Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Строптивая Гэйе только в первые годы замужества не признавала первую жену мужа Майду: она была молода, красива, ее любил Полокто, и этого было достаточно, чтобы она измывалась над Майдой. Самые тяжелые, самые неприятные работы в доме выполняла молчаливая Майда, она почти превратилась в служанку Гэйе. Если Майда делала какое-нибудь замечание, то она жаловалась Полокто, и тот, не задумываясь, начинал избивать старшую жену.
Потом произошло немаловажное событие в жизни Майды: в Нярги приехал один из ее братьев и сурово поговорил с Полокто, пообещав забрать сестру вместе с племянниками. Угроза эта подействовала, Полокто несколько присмирел, в порыве злости он поднимал руку только на Гэйе. Не лишенная ума Гэйе поняла, что она потеряла свое обаяние, что Полокто больше не любит ее, и в этом доме она может получить поддержку только от Майды. Теперь она сама искала расположения Майды, звала ее старшей сестрой.
– Эгэ, тебе хорошо, у тебя есть братья, они заступаются за тебя, – сказала она однажды и заплакала. – И дети у тебя большие, заступники.
Мягкосердечная Майда обняла Гэйе и стала ее успокаивать.
С этого дня началась их дружба. Майда любила прибирать дома. Она была первая нанайка, которая поняла все преимущества рубленого дома. Съездив на дальнюю протоку, она привезла белой глины и ею обмазала стены. В доме сразу стало светлее и уютнее. Майда мыла пол, натирала его песком и жесткой хрустящей травой, и он становился чистым и белым, как стены. Майда приучала к чистоте и невестку, жену Ойты. Гэйе, которая раньше не притрагивалась к половой тряпке, теперь сама мыла пол, прибирала в избе.
В доме Полокто в отсутствие хозяина царила тишина и то спокойствие, которое возможно только при большой дружба между членами семьи. Женщины без слов понимали друг друга, и каждая знала свои обязанности, хотя никто никогда не распределял их. А по вечерам при слабом свете жирника они сидели друг против друга на нарах и шили халаты, обувь, вышивали узоры для них.
Майда с Гэйе давно заметили, как Полокто злится, когда видит их дружескую беседу. Последнюю его выходку, когда он за косы стащил Майду с нар и избил ее, Гэйе приняла, как собственную обиду. Она подняла Майду, вывела на улицу и вымыла ей лицо холодной водой.
– Эгэ, я больше не могу на это смотреть, – сказала она. – За что он тебя за косы таскал?
– Помолчи, Гэйе, а то за тебя примется.
– Пусть бьет! Пусть! – Гэйе кричала звенящим голосом.
Тут подошел Ойта, подсел к матери.
– Смотри, смотри, Ойта, что делает твой отец с твоей матерью, – продолжала кричать Гэйе. – Ты скажи отцу…
– Ничего не говори, сын, – перебила Гэйе Майда. – Разве его уймешь словами.
Майда знала, что сыновья не любят отца, а слушаются его только потому, что он отец. Она знала, стоит ей сказать слово, как Ойта заступится за нее. Что тогда будет в их доме, один злой дух знает. Ойта с братом с малых лет были привязаны к матери. Когда отец избивал ее, они с громким плачем обхватывали ее, пытаясь защитить, но безжалостная рука отца не щадила и их. Так Полокто сам заслужил ненависть своих сыновей.
– Ну ладно, я сама ему отомщу, – сказала Гэйе. – Отомщу так, что все будут над ним смеяться.
Гэйе сдержала свое слово. В эти дни в Нярги гостила семья из стойбища Джоанко, откуда была родом Майда. Когда гости уезжали, Гэйе попросила их передать братьям Майды, чтобы те, если они настоящие мужчины, приехали и защитили свою сестру. Все это Гэйе сделала по своей инициативе, даже не переговорив заранее с Майдой: она знала, что Майда ни за что не согласится пойти на такой шаг.
Прошел почти месяц, как Гэйе передала весточку братьям Майды. За это время Полокто построил несколько нанайских неводников, закончил кунгас для Саньки Салова на озере Шарго, а братья Майды все еще не подавали весточки.
Наконец Гэйе не выдержала и все рассказала Майде. Майда молча выслушала и, хотя внутри у нее все кипело от негодования, спокойно сказала:
– Ты, Гэйе, нехорошая. Чтобы обесчестить человека, ты готова на все. Подумай, разве это хорошо?
– А ему хорошо нас избивать? – запальчиво спросила Гэйе.
– Такая наша доля. Тебе он, может, никто, а для меня он – отец моих детей.
– Все равно дети не любят его.
– Не нам судить об этом. Сыновья взрослые, они сами знают, что делать. Мы с тобой женщины, в дела мужчин не будем лезть.
Разговор женщин оборвался: вошел Полокто.
– Сидите? Языки точите? – спросил он, берясь за коврик, чтобы напиться воды. – Бездельницы. За что я вас только кормлю?
– Без тебя прокормимся, – вдруг зло ответила Гэйе.
Полокто удивленно уставился на младшую жену.
– Что ты сказала? – спросил он.
– У тебя уши есть.
Полокто подошел к ней и выплеснул в лицо воду.
Гэйе рысью спрыгнула с моста, схватила в углу вэксун[51]51
Вэксун – деревянный молоток, которым мнут кожу.
[Закрыть] и метнула в мужа. Пополневший Полокто все же успел отпрыгнуть в сторону, тяжелый вэксун ударился об стену и отвалил большой кусок глины. Гэйе схватила подвернувшуюся под руку палку и накинулась на испугавшегося Полокто.
– Если некому нас защитить, то сами будем защищаться! – кричала разъяренная Гэйе. – На! На! Собака!
На Полокто посыпались удары, он прыгал, размахивал ковшом, пытаясь достать до головы Гэйе. Наконец он изловчился, схватил палку, затем и саму Гэйе, свалил ее и беспощадно стал бить той же палкой, которая только что прыгала по его спине.
– Бей, собака, бей, – хрипела Гэйе, извиваясь под жестокими ударами.
Майда подошла к Полокто, схватила за палку двумя руками и крикнула:
– Ты же человек, отец Ойты! Опомнись!
Полокто вырвал палку, ударил Майду по спине и опять принялся за Гэйе. В дом вбежали Ойта с Гарой.
– Ты не пьян, отец, – проговорил Ойта.
Полокто отбросил палку, поднял с пола выроненный им ковш, подошел к жбану, зачерпнул и жадно стал пить.
– Вы что, пришли защищать? – спросил он, даже не взглянув на сыновей.
– Нет, пришли посмотреть и поучиться, – ответил старший Ойта.
– Ты как разговариваешь с отцом?
– Я тебе не Гэйе, – храбро ответил Ойта.
– Вот каких детей ты вырастила! – обернулся Полокто к Майде.
Полокто бочком между двумя рослыми сыновьями выскользнул на улицу.
Прошло несколько дней, о ссоре в доме Полокто напоминали только стоны Гэйе, которая все еще не могла оправиться. Майда с молодой Мидой ухаживали за ней, каким-то отваром отмачивали раны на спине, потом послали Ойту в тайгу за пихтовой смолой и ею начали обмазывать раны. Гэйе просила, чтобы не лечили ее, отказывалась есть, твердила, что хочет умереть. Она изводила Полокто, как только могла. Стоило ему появиться дома, больная начинала его проклинать, призывала всех злых духов, чтобы наслали на него самые тяжелые болезни, просила эндури, чтобы он погубил его: утопил в воде, сжег в огне, сбросил с высокой горы. Какой только кары не придумывала Гэйе!
Полокто хмурился, сперва отругивался, потом стал пропускать мимо ушей проклятия, а затем начал избегать родного угла: уезжал на рыбалку или на охоту. Все в доме удивлялись, почему он не трогает больше Гэйе.
«Совесть пробудилась», – решила Майда.
…Подходила осень. У рыбаков дел было по горло, они приводили в порядок неводники, сети, невода.
И вдруг по стойбищу прошел слух, его как всегда принесли ребятишки: «Сверху спускается большой неводник!»
Неводник внезапно появился на берегу Нярги. За веслами сидели восемь гребцов, в середине около десяти сменщиков.
Неводник круто повернулся к берегу и кормой уткнулся в песок напротив дома Пиапона.
– На свадьбу приезжают – кормой пристают, драться приезжают – тоже кормой пристают, – говорили старики, – а этих не разберешь. Что им плохого сделал Пиапон?
Крайне удивленный Пиапон неторопливо зашагал на берег.
– Эй, Полокто, выходи на берет! – закричал кормчий.
– Вы пристали против моего дома, – сказал Пиапон.
Его узнали, поздоровались вразнобой, кормчий, сконфуженный своей ошибкой, столкнул лодку и пристал напротив дома Полокто.
– Эй, Полокто, выходи на берег! – вновь закричал кормчий.
– Тут без драки не обойтись, – сказали старики, – приехали братья Майды, ее будут отбирать. А Заксорам свою честь надо защищать.
– Будем драться! – кричал Ганга. – Эй, люди рода Киле, готовьте палки, шесты, свою сестру будем защищать! Побьем этих Заксоров!
– Ты бы хоть не лез, – уговаривал его Холгитон. – В твои ли годы шестами драться?
– Тебе какое дело? Не ты защищаешь честь рода! Ух, отомщу я этим Заксорам за все, ух, отомщу!
И Ганга, сразу помолодев, побежал к лодке за шестом. А тем временем кормчий продолжал кричать:
– Выходи, храбрый Полокто, мы хотим посмотреть, какой ты храбрый! Нашу сестру ты ловко бьешь, покажи, как это ты делаешь!
Полокто не торопился выходить, он не был уверен, пойдут за него в бой другие Заксоры. Если они не выйдут на драку, то как ему одному справиться с такими молодцами.
– Если боишься выходить, вынеси из дома приданое, выпусти из дома нашу сестру, а вместе с ней и ее детей! Покажись, храбрый Полокто, наш аоси.
Из дома вышла Гэйе, плюнула на мужа и прохрипела:
– Чего прячешься за домом? Покажи теперь свою силу и ловкость. Майда уже собирает вещи.
Майда не собирала вещи, она окаменевшая сидела у окна и смотрела на берег. «Что же делать? – думала она. – Как быть? Уехать к братьям?» Но всю жизнь она прожила с Полокто, нарожала от него сыновей, привыкла к нему, хотя и не познала, что такое любовь. Как же теперь его бросить? Гэйе не будет с ним жить, как только заживут раны, выпорхнет из этого дома. Как тогда один останется отец ее сыновей? Может, самой выбежать на берег, сказать: «Братья, спасибо, что приехали и гости, заходите в дом! Эй, отец Ойты, приглашай гостей в дом!» Да, надо самой бежать!
Но только Майда приняла это решение, как увидела толпу няргинцев, медленно приближавшихся к приезжим. Впереди шел Полокто с шестом в руке. Возле него шли его братья Дяпа и Калпе, за ними молодые Заксоры со всего стойбища.
Ряды Киле тоже пополнились, к ним примкнули жители Нярги, хотя они жили бок о бок с теми же Заксорами, с которыми собирались теперь драться, хотя вместо рыбачили и охотились. Родовой долг, честь рода выше соседской жизни, совместной охоты и рыбной ловли. Если твой род пошел против другого рода, всегда становись в ряды своих сородичей. В Нярги нашелся только один Киле, который так и не мог выбрать себе места – в какой ряд ему становиться. Это был Улуска. Он из рода Киле, но он вошел в большой дом Заксоров, жил с ними, кормился когда-то из одного котла с ними, жил с женщиной из этого дома. Что же ему делать? Кого защищать? Пока Улуска решал эту тяжелую задачу, события разворачивались.
Род Киле стоял напротив рода Заксоров. У каждого из рода Киле – в руке по палке чуть короче сажени, а у Заксоров – только шесты. Но шестами не переборешь две палки – это знает каждый мальчишка.
И вот в рядах Заксоров затрещали шесты. Охотники обломали свои шесты, и у них тоже в руках уже по две палки. Ну, теперь держитесь, Киле!
А тем временем шла перепалка между старшим братом Майды и Полокто.
– Ты, Полокто, наш аоси, отдай миром нам сестру, – говорил брат Майды.
Брат Майды перестал кричать, казалось, что он согласен все решить миром, да и держался он уже не столь воинственно, как сразу после прибытия.
– Ты от меня ничего не получишь, понял? Ничего не получишь, ни сестры, ни ее сыновей, ни приданого!
Полокто горячился, он кричал во все горло. Крикнет и оглянется назад, будто спрашивает у Заксоров, правильно он говорит или нет. Многие Заксоры восприняли это как трусость. А на самом деле Полокто искал в своих рядах сыновей. Но их не было видно ни среди Заксоров, ни среди Киле, они сидели возле дома. Майда просила их не ввязываться в драку.
Полокто искал среди своих и брата Пиапона, но его не видно было среди Заксоров.
– Зачем избиваешь нашу сестру? – спрашивал брат Майды.
– Я ее купил, я вам заплатил тори! – кричал Полокто.
Во время этой перепалки собирались люди из других родов: Бельды, Ходжеры, Тумали и других. Они были очень встревожены. Ведь если начнется такая драка, люди могут поубивать друг друга. Возглавлял эту группу Холгитон, но так как сам он не знал, что предпринять, то решил обратиться за советом к Пиапону.
Пиапону не правилось это сборище двух родов, ведь весь этот сыр-бор только из-за одного Полокто, из-за его дурного характера. Пиапон в душе был даже согласен, чтобы немного проучили старшего брата – может, после этого поумнеет.
– Чего тут думать? – хмуро сказал Пиапон. – Если начнут драться, надо нам всем встать между ними. Другого выхода я не вижу. Надо только выйти без палок и шестов.
А на берегу тем временем разгорались страсти. Теперь кричали с обеих сторон все враз, и никто уже никого не понимал.
Кричали прибывшие с братьями Майды молодые охотники, кричали няргинские Киле и Заксоры. Все размахивали палками, но ни одна сторона не осмеливалась нанести первый удар.
– Отец твой был вор! – визжал Ганга. Его можно было бы принять за расшумевшегося подростка, если бы не белые волосы и не глубокие морщины на лице. – Вор, вор! Он у меня украл обоих сыновей. Теперь отобрал внука Богдана!
Ганга размахнулся своей короткой палкой, целя в голову Полокто, но тот ловко подставил свои две палки. Он размахнулся еще раз, и на этот раз его палка опустилась на правое плечо Полокто.
Удар Ганги послужил сигналом к драке. Раздались воинственные возгласы, и зазвенели палки. Ганга продолжал орать, пока Полокто не сбил его с ног одним ударом по голове. Старик со стоном свалился на песок, обхватил голову и заорал диким голосом. На Полокто посыпались удары со всех сторон, правая рука у него повисла плетью, чья-то палка опустилась на его голову, и он упал, потеряв сознание.
А юноши тем временем изощрялись в мастерстве, они разделились на пары, и их отполированные палки блестели на солнце сталью, грохот и звон несся по Амуру.
Тогда люди во главе с Пиапоном бросились между дерущимися и стали их разнимать. Вскоре драка прекратилась. Только Дяпа разъярился так, что начал нападать на разнимавших, потом подбежал к лодке приезжих, перебил все кочетки и начал ломать весла.
– Они отца нашего оскорбили! Зачем над мертвым глумитесь, собаки! – кричал он.
Но и его утихомирили. Подняли Гангу, Полокто, одного из молодых приезжих и отнесли по домам. Майда с плачем встретила братьев, обняла их, потом стала вытирать кровь с лица Полокто, и ее горючие слезы падали на его побелевшее лицо. Только одна Гэйе не унималась.
– Оказывается, ты трус, да и драться умеешь только с нами, – злобно сказала она Полокто.
Полокто тяжело застонал и не ответил Гэйе.
Майда перевязала голову мужа чистой тряпицей, подала попить холодной воды. Полокто стало чуть лучше.
– Где твои братья? – спросил он.
– Приходили, да ушли на берег.
– Что делают?
– Хомараны ставят.
Полокто попросил Ойту привести братьев Майды.
– Правда отберете сестру и сыновей? – спросил Полокто, когда в дом зашли трое охотников.
– Заберем.
– Они согласны?
– Да, согласны.
Полокто закрыл глаза. Он, не открывая глаз, сказал:
– Раз никто в этом доме меня не любит и все согласны уйти от меня, может, мне самому покинуть дом?
Но ему никто не ответил.
И вдруг губы Полокто задрожали, и из прикрытых глаз покатились слезы.
– Останься, Майда, я без тебя не смогу…
Майда испугалась, она никогда не видела, чтобы Полокто плакал.
– Как братья скажут… – проговорила она.
– Братья правы, я виноват… Вы поверите, если я дам слово.
– Ты уже давал слово, – сказал средний брат. – Слово у тебя, как пух тополиный, куда ветер подует, туда и полетит.
– Даю слово, больше ее пальцем не трону. Поверьте мне, и уладим наше дело без дянгианов.
– Сестра старше нас. Если она согласна остаться, мы ничего не скажем против, мы тогда готовы мириться, – ответил старший из братьев. – Но ты должен перед всеми признать себя виновным.
Полокто был согласен на все, лишь бы закончить побыстрее этот разговор. Завтра он признает себя побежденным, признает себя виновным, большой кусок материи, который называется «утиральней лица от стыда», он будет рвать на лоскутки, вытирать лицо и отдавать эти лоскутки всем присутствующим. Это очень стыдно, вытирать стыд лоскутком материи перед толпой. Но что делать? Опозорился на весь Амур, теперь только об этой драке будут говорить по всей великой реке. Стыд, какой стыд!
– Согласен, – выдавил из себя Полокто, – будем мириться.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
После побоища с Заксорами Ганга больше не поднялся, рана на голове на четвертый день начала загнивать, и через несколько дней старик тихо и спокойно «ушел в буни». На похороны отца приехал Пота с семьей. В маленькой грязной фанзе Ганга всю ночь горели жирники. В изголовье покойника поставили плошку с толстым фитилем.
Жирник горел ярко, пламя покачивалось из одной стороны в другую, как голова змеи.
– Жил тихо и тихо умер, – говорили в фанзе.
– Заксоры его обижали, обоих сыновей…
– Да, от них же и смерть.
Пота слышал эти слова, ему хотелось возразить, сказать, что не Заксоры виноваты, виноваты дети, он, Пота, и Улуска. Двое сыновей не смогли прокормить одного старого отца. Разве это сыновья! Бывает, что одна дочь кормит престарелых родителей, а двое сыновей, удачливых охотников, не могли… При чем тут Заксоры? Сам Пота после примирения с Баосой мог вернуться в Нярги и жить с отцом, а он вместо этого звал его к себе – на Харпи. Да какой старик на старости лет покинет стойбище, где он родился, женился, родил детей? И Улуска? Разве не мог после смерти Баосы уйти из большого дома. А он вместо этого тоже упрашивал отца переселиться к ним.
После похорон отца Пота собрался домой, но пришлось ему задержаться на день из-за Богдана, который решил остаться в Нярги.
– Пусть остается, зачем его принуждать, – сказал Пиапон, к которому пришли Пота с Идари за советом. – Если человек хочет жить самостоятельно, не надо ему мешать.
Пота в душе давно согласился оставить сына в большом доме, он знал, что насильно увезти Богдана ему не удастся, потому что за мальчика заступятся все дяди и тети. А Идари молчала, она была убеждена, что сын ее остался в Нярги по наущению деда, который и после смерти продолжает мстить ей за побег.
Пиапон поехал провожать Поту с Идари до Малмыжа, где собирался сделать кое-какие покупки. Когда бы ни приехал Пиапон в Малмыж, какие бы у него ни были срочные дела, он прежде всего навещал своего друга Митрофана Колычева.
– Жив? Череп не проломили? – засмеялся Митрофан. Он уже слышал о побоище в Нярги.
– Жив, – смеялся в ответ Пиапон.
– Чего это вы подрались?
– Братья приезжали отбирать Майду, жену Полокто.
Митрофан обнял друга, похлопал по плечу. Надежда уже ставила на стол еду, бегая от печи к столу, расспрашивала о семье, просила рассказать о побоище между Заксорами и Киле, удивлялась, что дрались сосед с соседом, хороший друг с закадычным другом.
Когда сели за стол, поели и выпили, Митрофан сказал:
– Знаешь, друг мой Пиапон, меня чуть не забрали в солдаты да не отправили на войну. Вот там уж война так война, не то что ваша – палочная, там пушками, ружьями люди воюют.
И Митрофан начал рассказывать другу, как начиналась мировая война.
– Наш русский царь, германский царь, аглицкий царь, да всякие другие цари, да мало ли их расплодилось на свете, хотят всю землю между собой поделить. Делили, делили, а поделить не могут, каждый хочет пожирней кусок, да побольше ухватить. Если умом не смогли поделить, то решили силой, вот и началась война. Вот она откуда. А тут всякие приезжали и говорили: «Мы воюем за веру, за отечество, за батюшку царя». Я верил им, хотел воевать, защищать русскую землю. На самом деле это все обман, это мне мои друзья ссыльные растолковали, я бы своей головой ничего не понял. Говорю тебе, это умные люди, все законы знают. Они меня и от солдатчины освободили. Отец старик, больной, один кормилец, семья большая, – говорили они. – Какие-то законы разыскали. Хорошие люди.
«Хорошо, когда рядом умные и хорошие люди живут», – подумал Пиапон. Он считал Митрофана тоже умным другом. Только не мог ему поверить, что целые народы воюют друг против друга, чтобы разделить землю. Зачем им земля? Пиапон, сколько живет на свете, никогда не задумывался о земле, вокруг его столько было земли, сопок с тайгой, озер, рек и, все это общее, кто хочет, где хочет, там и рыбачит и охотится. Он сейчас совершенно уверен, что зря в старое время нанай имели свои охотничьи угодья. Зря, это было ни к чему. Когда нет своих угодий, бродишь, где пожелает твоя душа, и столько новых мест узнаешь – радость одна! Да и ссоры никакой. Раньше бывало, если кто набредет случайно на чужой участок, то хозяин уже недоволен, может даже убить. Война, и только. Нет, все же хорошо, что не стало у охотников собственных участков.
– Они делят земли, а простой народ кровь проливает, – продолжал Митрофан. – Вот какие эти цари и всякие короли.
После чая Пиапон собрался в лавку Саньки Салова.
– О, Пиапон, у Саньки швейные машины есть, он недавно привез, – сказала Надежда. – Ты купи жене, вот она обрадуется, да дочери тоже. Купи, Пиапон, обязательно купи, а то вас всех обшивать, рук не хватит.
«Может, Дярикта и правда обрадуется, если ей купить такую машину?» – подумал Пиапон.
Митрофан пошел провожать друга. Санька встретил их, как встречают долгожданных гостей. Лавка его расширилась, Пиапон заметил возле лавки новый приземистый амбар, за прилавком стоял приказчик. Амбар, полный товаров, помощник – приказчик, лесопильный завод в Шарго, зафрахтованный пароходик с баржой, рыбный промысел на Амурском лимане. Растет Санька, крепнет купчишка!
– Как поживаешь, Пиапон, как здоровье? – спрашивает Санька по-нанайски, да так ловко говорит, от нанай не отличишь.
– Хорошо, Саня, хорошо, – отвечает Пиапон.
Пиапону нужно было купить материю женщинам на халаты.
– Ты ему швейную машину кажи, – попросил Митрофан.
Приказчик принес машину и лоскут синей китайской дабы. На глазах Пиапона приказчик прострочил, да так, что все нанайки-мастерицы залюбовались бы.
– Да, хороша! – воскликнул Пиапон и стал торговаться.
Машина стоила дорого, и меха у него не хватило.
– Ну, ладно, отдам тебе в долг, – согласился Санька.
Пиапон купил нужный ему материал, взял машину и засобирался домой. Вернулся он в Нярги к вечеру. Встречать его вышли зять и обе дочери. Пиапон отдал им куски материи, подарки, а сам осторожно поднял обеими руками машину на грудь и понес.
– Отец, что это такое? – спрашивали дочери.
– Дома увидите, – смеялся в ответ Пиапон. – Мира, как твое здоровье?
У дверей их встретила Дярикта. Она пропустила мужа с его ношей вперед и с любопытством последовала за ним.
Пиапон торжественно поставил машину на нары и снял с нее футляр. Дярикта погладила машину и от удовольствия зацокала языком.
– Это вам всем женщинам, это продолжение вашей руки, – сказал Пиапон. – Дайте лоскуток материи.
Когда принесли лоскуток материи, он свернул его, зажал ткань и начал крутить ручку. Стежка за стежкой побежали по ткани. Дярикта нагнулась над лоскутом, разглядела стежки и ахнула.
– О-е-е-е, да как так можно, а? – спросила она, не обращаясь ни к кому. – Да, как так можно? Без рук, без пальцев.
– Ну-ка, посоревнуйтесь все втроем с этой машиной! – смеялся довольный Пиапон.
– И все можно шить? Халаты, рубашки, штаны? – спросила Дярикта.
– Все, все можно шить, – улыбался Пиапон.
– Отец, а кожу возьмет? – спросила Мира.
Пиапон этого не знал, ни Санька, ни Надежда не говорили об этом. Пиапон прикинул, игла тонкая, может не выдержать, да и кожу шьют только лосиной жилой, а ее не намотаешь на катушку.
– Нет, кожу не возьмет, – уверенно ответил Пиапон после этих умозаключений.
Дярикта достала из сундука недошитый халат и тут же принялась на машине дошивать его. Не успел Пиапон выкурить трубку, как набежало полный дом женщин и молодух. Каждая из них хотела потрогать, покрутить машину. Дярикта дошила халат под наблюдением десятка пар глаз и разрешила женщинам удовлетворить свое любопытство. Одна за другой садились женщины за машину, некоторые сбегали домой за материей, когда Дярикта заявила, что она не запасла для них лоскутков.
– Да, это машина! – восхищенно воскликнула одна швея.
– В Малмыже купили? У Салова? Завтра же погоню своего, если не купишь, скажу, не буду с тобой жить, – смеялась какая-то молодуха.
– Тебе купит, он удачливый охотник, а наш откуда возьмет столько дорогих шкурок? – вздыхала пожилая женщина.
– И правда, где нам столько достать, есть-пить надо, да детей много.
Тем временем машина все крутилась и крутилась, игла молнией блестела, ободок сверкал никелем. Но вдруг машина перестала класть ровные стежки и совсем отказалась шить.
– Сломали чужую дорогую вещь, – сказали горестно женщины.
А сидевшая за машиной оправдывалась:
– Я ничего не делала, я, как и все, только крутила ручку. Неужели она сломалась?
Дярикта подошла, покрутила за ручку – строчка не ложилась. Тогда позвали Пиапона, он покупал, он привез, должен понимать. Пиапон покрутил за ручку, потом открыл какую-то задвижку и вытащил челнок-оморочку. Челнок-оморочка была пуста. Надо ее заполнить ниткой, и машина снова будет шить. Но Пиапон забыл, как заряжают челнок-оморочку.
– Сломалась, да? Совсем сломалась? Не будет больше шить? – осаждали Пиапона женщины.
– Нет, не сломалась машина, вот эту оморочку надо ниткой заполнить, но как ее заполняют, я забыл, – как всегда честно признался он. – Завтра, послезавтра будет шить, я вызову Митрофана и его жену, они научат, как заполнять эту оморочку ниткой.
На следующий день он наказал ехавшим в Малмыж рыбакам, чтобы попросили Митрофана и его жену приехать в Нярги. А еще через день напротив дома Пиапона пристала лодка Митрофана.
– Что случилось? – басил Митрофан, вылезая из лодки. – Все здоровы? А мы уж с Надей перепугались.
– Все хорошо, – улыбаясь ответил Пиапон, вводя их в дом.
Надежда впервые была в новом доме Пиапона, и ее неприятно поразила обстановка: прокопченные потолок и стены, дымящийся очаг, сложенный из камней и обмазанный глиной, длинные нары, все как в фанзе. Она считала, что, переехав в новый рубленый дом, Пиапон зажил по-новому, чисто.
Надежда вытащила гостинцы: сметану, масло, большой рыбный пирог и мягкие шанежки. Дярикта принимала гостинцы и удивлялась кулинарному мастерству русских женщин. Ведь у них под рукой такая же мука, какая есть у Дярикты, дрова у них такие же и огонь такой же, но как они пекут такие вкусные вещи? А Дярикта умеет только печь пресные лепешки на огне, да поджаривать на рыбьем жиру.
– Отец Миры, помоги мне поговорить с Надей, – попросила она Пиапона. – Спроси, как она запекла целые куски рыбы в тесте, сперва их отваривают и заворачивают в тесто или кладут сырыми?
– Сырыми, сырыми, – ответила Надежда.
– Но как так печь, чтобы тесто не обгорело и рыба испеклась?
– Печь протопить, золу убрать и на противнях.
Пиапон никак не мог понять, что такое противни, пришлось вмешаться Митрофану и объяснить, что это такое.
– А у нас нет таких, – разочарованно сказала Хэсиктэкэ.
– У вас и печи нет, – сказал Митрофан, – на вашем очаге не испечешь рыбу в тесте. Нужна русская печь. Вот, когда мы сложим у вас печь, тогда Надя приедет к вам и научит печь пироги, булочки и всякие шанежки. Ну, а теперь говорите, зачем нас звали.
– Да не можем справиться с машинкой, – виновато развел руками Пиапон.
Хэсиктэкэ принесла швейную машину, и Надежда тут же на краю пар начала показывать женщинам, как заряжают челнок. Наполнив челнок, она вложила его на место, вытянула наверх конец нити, положила лоскуток, и машина опять, на радость женщинам застрочила стежку за стежкой. Надежда объясняла, как регулировать машину, предупредила, чтобы не шили кожу или слишком толстые вещи: игла сломается.
Дярикта, Хэсиктэкэ, Мира несколько раз вытаскивали челнок и сами заряжали его.
– Эх ты, отец, такое простое дело забыл, – смеялась Мира.
– Выходит, старею, – отвечал Пиапон.
Дярикта подала низкие столики, поставила еду.
«Ничего нового, только дом новый, а остальное – все по-старому», – опять подумала Надежда, отхлебывая мясной суп с домашней лапшой.
А Дярикта ревниво следила, как она ест, по лицу и по тому, как она подносит ложку ко рту, пыталась догадаться, нравится ли гостье ее суп.
– Ничего-то вкусного мы не умеем готовить, – сказала она в сердцах, подавая отварного осетра.
– Ты что, Дярикта, да это же самое вкусное! – воскликнул подвыпивший Митрофан.
– Вкусная осетринка, нежная, – сказала Надежда.
После еды, когда Пиапон с Митрофаном закурили, Надежда не выдержала и спросила Пиапона:
– Пиапон, у тебя деревянный дом, русский дом. У тебя швейная машина. Человек ты не глупый. Кое-что повидал. Почему же ты не снимешь эти нары?
– А где спать? – удивился Пиапон.
– Спать надо на кроватях. Вот Митроша поможет тебе их сделать.
– Надюша, люди живут по-своему, они всю жизнь так жили на нарах… – пытался остановить жену Митрофан.
– Мне какое дело, как они жили. Пиапон, раз ты живешь в новом русском доме, живи по-новому. Убери эти нары, в доме сразу места больше будет, светлее станет. Митрофан, Санька привез в Малмыж кирпичи, выпроси, привези и сложи печь, меньше в доме копоти будет.
– Да ты что, Надюша, в своем уме? – запротестовал Митрофан. – Когда мы успеем, скоро кета подойдет, готовиться к ней надо.
– Завтра кета, послезавтра охота, там зима, весна, лето и так у вас никогда времени не найдется. Знаю я вас.
Пиапон пыхтел трубкой и стыдился поднять глаза на Надежду. Приехала гостья, и ей не понравилось жилье Пиапона. И все правильно говорит, ничего в ответ не скажешь. Пиапон сам об этом думал, когда заканчивали дом. Он даже хотел попросить Митрофана изготовить две кровати, стол и стулья, потом передумал: надо же иметь совесть! Жена и дочери смотрели на Пиапона, на расшумевшуюся Надежду и ничего не понимали.
– Митроша, дома все обговорим, – продолжала Надежда. – Пиапон, если кровати Митрофан сделает, нары ешь?
– Надю, время мало, кета идет, когда делай? – Пиапон не мог взглянуть на нее.
– Нары уберешь, я спрашиваю?
– Чего не убирай, сегодня могу убирай.
– Зачем сегодня? Когда Митрофан кровати изготовит, тогда уберешь.
– Ты чево тут командуешь? Это твой дом? – рассердился вдруг Митрофан. – Как жандарм раскричалась.
«Совсем взбесилась баба, – подумал Митрофан с удовольствием, – выходит и правда, за душу задело».
Митрофан посмотрел на Пиапона, втянувшего голову в плечи, и еле удерживался, чтобы не расхохотаться.
– Ну, как? Досталось вам? – смеялся Митрофан, когда Пиапон пошел провожать его. – Зря ты ее пригласил, я бы сам тебе челнок-оморочку заполнил ниткой. Ишь какое трудное дело!
– Нет, Митропан, надо было, чтобы она приехала, – ответил Пиапон. – Правильно она говорит.
