в отряд несколько ульчей, и только один Потап Чируль был вооружен современным винчестером, у остальных – старые дробовики с перемотанными проволокой прикладами, древние кремниевые ружья, которые заряжались с дула. У этих охотников белогвардейцы отобрали ружья, и они шли за красных, чтобы отобрать свои ружья у белых. С реки Амгунь явились два негидальца Николай Семенов и Кешка Сережкин.

– Почему решили стать партизанами?

– Чтобы помочь русским братьям, – ответили негидальцы. – Когда мы в тайге были, наши друзья в отряд Тряпицына ушли, мы узнали об этом и сразу сюда. Нам надо красным помочь, они богатых уничтожать будут, а вместе с ними уничтожат и хитрых торговцев. А как они уничтожат богатых и хитрых людей, так наступит новая хорошая жизнь. Чем быстрее победят красные, тем лучше, потому и пришли помогать.

Лыжный отряд Кирбы был сформирован, снаряжен, командир торопился, ему не терпелось попасть в район действия других лыжных отрядов партизан. Кирба вызвал ульчей, знающих низовья Амура, посоветовался, как укоротить путь к Николаевску, и распорядился, чтобы все лыжники были готовы к походу; отряд выступал из Богородска.

Богдан собрал все вещи в котомку, бумаги зашил во внутренний карман халата и решил пораньше лечь спать, чтобы отдохнуть перед походом. Он поужинал и сел у окна выкурить трубку. Ночь еще не зачернила окна, на белом снегу все предметы виднелись отчетливо. Богдан заметил перед окном человека с тощей котомкой, с оружием за плечами. Человек снял лыжи. Богдан заметил, что лыжи заклеены камусом, и подумал: «Этот человек возвратился из тайги. По амурскому твердому снегу не стал бы он зря елозить камус».

Человек вошел в избу, поздоровался. Он был среднего роста в изодранной меховой шапке, в старом, весь в заплатках, сером суконном халате, на ногах – олочи из сыромятной лосиной кожи.

– Мне сказали, сюда прийти, – сказал вошедший. – Тут в партизаны принимают?

– Тут, – ответил Богдан и подошел к гостю. – Откуда ты и кто?

– Из Тумнипа, охотник я, ороч, – гость снял берданку из-за спины, прислонил к стене, котомку положил рядом.

Богдану показалось, что с этим человеком он когда-то встречался. Он видел где-то его лицо, эти горящие глаза, слышал его голос. Но где? Богдан напрягал память, но так и не смог вспомнить.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Акунка Кондо.

«Акунка!» Богдан вспомнил ороча. Акунка! Это тот самый больной ороч, который несколько дней лежал в зимнике Пиапона, это он выпрашивал у Богдана фасоль, предлагал соболя за одну фасолину.

– Я на Тумнипе узнал, что красные уничтожают богатых и жестоких торговцев. Я пришел сюда, чтобы отомстить одному человеку.

– Кто этот человек?

– Хитрый и злой торговец, он сделал нас, всех орочей, бедняками. Я пришел сюда, чтобы убить его.

– Как его имя?

– Имя его Американ!

Богдан вздрогнул от неожиданности.

Акунка уставился своими лихорадочно блестящими глазами на Богдана и спросил:

– Ты его знаешь?

– Да. Я его знаю и тебя знаю. Ты несколько дней в нашем зимнике жил, ты больной был.

Акунка не спускал глаз с Богдана.

– Это у Пиапона? – неуверенно спросил он.

– Да.

– Ты мне тогда дал горсть фасоли, ты был кашеваром. Вот встретились, а? Где Пиапон, как его здоровье? Я его никогда не забывал. Разве можно забыть такого человека!

– Дед за полковником Вицем на Де-Кастри ушел.

– Это совсем близко от нас! Вот бы мне встретиться с ним, как хорошо было бы, как радостно стало бы!

Богдан распорол карман, вытащил бумагу и записал нового партизана – Акунка Кондо с реки Тумнип. Потом он накормил Акунку, и они улеглись спать. Богдан задремал, когда вернулся Кирба. Кирба быстро разделся и лег рядом с Богданом, обнял его, зажал мускулистыми руками и прошептал:

– Ты знаешь какая она хорошая! Самая, самая красивая девушка на всем Амуре. Я женюсь на ней. Слышишь, Богдан, я женюсь! Уничтожим белых и японцев, и я женюсь. Мы уже все обговорили, я договорился с ее родителями. Когда будем возвращаться, я заберу ее с собой.

– Что-то очень уж скоро все получается у тебя, – сказал Богдан.

– Ничего не скоро! Два дня – это разве скоро? Мы как увидели друг друга, так сразу влюбились. Понял? А ты говоришь скоро. Вот скорее бы уничтожить белых и японцев – это было бы хорошо.

– К нам записался один ороч, мой знакомый. Давай спать, завтра рано выступать, – сказал Богдан и отвернулся от друга.

Ночью Богдан проснулся от скрипа дверных петель. Кто-то вошел в избу и забормотал, что охотники в такое время чай пьют, а партизаны почему-то спят. Богдан узнал Акунку. Он встал, вышел на улицу и убедился, что утренняя звезда вышла на свой дозор. Когда он вошел в избу, в избе горела лампа, в печи потрескивали поленья. Партизаны сидели, покуривая трубки.

Богдан сел рядом с Кирбой.

– Тебе надо заиметь часы, – сказал он Кирбе.

– Зачем они? Всякий зверь в тайге знает, когда вставать, когда ложиться спать, а мы люди, лучше их знаем. Солнце есть, звезды есть – зачем часы?

– Все командиры имеют часы, все они по часам команды подают.

Кирба задумался. Он тоже видел у всех командиров часы, однажды видел, как Тряпицын сверял часы с Мизиным. Верно говорит Богдан, командиру без часов вроде бы нехорошо, у кого не достает чего-то командирского.

Кирба представил, как он достает из внутреннего кармана большие часы с цепочкой, смотрит на них и говорит: «Через час выходим из Богородска». На него смотрят партизаны, и все кивают головами, все соглашаются, хотя никто не знает, сколько им ждать этого часа, какой путь проходит звезда за этот час.

Выкурив трубки, партизаны попили чай, собрались по-охотничьи скоро и вышли в поход. Впереди отряда шел Потап Чируль.

Утренний жесткий мороз щипал щеки, нос, поднявшийся верховик гнался за лыжниками, подталкивал в спину. Было совсем еще темно, но привычные к ней охотники видели окружающие торосы, чернеющие вдали тальниковые острова. А Потап Черуль в этих местах мог вести отряд с завязанными глазами.

Верховой ветер усиливался, партизаны с тревогой поглядывали на небо, все поняли, что надвигается пурга. Жестокая зима выдалась нынче, редкие дни выглядывало маленькое желтое солнце, больше оно скрывалось за черными снежными тучами. Шел беспрерывный снег, потом поднимался ветер, крутил пушистый снег, мел в овраги, в прибрежные кручи и засыпал их. Острова на Амуре исчезли под снегом, кустарники погребены под сугробами, из-под снега торчат верхушки тальников.