Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 40 страниц)

Лыжный отряд Кирбы, сокращая путь, шел к Николаевску. Когда закрутила пурга на Амуре, отряд ушел в тайгу, под вековые кедрачи, и продолжал путь. Родная тайга укрыла их от пурги. Ночевали они под густыми кедрами, постелью им был мягкий снег, одеялом черная ночь. Так они не одну ночь ночевали в тайге, когда гнались за ловким и хитрым соболем.

На второй день разведчики, шедшие впереди отряда, заметили в тайге костры. Сообщили командиру. Кирба с Потапом Черулем подкрались поближе к кострам и наблюдали за людьми, гревшимися у огня. По всем признакам, это были партизаны, один из лыжных отрядов.

– Я выйду к ним, наши пусть на всякий случай под прицел возьмут их, – сказал Кирба.

– Ты командир, тебе нельзя рисковать, – сказал Черуль. – Лучше я пойду.

– Яков Тряпицын всегда один выходит к белым, – ответил Кирба и, поднявшись на ноги, скатился к кострам.

– Стой! Кто ты? – окликнули его караульные.

– А вы кто? – выкрикнул Кирба.

К нему приблизились два бородача с берданками наперевес. Поднялись другие, схватились за ружья.

– Мы партизаны, – ответил один из бородачей.

– Мы тоже партизаны, – сказал Кирба. – Кто ваш командир?

Партизаны повели Кирбу к костру. Навстречу им встал среднего роста русский, с рыжеватой бородкой, с маузером на боку.

– Кто такой? – спросил он сиплым, простуженным голосом.

– Командир лыжного отряда гольдов!

– Документы есть?

– Вот документы, – Кирба поднял в левой руке берданку и похлопал правой по кобуре.

Командир партизан усмехнулся.

– У всех есть такие документы. Бумагу тебе дали в штабе?

– Зачем мне бумаги? Мне Тряпицын сказал, ты командир. Этого тебе мало? Сам Тряпицын сказал слово. Мало?

Или имя Тряпицына подействовало на партизанского командира, или он поверил Кирбе, но он улыбнулся и сказал:

– Где твой отряд? Почему никого нет с тобой?

– А ты почему не показываешь бумаги? – спросил Кирба. – У тебя есть бумага, что ты командир?

Рыжебородый расстегнул полушубок, вытащил бумагу и протянул Кирбе. Кирба не умел читать, но не растерялся, позвал Богдана.

– Это комиссар, – представил Кирба Богдана.

Богдан поздоровался с рыжебородым, прочел с трудом бумагу, удостоверяющую личность командира отряда русских лыжников.

– Все верно, – сказал он, возвращая бумагу. – У нас нет такой бумаги, потому что мы из Богородска вышли, а штаб находятся в Мариинске.

Без разрешения командира Чируль вышел из-за укрытия и подошел к разговаривающим.

– Ты чево, Колька? Почему гольдам, ульчам не стал верить? – набросился он на рыжебородого.

Тот тоже узнал Черуля и засмеялся.

– Это ты, Черуль! Мать честная, ты тоже в партизаны пошел?

– А я чо, рыжий?

Кирба позвал своих лыжников, и те ловко скатились вниз, остановились возле костров, под одобрительный гул партизан.

Партизаны повесили котелки, чайники над кострами и вскоре пили обжигающий, ароматный чай, угощали друг друга тем, что нашлось в котомках, в заплечных мешках. Русские лыжники рассказывали, как они сделали засаду под Денисовкой и уничтожили отряд белых, спешивших в Мариинск на помощь полковнику Вице, нанай вспоминали, как они освободили Мариинск. Много нашлось соседей, многие нанай и русские жили совсем рядом, их разделяли какие-нибудь пятьдесять-шестьдесят верст, охотились они в одной тайге, возле такой-то реки. Нашлись и общие знакомые, знаменитые охотники.

Обо всем говорили русские и нанайские партизаны, бывалые таежники. Привыкли они вести неторопливые разговоры у костра в тайге, за кружкой обжигающего чая. И командиры тут же делились своими планами, у них не было никаких секретов, потому что они выполняли один общий приказ командующего – бить врага везде и всюду, где только он встретится.

Выкурив трубки после чая, партизаны расстались. Кирба повел отряд на правобережье Амура к лиману, где хозяйничали белогвардейские и японские отряды. Командир спешил – ему необходимо быстрее победить белых и японцев, его в Богородске ждала невеста. Спешил и Акунка Кондо – ему не терпелось увидеть Американа-тайменя, выброшенным на песок, спешили и ульчи с кремниевыми ружьями, чтобы заменить свое старье новыми боевыми винтовками, спешил и Богдан с остальными лыжниками, им хотелось скорее возвратиться домой и приняться за привычное дело – за рыбную ловлю и охоту. А еще они хотели, чтобы скорее наступила новая жизнь. Любопытно всем было взглянуть на эту новую жизнь.

Отряд вышел к деревне Касьяновке. Разведчики доложили, что в деревне все спокойно, нет ни белых, ни японцев. Партизаны вошли в деревню, расположились в избах, выставили караульных, впервые за несколько дней сняли с себя верхние суконные и меховые халаты, остались в одних нижних халатах и наслаждались теплом. Хозяин избы, где остановились Богдан с Кирбой, даже предложил баню, но партизаны отказались, они никогда еще не мылись в русской бане.

– Нет, мы зимой не моемся, – ответил Кирба.

– Ваша воля, мое дело – предложить, – обиделся гостеприимный хозяин.

Хозяйка готовила на печи что-то вкусное, аппетитный запах щекотал ноздри. Но попробовать это угощение партизаны не успели. Часовой привел к Кирбе нивха, который назвался Кайнытом, сообщил, что к селу скоро придет японский отряд, что партизанам надо скрыться в тайге.

– Зачем скрываться? Мы воевать пришли, – сказал Кирба. – Много японцев?

– Много. Четыре лошади, четыре сани, за санями японцы прыгают.

– Как прыгают? Почему прыгают?

– Не знаю. Может, радуются, может, выпили, кто их знает?

– Оне мерзнут, оне нашего мороза не терпят, – сказал хозяин.

Кирба распорядился приготовиться к бою. Партизаны тут же оделись, встали на лыжи и побежали навстречу японскому отряду. Сразу за селом Кирба устроил засаду. Место он выбрал удачное, дорога здесь пролегала по ровному, обметанному ветрами льду. Партизаны засели за деревьями, за пнями, окопались в снегу.

– Черуль, ты обойдешь японцев сзади, пропустишь их в наш загон, обратно ни одного не выпускай, – приказал командир Потапу Черулю.

– Я что, не охотник! – возмутился Черуль. – Будто зверей не подкарауливал. Чего ты учишь меня?

Чируль с отрядом скрылся за деревьями.

– Добрый человек, только ворчливый, – сказал Кирба Богдану.

– Почему ты меня не послал в обход? – спросил Богдан.

– Ты комиссар, зачем тебе ходить в обход?

– А что делает комиссар в отряде?

– Ты сам должен знать, ты комиссар.

– Я не знаю.

– А я откуда должен знать? Я никогда не был комиссаром, да и слово такое услышал только у партизан. Надо было тебе у русских узнать, что тебе делать. Я думаю, ты должен быть рядом со мной, советовать мне, читать и писать бумаги.

Богдан согласился с другом, конечно, он должен быть рядом с Кирбой, охранять его, выполнять его распоряжения. Особенно в бою он необходим командиру.

На дороге показались лошади с розвальнями, за ними шли японские солдаты, уткнув лица в собачьи воротники. Кайныт не приврал – на самом деле многие солдаты прыгали, размахивали руками, хлопали себя в бока. Богдан сосчитал тридцать два солдата. Лошади медленно приближались к засаде. В розвальнях лежали мешки, ящики.

– Надо отсечь солдат от саней, – проговорил Кирба. – Видишь, только на первых санях сидит один солдат, на других нет никого. Я буду стрелять в этого сидящего, а за мной пусть все стреляют в солдат. Чтобы ни один солдат не сел в сани.

Богдан передал приказ командира по цепи, лег поудобнее и приготовился стрелять. Лошади подходили все ближе и ближе, поравнялись с Богданом, прошли чуть вперед. Богдан сжался в комок, он не ощущал мороза, ветра и лицо – он ждал сигнального выстрела Кирбы. Выстрел прозвучал так неожиданно и громко, что он вздрогнул и нажал на спусковой крючок. Лошади испуганно заржали и шарахнулись в разные стороны. С первых саней шаром скатился солдат под ноги второй лошади, лошадь взвилась вверх, сломала оглобли, сани перевернулись и стали поперек дороги. Богдан прицелился в первого бегущего, выстрелил, и солдат серым клубком покатился с дороги. Когда лошади ускакали, солдаты пришли в себя, легли на твердый, обласканный ветрами лед и открыли беспорядочную стрельбу.

«Куда вы денетесь?» – подумал Богдан, стреляя в отползавшего от дороги солдата. Японец дернулся и неподвижно застыл. Солдаты поползли назад, надеясь схорониться за сугробами. Совсем немного им отползти, всего шагов пятьдесят-шестьдесят. Но никто до спасательных сугробов не дополз, один за другим они вытянулись на полпути…

В этот день партизаны собрали богатый трофеи, больше половины лыжников заменили старенькие берданки на новые японские «арисаки», тощие котомки и заплечные мешки набили продовольствием, консервами, сотнями патронов к «арисаки». У убитого офицера партизаны обнаружили часы, бинокль, револьвер и все передали своему командиру. Кирба спрятал часы в кардан, повесил на груди бинокль. Партизаны удовлетворенно закивали головами.

– Теперь ты, Кирба, настоящий командир, – сказали они. – Как Тряпицын или Мизин.

Кирба, довольный, улыбался, он и не старался скрывать своей радости. Он повертел в руке револьвер японского офицера, выстрелил раз и отдал Богдану.

– Ты комиссар, должен носить такое оружие, – сказал он.

Богдан принял оружие, пересчитал патроны. Потом он пересчитал партизан – все были налицо, ни один лыжник не получил даже царапины.

Вдруг Богдан заметил того охотника, который явился к нему в Богородск и потребовал теплой одежды. Охотник принарядился в теплую, обшитую изнутри мехом, японскую шубу. Другие охотники осуждающе смотрели на него и сторонились.

– С мертвого снял, разве так нанай делает? – говорили они.

– Что мне делать, если мне холодно? – огрызался охотник.

– Пересилить холод надо, терпеть надо. С мертвого грех снимать одежду, ему самому одежда понадобится в буни, он там будет замерзать.

– Сами у них отобрали винтовки, это ничего?

– Это ничего, у них надо винтовки отбирать, тогда они в буни не будут воевать. Понимать надо что к чему.

Богдану было жалко охотника, он видел, как корчился тот возле костра, когда отряд ночевал в тайге, под открытым небом. Богдан предложил желающим надеть японские шубы, но никто не захотел притронуться к мертвым солдатам и к их шубам. Но к счастью комиссара, в розвальнях, в одном из мешков нашли несколько новых шуб, и Богдан роздал их особо нуждающимся.

Когда отряд Кирбы вернулся с победой в Касьяновку, крестьяне встретили их более восторженно, чем в первый раз. Кирба отдал крестьянам лошадей, сани, продовольствие. Оружие и боеприпасы лыжники припрятали в надежном мосте.

Командир щедро одарил нивха Кайныта, и тот заявил, что тоже становится партизаном, хочет отомстить японцам, но за что он собирался мстить, партизаны так и не узнали. Кайныт прекрасно знал низовья Амура, лиман и заменил Потапа Чируля, который хуже его был знаком с этими местами.

– Надо в Квакинскую бухту идти, – сказал Кайныт, – там, наши рыбаки говорят, есть белые и японцы.

– Веди туда, – приказал Кирба.

Первая победа, доставшаяся без особых хлопот, без потерь, окрылила лыжников, война с японцами, которые пляшут и прыгают от мороза, казалась им не опасным делом, потому что, как они знали по себе, окоченевший от холода стрелок никогда не попадет в цель.

На Квакинской бухте лыжники повстречали другой японский отряд, он же вовремя заметил партизан и занял удобную позицию. Партизаны вскоре убедились, что пляшущие от мороза японцы не такие уж плохие стрелки. У некоторых партизан пули японцев продырявили новые шубы, двоих ранили.

Кирба с Богданом не хотели рисковать. Командир приказал не продвигаться дальше, всем оставаться на местах и стрелять только тогда, когда японцы зашевелятся. Но японскому отряду некуда было отступать: за ними широко и раздольно белели снега.

– Так они скоро в лед превратятся, – сказал Богдан.

– Пусть превращаются в лед, – ответил Кирба. – А мне тоже холодно, как бы не обморозиться.

С японской стороны поднялся солдат, но тут же прозвучал со стороны партизан выстрел, и солдат исчез за сугробом. Потом показался другой и тоже упал после выстрела.

– Зашевелились, – сказал Кирба. – Не хотят в лед превратиться.

Прошло еще немного времени, и со стороны японцев щелкнул выстрел. Кто-то поднял винтовку, на дуле которой висел белый платок.

– Что это такое? – спросил Кирба.

– Не знаю, – ответил Богдан.

– Обожди, они что-то кричат, – сказал Кирба. – Эй, партизаны! Не стреляйте, послушайте, что они кричат!

Лыжники примолкли. Со стороны японцев продолжали кричать.

Кирба приказал больше не стрелять. Приказ командира передали по цепи.

– Это, видно, какай-то знак, русские бы сразу поняли, что хотят японцы, – бормотал Богдан.

– Давай мы тоже поднимем белую материю, – предложил Кирба. – Посмотрим, что из этого получится.

У Богдана не было ни клочка белого материала, у Кирбы тоже не оказалось. Спросили соседей – они тоже не нашли. Тогда Кирба привязал какую-то черную тряпицу к винтовке, поднял ее и помахал. Японцы не отвечали, но и не отпускали свой белый флаг. Кирба выстрелил вверх. Японцы не ответили.

– Они все померзли, – сказал он. – Я пойду посмотрю, что с ними.

– Тебе нельзя идти, – возразил Богдан. – Я пойду.

– Нет, Яков Тряпицын всегда сам ходит, так положено, командир сам должен идти на переговоры.

Кирба поднялся из-за ледяного укрытия и, проваливаясь в сугробах, зашагал к японцам. Он шел неторопливо, гордо подняв голову. Богдан с тревогой следил за другом, сжимая в руке винтовку. Японцы не показывались. Кирба почти вплотную подошел к ним и вдруг упал. Богдан не слышал выстрела, но ему показалось, что японцы убили командира. Но Кирба тут же вскочил на ноги. Богдан облегченно вздохнул.

Кирба остановился. Из-за сугроба поднялся человек. Богдан до боли в глазах напрягал зрение, но не мог разглядеть, с кем разговаривал Кирба. Вслед за первым человеком поднялись другие и медленно побрели в сторону партизан.

Когда они подошли, Богдан увидел среди японских солдат русского офицера. Солдаты и русский офицер еле передвигали ноги. Партизаны обыскали их, отобрали оружие, ножи. У офицера нашли какие-то бумаги и передали Богдану.

Лыжники повели их в тайгу, разожгли костер. Возле огня солдаты ожили, заговорили. Партизаны вскипятили чай, предложили солдатам и русскому офицеру.

– Куда шли? – спросил офицера Кирба.

– В Николаевск, – ответил белогвардеец.

– Есть еще здесь ваши отряды?

– Нет, все уходят в Николаевск и в крепость Чныррах.

Богдан развернул переданные ему офицерские бумаги и прочел: «Приказ. Секретно».

– Это секретные документы, – сказал офицер, увидев в руках Богдана штабные документы. – Я не стал их уничтожать, хотя и мог. Вас похвалят ваши командиры, когда вы передадите.

– Наши командиры сами знают, – резко оборвал его Кирба. – Японцы откуда шли?

– У них спрашивайте.

– Кто понимает по-русски?

Один из японцев поднялся и низко поклонился.

– Я понимай, я переводчика.

– Где еще есть японцы?

– Японсака нету. Японсака в Николаевска ушел. Наша тозе ходил туда, но ваша эта досика на ногах…

– Что такое?

– Досика, досика, – японец показал на лыжи. – Оченно худо. Быстро ходи. Снега монога, досика быстро ходи.

Охотникам, не понимавшим по-русски, перевели про «досика», и они рассмеялись. Переводчик совсем согрелся, смех партизан подбодрил его, и он рассказал, что все японские отряды из сел убегают в крепость Чныррах, в форты рядом и в Николаевск.

Богдан с трудом прочитал одну страницу приказа и сказал Кирбе, что документы надо немедленно передать в штаб. Кирба разрешил ему самому доставить документы командующему, и Богдан, торопливо выпив чай, покинул отряд.

На следующий день он пришел в Касьяновку, переполненную партизанами, и встретился с Федором Орловым.

– Богдан, свет ненаглядный, откуда ты? – сказал Орлов, обнимая Богдана.

– С Квакинской бухты, японцев бьем, – похвастался Богдан.

– Обожди, это не ваш отряд тут, под Касьяновской, разгромил японский отряд?

– Мы, – улыбнулся Богдан.

– То-то, смотрю я, у тебя японский револьвер на боку. А я, брат, к ним на переговоры отправляюсь. Парламентер я. Слышал такое слово?

– Нет, не слышал. Ты разве командир, чтобы переговоры вести?

– Переговоры от имени штаба фронта может вести каждый боец по поручению командующего. Ясно?

– Не совсем ясно. Почему тогда Тряпицын сам ходил на переговоры?

– Тряпицын? Вот этого, брат, не знаю, меня тогда не было с ним рядом. Ты спроси у него.

– Где он находится?

– Вон там, четвертый дом отсюда, – усмехнулся Орлов и удивился, когда Богдан, не прощаясь, побежал к штабу.

Богдан вошел в штаб, но к командующему его не пустили.

«Раньше все заходили кому нужно было, теперь даже нужные ему документы не передашь», – с обидой подумал Богдан.

На его счастье, от командующего вышел Даниил Мизин.

– Здравствуйте, товарищ Мизин!

– А, Богдан – беженец! – улыбнулся Мизин.

Богдан, быстро вытащив из кармана документы, протянул их Мизину.

– Это мы отобрали у белого офицера и сразу сюда…

Мизин, все еще улыбаясь, развернул бумагу, глаза его выхватили напечатанные крупными буквами «Приказ» и гриф «секретно». Он пробежал мельком по документу и устремился к двери, за которой находился Тряпицын.

Богдан выскочил из штаба, побежал к Орлову и застал его в кошевке: Орлов прощался с друзьями и смеялся.

– Привет, ребятки, передам от вас япошкам!

– Ты посерьезней там говори! – наказывали партизаны.

– Ну, товарищ Сорокин, поехали! – крикнул Орлов и, увидев Богдана, помахал ему рукой. – И от тебя передам привет японцам, только не скажу, что ты их здорово бьешь.

Кошевка тронулась с места, лошадь лениво поскакала по протоптанной тысячами ног дорого. Партизанский парламентер Федор Орлов отправился с письмом штаба Николаевского фронта в город Николаевск. Богдан смотрел вслед кошевке и не знал, что он последний раз видит Федора Орлова.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Лыжный отряд Глотова вышел из Мариинска по-охотничьи затемно. На озере крутила поземка, жестокий мороз с ветром щипал щеки охотников. Многие привычные к ветрам охотники были обцелованы морозом, коричневые пятна клеймом красовались на их щеках, на кончиках носов.

Следы нарт полковника Вица замела поземка, оставила тут и там на затвердевшем желто-коричневом снегу отпечатки собачьих лап и след полозьев нарт. Охотники наклонились над следами, но никто не мог точно подсчитать, сколько нарт в отряде полковника. Только Пиапон был совершенно безучастен ко всему, что творилось вокруг: он думал о Богдане.

Тяжелое и грустное было расставание. Еще когда вечно занятый доктор Харапай после продолжительного разговора – воспоминаний заспешил к своим больным, обмороженным и раненым, Пиапон сказал Богдану:

– Ты не должен покидать нас. Когда охотники идут на медведя, они идут своим родом, когда род идет войной на другой род, никто не покидает своих. Ты не должен покинуть нас, мы идем на охоту на большого и страшного медведя.

К Пиапону тут же подсели Токто, Калпе, Дяпа.

Богдан потупил взгляд и тихо проговорил:

– Мы не на одного медведя идем, их много. Отряд, за которым вы пойдете, еще не самый большой медведь.

– Какой бы он ни был, но ты не должен нас покидать.

– Я хочу повоевать…

– А мы с белыми потягаться на лыжах идем?! – рассердился Калпе.

– Нет, но…

– В снежки с полковником будем играть, – сказал Дяпа.

– Ты один будешь, тебя могут убить, – высказал Токто затаенную тревогу за жизнь Богдана.

– Я не один, в Николаевск много нанай идут.

– Но ты будешь без нас, – сказал Пиапон.

– Оставайся, – сказал с грустью Токто. – Я тебя, как сына, люблю…

Богдан сидел с опущенной головой. Пиапон видел его торпоан,[75]75
  Торпоан – белое пятно на макушке, откуда во все стороны расходятся волосы.


[Закрыть] он находился не как у всех на макушке, а правее и ниже к затылку. Пиапон в детстве много раз ворошил волосы отца и всегда удивлялся такому необычному расположению торпоана и, только став взрослым, узнал, что люди с таким торпоаном всегда бывают волевые и упрямые, правда, никто не мог сказать, чего при этом больше – упрямства или воли.

– Ты же знаешь, ты сейчас у всех у нас сердце ногтями царапаешь, – воскликнул Калпе. – А больше всех у деда.

– Вы можете с нами в Николаевск идти, – наконец выдавил из себя Богдан.

– Ты взрослый человек, все понимаешь, – сказал Токто. – Когда одна собака в упряжке потянет в другую сторону, разве она может перетянуть всех остальных?

«Нет, нам его не отговорить», – подумал Пиапон и отошел в сторону, где Глотов беседовал с другими партизанами.

– Павел, ты отговори Богдана, может, он послушается тебя, – попросил он.

Павел Григорьевич подумал и ответил:

– Ты знаешь, он встретился с другом своим Кирбой, а Кирба совершил геройские поступки. Теперь ты понимаешь? Наш авторитет пошатнулся. Мы идем за небольшим отрядом полковника, а они идут на армию, где генералы, где японцы. Им куда интереснее, кроме всего этого, посмотреть на большие села, на город Николаевск. А еще ко всему этому у них боевая дружба и молодость.

Ночь переспали рядом, как спали всю дорогу. Пиапон чувствовал себя глубоко обиженным. Утром Калпе с Дяпой, не попрощавшись с Богданом, вышли надевать лыжи. Пиапон долго завязывал мешок, а Токто, как никогда раньше, раскуривал трубку. Опять молчали. Первым не выдержал Пиапон. Он подошел к племяннику, обнял и поцеловал в обе щеки. Говорить он не мог, чувствовал, если скажет слово, то голос выдаст его. Богдан всхлипнул и прошептал:

«Дедушка, ты же знаешь, я не могу по-другому. Мы встретимся, обязательно встретимся». Пиапон прижал его еще крепче к груди и вышел. Вслед за ним вышел Токто, что-то бормоча, Пиапон разобрал только одно слово: «Неблагодарный».

Пиапона грызла обида, она глубоко где-то внутри его тела мышью засела в уютном гнезде. Он обижался на племянника и в то же время оправдывал его.

– Ты о Богдане думаешь? – спросил Токто, пристраиваясь рядом.

– О нем. Всю душу вывернул, все болит.

– Упрямый, с малых лет упрямый.

– Самостоятельный.

– В большого деда пошел, он тоже редко кого слушался, все делал по-своему.

– Пота с Идари мне наказывали беречь сына, а как теперь беречь?

– Я тоже об этом думаю, я ведь тоже не меньше забочусь.

Ветер усиливался, задымила поземка, постепенно закрывая дальний край озера Кизи. Проводник-ульч уверенно вел отряд к поселку Кизи. Пиапон немного отвлекся от мыслей о Богдане. Отвлекали его собаки, тащившие тяжелые нарты с партизанским грузом. Они устали, высунули красные языки и дышали с хрипом. Отряд замедлил движение, люди пришли на помощь собакам.

– А большое озеро, это Кизи, – говорил Токто, – как наше, Болонское. Не бывал я в здешней тайге.

Собаки совсем обессилели, хватали на ходу снег. Сделали небольшой привал. Лыжники сели на нарты, закурили. Рядом с Пиапоном сели Тихон Ложкин и Фома Коровин.

– Зима ноне шибко сердитая, – сказал Фома.

– Отродясь не помню такую, – сказал Тихон, – Ты, Пиапон, помнишь токую метельную зиму?

– Помню. Были такие, – ответил Пиапон.

– Энтот полковник не мог на лошадях-то, – сказал Фома.

– Да уж куда там, в тайге видел же какой снег, – сказал Тихон. – Самые отъявленные головорезы бежали. Знают, собаки, пощады не будет. Встренуть бы тех гадов, которые наше село Синду спалили.

– Смотри, Пиапон, кто-то едет, – сказал Токто, показывая рукой на берег озера, куда шел лыжный отряд.

Партизаны примолкли, все смотрели на приближавшиеся две упряжки. Павел Глотов наблюдал за ними в бинокль, когда упряжки подошли на расстояние выстрела, он послал им навстречу двух партизан: одного русского, другого ульча. Партизаны взяли винтовки на изготовку и медленно пошли вперед. Упряжки остановились. Партизаны подошли к ним. Переговорили. Сели на нарты. Когда они подъехали, все увидели четырех испуганных ульчей. Увидев среди партизан своих, ульчи успокоились, заговорили.

– Нас попросили, обещали хорошо заплатить, – заявили они. – Среди них был богатый торговец, очень богатый торговец из Софийска. Он обещал заплатить.

Один из них развернул мешочек и высыпал на ладонь серебряные полтинники, китайские юани, давно вышедшие из денежного обращения.

«И перед смертью даже обманывают», – подумал Глотов.

– Сколько всего белогвардейцев? – спросил он.

– Много. Может, пятьдесят, может, шестьдесят.

– Оружия у них много?

– Винтовка, наганы, бомбы есть.

– А пулемет есть?

– Какой пулемет? Снег большой, какой пулемет? Пулемет тяжелый, за один пулемет два офицера могут сесть. Зачем пулемет, когда два офицера негде садиться?

– Мы вас отпускаем, – сказал Глотов. – Хотя вы очень плохо поступили, что помогли бежать полковнику и его отряду. Вы должны искупить свою вину перед красными партизанами. Из Мариинска нам будут посылать продукты, вы должны нам привозить их? Поняли?

– Поняли. Поняли, – закивали головами ульчи.

Ульчи распрощались и выехали в Мариинск. Отряд лыжников пошел на Кизи. Пурга усиливалась, и отряд совсем замедлил движение. Партизаны держались возле нарт, помогали собакам. Стало совсем темно, когда отряд добрался до другого берега озера и укрылся в тайге.

Глотов послал вперед шестерых разведчиков. Когда отряд подходил к Кизи, возвратился вестовой разведчиков Фома Коровин.

– Белых нет тама, охвицера арестовали, – сообщил он. – В кармане, сукин сын, наган держал. А жинка ейная тоже сука, в волосах запрятала маленькую пистоль, а в пистоле-то пять патронов.

Фома привел Глотова в дом, где арестовали офицера с женой. Павел Григорьевич допросил офицера, тот подтвердил рассказ ульчей.

Партизаны в эту ночь не ложились спать, выставили посты и ждали возвращения полковника Вица.

Утром на рассвете Пиапон с Тихоном вышли на свой пост. Пурга чуть затихла, но ветер гулял в высоких кронах деревьев, деревья трещали, стонали.

Пиапон вспомнил пленного офицера, дрожащего, с бегающими глазами. Он вечером присутствовал при его допросе, разглядывал его со всех сторон, но это был незнакомый человек – своего мучителя Пиапон сразу, с одного взгляда, узнал бы.

«Почему он отстал от своих, – гадал Пиапон. – Неужели из-за жены? Может, он думает, что его пощадят».

Пиапон вспомнил, как партизаны разглядывали офицера, каждый искал своего палача.

Тихон тоже думал про пленного.

– Сегодня его расстреляют, – сказал он.

Пиапон вспомнил, как расстреляли телеграфиста в Малмыже, и подумал, что офицеру не хватит такого мужества, с каким телеграфист встретил смерть. Офицер вечером на коленях ползал перед Глотовым, умолял оставить его в живых.

Пиапон с отвращением смотрел на него, плюнул и вышел.

Отряд полковника Вица не возвратился в Кизи. Утром Глотов приказал офицеру переговорить по телефону с Де-Кастри. Офицер долго и нервно крутил ручку телефона. Из Де-Кастри наконец ответили. Офицер назвался.

– Большевики пришли в Кизи? – спросили из Де-Кастри.

– Н-нет, н-не пришли, – пробормотал офицер.

– Вы лжете, по голосу слышим.

В Де-Кастри повесили трубку. Офицер непонимающе глядел на телефонную трубку и моргал глазами.

– Повесьте трубку, – приказал Глотов. – Товарищи, выступаем в Де-Кастри?

– А что делать с ним? – спросил кто-то.

Глотов задумался. Ему не хотелось чинить самосуд. Он вспомнил о невыполненном приказе командующего Бойко-Павлова в Малмыже, вспомнил смерть комиссара Шерого, сожженные села, трупы расстрелянных и повешенных людей. Он знал и настроение партизан, знал, что многие из них пришли в отряд из чувства мести за растерзанных товарищей, изнасилованных жен и дочерей, сожженные стойбища и села. Трудную задачу решал командир.

– Чего ты думаешь, командир? Ежели ты попался бы ему в лапы, он разве стал раздумывать? В расход – и все, – сказал Тихон.

– Товарищи! Мы не имеем права расстреливать без суда, – сказал Глотов.

– Они без суда расстреливали, вешали!

– Так что же, по-вашему, нам, красным партизанам, уподобиться им?

– Командир! Ты почему жалеешь этого офицерика? Почему?

– Я не жалею! Вы понимаете различие, что такое жалость и что такое справедливость? Мы воюем за справедливость!

– Ты слишком грамотный, командир! Если не разрешишь расстрелять, мы другого командира выберем.

Это кричали синдинцы, односельчане Тихона Ложкина, самые храбрые, самые злые партизаны. Павел Глотов и на этот раз должен был признаться, что не может он влиять на партизан, что нет у него командирского авторитета, каким пользовался Даниил Мизин.

Синдинцы расстреляли офицера, и отряд двинулся вперед.

Дорога от Кизи на Де-Кастри шла через густую северную тайгу. Пиапон с Токто и группой разведчиков далеко опередили отряд. След отряда полковника Вица припорошило свежим снегом. Разведчики шли по целине по обеим сторонам тропы. Тайга была по-зимнему прекрасна, и Пиапон с Токто, как только вошли в нее, так и позабыли об опасности, об отряде полковника Вица. Они разглядывали следы зверей, птиц, делились вполголоса своими мыслями.

Встретились свежие следы северных оленей, они совсем недавно пересекли тропу. Токто было не узнать, у него разгорелись глаза, раздулись ноздри, он прыгал на месте и хлопал себя по бедрам.

– Ни одного оленя не убил, никогда не догонял их, – говорил он. – По такому снегу их быстро можно догнать. А может, погнаться, а? Ведь свежее мясо нужно нам, никто не откажется от свежего мяса.

Только теперь Пиапон опомнился.

– Нас вперед направили, чтобы других от опасности уберечь. Нельзя, Токто, нельзя подводить товарищей. А что будет, если белые где устроили засаду и наших перебьют? Что будет?

Токто снял шапку, почесал голову и, не говоря ни слова, зашагал дальше. Тайга, родная тайга со всех сторон обступила своих сыновей, укрыла от врага, спасла бы их от пуль, если бы пришлось им вступиться в перестрелку. Неуютно чувствовали себя охотники на широкой озерной глади, но тут они преобразились, дышали и не могли надышаться таежной хвоей. Здесь им знакомы все деревья, никогда, может, здесь не ступала раньше их нога, но тайга все-таки была родной и близкой…

Впереди возвышалась сопка. Пиапон с Токто взобрались на сопку, и перед ними открылась широкая бухта, с множеством островов.

– Где-то тут мы настигнем их, – сказал Токто.

– Опять голое место, – сказал Пиапон. – Лучше воевать в тайге.

– Это верно. Может, они в этом селе? Вон, смотри правее.

Пиапон с Токто скатились с сопки, нашли оставленных разведчиков, посовещались, как быть дальше. Разведчики решили подойти к поселку Де-Кастри. Когда первые разведчики подошли к поселку, ветер усилился, видимость стала плохая. Хорошо проглядывались только три больших дома: старая, заброшенная казарма, почтовая контора и какое-то служебное здание. Двое партизан пошли к крайнему домику и узнали, что белогвардейский отряд еще утром ушел на маяк. Один из разведчиков побежал с этим известием навстречу отряду.

Весь отряд поместился в двух домах. Партизаны выставили караульных и расположились отдыхать.

За окнами выла и стонала пурга, поднялся такой ветер, что на ногах не устоишь. С полночи пришлось караульным спрятаться в домах.