Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Павел Григорьевич вернулся подле обхода стойбища в прескверном настроении: никто из родителей не ответил ясно, будут их сыновья учиться зимой или нет.
– До ледостава нечего делать, учи их, – сказали все охотники.
Павел Григорьевич знал, что все мальчишки старше девяти лет уйдут в тайгу с отцами. Поэтому он просил охотников оставить детей на зиму в стойбище, чтобы они продолжали учебу.
– Сам скажи им, захотят остаться – останутся, не захотят, что поделаешь? Не привязывать же их к столбу в фанзе, – отвечали охотники.
Бесполезно было разговаривать с самими мальчишками. Они грезили зимней охотой, на переменах говорили только об охоте, играли только в охотничьи игры. Что им ни говори, они уйдут с отцами, братьями в тайгу. Другое дело, если бы сами отцы потребовали, чтобы они остались в стойбище и учились в школе. Но охотники готовили из сыновей будущих своих кормильцев.
– Что толку, что будешь грамотным, а охотиться не сумеешь? Ты не только себя, но и собственных детей не прокормишь, да на старости лет меня голодным оставишь, – откровенно заявляли охотники своим сыновьям.
Единственный мальчик, который хотел учиться, был Богдан, рослый, не по годам развитый, умница. Павел Григорьевич всегда испытывал радость, когда спрашивал у него урок или просто беседовал о рыбной ловле, охоте, расспрашивал о насекомых, зверях. Богдан отвечал ясно, образно. Он был единственным учеником, который умел читать по слогам. Но с одним Богданом и тремя девочками Павел Григорьевич не мог заниматься, начальство требовало, чтобы в школе обучалось не менее десяти учеников. Требовали обучать, но не снабжали школу букварями, не хватало грифелей, бумаги, карандашей. Грифельные доски Павел Григорьевич изготовил сам, когда оборудовал школу столами, скамьями собственного производства.
Павел Григорьевич снял со стены знаменитую двустволку, подпоясался патронташем и вышел на берег. Это ужо вошло в привычку, когда захватывала его тоска по родным местам и близким людям или набрасывалась на него хандра, он брал ружье, садился на свой кунгас и выезжал куда глаза глядят. Широкий простор Амура, узкие заросшие густыми тальниками протоки до слез напоминали родную речушку Уводь, на берегу которой он рос в городе текстильщиков Иваново-Вознесенске. Уводь совсем не походила на могучий Амур: вода в ней была другого цвета, и рыба водилась другая. Но когда Павел Григорьевич садился на весла кунгаса, он вспоминал свое босоногое детство, заядлых рыболовов на Уводи, свою мальчишечью мечту попасть на реку Клязьму, где, как говорили, водились саженные щуки, сомы. Вспоминал своего молчаливого отца, работавшего на бумагопрядильной фабрике Гарелина. Павка часто приходил на фабрику, встречал отца с работы.
«Смотри, сынок, приглядывайся, как мы мозоли набиваем, – говорил отец. – Из кожи вылезу, но тебя сделаю грамотным, авось в люди выйдешь».
Когда Павлик закончил школу, отец купил ему первые в его жизни сапоги, черные брюки, рубашку с поясом. «Теперича тебе, сынок, надо работу подходящую найти», – сказал он. Старый Глотов не хотел, чтобы грамотный сын работал на ткацких фабриках. Так Павел стал работать в местной типографии, сперва учеником, потом наборщиком. Отец был доволен: как-никак сын не текстильщик, пошел по тропе грамотных людей. Старый наборщик Павел Петрович Буряк долго приглядывался к своему ученику, потом стал подсовывать кое-какую партийную литературу. Любивший читать Павел проглатывал эти книжонки, не задумываясь глубоко над содержанием. Когда он возвращал книжки, Павел Петрович устраивал настоящий экзамен и говорил: «Несерьезный ты человек, тезка. Здесь говорится о нас, о рабочем люде, как устроить им лучшую жизнь. А ты не понял. Помнишь всеобщую стачку зимой? Месяц бастовали рабочие. Почему бастовали, от сладкой жизни?» Однако к 1905 году двадцатилетний наборщик Павел Глотов стал вполне грамотным марксистом, страстным пропагандистом, членом РСДРП.
Павел Григорьевич выплыл на протоку, пересек ее и въехал в залив. Стая кряковых тяжело поднялась перед ним, сделала круг и подлетела к нему. Прогремел дуплет, и две утки плюхнулись на воду рядом с лодкой, третья упала в пожелтевшую траву. Павел Григорьевич подобрал уток. «Хорошо, дуплет – и три жирные крякушки», – подумал он самодовольно и вспомнил, как однажды Пиапон его похвалил на охоте: «Хорошо, Павел, ты стреляешь. Где учился так стрелять?»
– Учился не по уткам, правда, стрелять, по другим мишеням, – ответил Глотов.
А учился он стрелять в лесу на берегу той же речушки Уводь, стрелял из нагана, готовясь к великим схваткам. Но стрелять по нужным мишеням Павлу Григорьевичу не пришлось. В грозный 1905 год молодой наборщик набирал прокламации, призывы к рабочим. Когда в мае вспыхнула всеобщая стачка, рабочие его избрали в Совет уполномоченных. До сих пор при воспоминании о стачечных днях у Павла Григорьевича начинает быстрее биться сердце. Май – июль 1905 года – это молодость революционера Павла Глотова! Как член Совета уполномоченных, органа революционной власти, Павел Глотов, кроме своей основной работы наборщика, принимал активное участие в митингах, помогал рабочей милиции устанавливать порядок в городе. С каким вдохновением он набирал текст прокламации, где рабочие требовали восьмичасового рабочего дня, повышения заработной платы, отмены штрафов, ликвидации фабричной полиции, свободы слова, печати, союзов! Прокламации эти сейчас же из-под машины, с невысохшей типографской краской попадали к бастующим, на митинги на берегу речки Талки.
Потом наступил день траура 3 июля, когда царские войска расстреляли рабочих, собравшихся на такой митинг.
После поражения стачки Павла Глотова судили и сослали в Сибирь, но он бежал, его поймали, вновь судили и сослали на Амур. Жил он сперва в маленьком русском поселении Тайсин, на берегу озера Болонь, потом разрешили ему проживать в Малмыже, а теперь он учитель в гольдском стойбище Нярги. Пять лет живет Павел Григорьевич на Амуре и пять лет изнывает от безделья. В глухом поселении Тайсин он занялся от скуки изучением природы Амура, увлекся и теперь продолжает заниматься. В Малмыже встретился с ссыльными меньшевиками, которые тоже изнывали от безделья.
– Мы здесь можем с вами союз заключить, товарищ Глотов, – при первой же встрече заявили они. – Нам тут не делить сферы влияния на массы. Здесь пропагандистская деятельность – абсурд, никто вас не станет слушать. Вы будете, конечно, им землю обещать безвозмездно, а им она не требуется – у них земли сколько хочешь, только корчуй тайгу. К солдатам в гарнизон хотите проникнуть? Безнадежно. Так что нам здесь тихо и мирно жить с вами.
Год назад приехал новый ссыльный большевик Иван Гаврилович Курков. Он рассказал, что революция наращивает силы, что Ленские события, о которых знали уже в Малмыже, всколыхнули всю Россию, а мировая война еще больше взволновала народ. Он сообщил, что Ленин и большевики выдвинули лозунг превращения империалистической войны в войну гражданскую. Иван Гаврилович, истосковавшийся по подпольной работе, знакомился с крестьянами, с солдатами малмыжского гарнизона, приходившими в Малмыж в увольнение, подружился со многими. Он словно разбудил от долгого сна Павла Григорьевича, заразил его своим энтузиазмом.
– Нет, все же это не та деятельность! Нет, не та, – говорил Иван Гаврилович, недовольный самим собой. – Сейчас партии дорог каждый человек, а мы тут прозябаем. Крестьян малмыжских может всколыхнуть только бомба, взорвавшаяся возле их дома. Пропаганду здесь можно вести только среди солдат, но это меня не удовлетворяет, я привык работать среди рабочих, я сам рабочий. Нет, я все же сбегу. У тебя есть родные? Померли? Не знаешь? У меня тоже нет, нет даже любимой, для революционера любовь только помеха. Я, Павел Григорьевич, сбегу, а ты оставайся, ты здесь свой человек, продолжай работу. Крестьяне здешние скоро тоже поймут, что такое война, у них сыновья, братья в армии находятся, попадут они на фронт, тогда раскроются и у них глаза.
Среди солдат у Ивана Гавриловича было уже человек десять единомышленников, которые вели пропаганду в самом гарнизоне.
– Молодцы ребята, просто молодцы, – хвалил их Курков при последней встрече с Павлом Григорьевичем, – такую развернули деятельность – просто ай да ну! Здесь ведь солдаты большинство из амурских крестьян, им трудно растолковать что-либо, они сыты, обуты и одеты, не то что крестьяне на Руси. Но когда идет разговор о войне, они не остаются равнодушными, особенно, когда этот разговор ведет его же брат солдат. Задают сотни вопросов, некоторые вступают в спор.
Потом Курков спросил, есть ли среди гольдов толковые люди, которые могли бы нести в свой народ правду большевиков.
– Это очень важно, Павел Григорьевич, – продолжал Курков. – Я об этом не задумывался раньше. Здесь понял, как важно, чтобы все народы, населяющие Россию, узнали нашу правду. Мы, Павел Григорьевич, стоим за превращение империалистической войны в гражданскую, следовательно, гражданская война охватит всю Россию, может она начаться и здесь, на Амуре. Так на чьей стороне будут гольды?
Вспомнив этот разговор, Павел Григорьевич смущенно улыбнулся, как и тогда хлопнул себя по коленям и подумал:
«Ты, Павел Глотов, или состарился, или окостенел, оброс толстой кожей в этой дыре. Молодец, Иван Гаврилович, вот что значит молодость и революционное горение! Ты все горишь, друг, а я было потух здесь. Но от борьбы я не отказался, только размагнитился или отсырел в долгой ссылке».
– Для боя всегда есть время и место, дорогой Глотов, – сказал вслух Павел Григорьевич, направляя лодку к узкой протоке.
Проехав метров сто, он пристал, вышел на берег и огляделся. Здесь недалеко находилось небольшое озеро, простреливаемое из одного берега до другого. Павел Григорьевич любил это озеро и часто просиживал на его берегу, поджидая уток. С озера доносилось крякание уток. Глотов сделал с десяток шагов полусогнувшись и пополз, как заправский охотник. Озеро было совсем близко, когда он услышал гоготание гусей. Поднял голову – прямо на него низко летела небольшая стая гусей. Все ближе и ближе. Минуту только раздумывал Глотов, когда стая подлетела совсем близко, он поднялся по весь рост, закричал, гуси испуганно загоготали, забили крыльями на одном месте, пытаясь подняться выше. Павел Григорьевич выстрелил в сбившуюся кучу дуплетом, два гуся камнем свалились на землю, два подранка, широко расправив крылья, спланировали в озеро.
– Удачно, удачно, – похвалил себя Павел Григорьевич. – Будут у тебя на зиму гуси. Это же последние гуси, понимаешь!
Глотов добил обоих подранков, подобрал двух подбитых и выехал домой.
…Утром он проснулся, как всегда, свежий, бодрый. Вышел из фанзы – на улице холодина, в ведре вода застыла стеклом. День обещал быть пасмурным, ветреным: на небе застыли серые облака, будто волны амурские.
Глотов вымылся по пояс ледяной водой и почувствовал себя еще бодрее, словно сняли с него десяток лет. Потом он готовил себе завтрак, поел, с наслаждением попил чаю. Пил долго, по-таежному много: так он коротал медленно движущееся время.
«Надо лайку завести, вдвоем бы веселее было», – подумал он.
Заскрипела дверь за перегородкой, пришел первый ученик. Павел Григорьевич собрал посуду, ополоснул ее остатком чая, сложил на полочку. Пришли еще двое учеников.
Павел Григорьевич вышел к ним. За столами сидели две девочки и Богдан.
– Здравствуйте, ребята, – поздоровался Павел Григорьевич. – Что-то маловато вас сегодня. Где же остальные? Где Хорхой?
– Хорхой с отцом рыбу ловить поехал, – ответил Богдан. – Сейчас идет таймень и ленок, у них мясо вкусное, кожа крепкая, они всем нужны.
«Как всегда отвечает обстоятельно, – подумал учитель. – Но как же занятия? Что если сегодня попишка малмыжский с инспекцией нагрянут? Он что-то намекал, этот попик».
– Может, не все уехали? – спросил он, надеясь получить обнадеживающий ответ.
– Все уехали, потому что очень интересно тайменей ловить. Они очень большие, очень сильные. Головы их большие, они могут проглотить целую собаку.
– Когда вернутся?
– Не знаю. Сейчас холодно, лед появился, рыба не портится, можно на зиму ловить.
«Я тоже уток и гусей на зиму готовлю», – внутренне усмехнулся Павел Григорьевич. Решение пришло внезапно.
– Богдан, ты знаешь, где они рыбачат?
– Знаю. В устье горной речки.
– Поедем со мной.
– На твоем кунгасе?
– Да.
– Нет, учитель, я на твоем кунгасе не поеду, я охотник, у меня есть своя оморочка. Это женщины только ездят на лодке.
Павел Григорьевич засмеялся.
Богдан плыл на оморочке рядом с ним.
– Учитель, ты знаешь, почему женщины в лодке ездят? – вдруг спросил он.
– Чтобы что-то перевезти, ну, хотя бы дрова.
– А почему, когда мужчина едет в лодке, он сидит на корме и рулит лодкой?
– Это я не знаю, лучше было бы, если бы сам греб.
– Нельзя, потому что женщине куда ехать и куда смотреть – все равно. Пусть она смотрит назад. Мужчина – охотник, ему надо вперед смотреть. Вдруг зверь впереди, надо ему первым его увидеть. Мужчина никогда не может ездить спиной вперед, потому что затылком он не увидит зверя.
«Камешек в мой огород», – подумал Павел Григорьевич и засмеялся.
– Так, может, ты считаешь меня женщиной?
– Нет, ты хорошо стреляешь.
«Ах, вот почему я мужчина, хотя езжу спиной вперед!»
Павел Григорьевич совсем повеселел. К рыбакам они приехали в полдень. Увидев учителя, мальчики смутились, некоторые попрятались, кто где мог. Глотов сразу же начал разговор с родителями, опять повторял то же, что говорил им не один раз. Рыбаки отмалчивались, их совершенно не трогали слова учителя: они все это уже слышали и воспринимали, как завывание ветра или назойливый дождь.
– Сам поговори с ними, – кивали они на детей.
Павел Григорьевич знал никчемность разговора с мальчиками, но ничего не мог придумать, чем можно было бы уломать упрямство родителей и детей. Разговаривая с рыбаками, он все время думал о малмыжском попе, который возможно уже находится в Нярги. Потом махнул на попа: в конце концов он работает в школе не из-за него. Но когда истощился его словарный запас, иссякли аргументы, признавая свое бессилие, он сказал:
– Поп приезжает проверить, как учатся ваши дети. Что я ему скажу? Дети все на рыбалке. Так, что ли?
Рыбаки переглянулись, у некоторых безразличие в лице сменилось тревогой. Приезжает поп в Нярги! Ни одного русского начальника так не боялись охотники, как попа. Редко навещал священник стойбище, но едва охотники слышали, что он там появился, поднималась суматоха: женщины, дети, сами охотники спешили подальше упрятать всевозможных сэвэнов,[54]54
Сэвэны – бурханы.
[Закрыть] сделанных из травы, вырезанных из дерева; мелкие бурханчики можно закопать в песок тут же возле фанзы, но куда спрячешь вырезанного из колдобины саженного бурхана?
Поп обыкновенно проходил по стойбищу из конца в конец, если не находил ничего крамольного, что могло осквернить его преосвещенство, поговорив с несколькими охотниками, принявшими христианство, уезжал восвояси. Но если ему попадались сэвэны, тут уж жди погрома: священник приказывал своим сопровождающим шарить по всем углам фанзы, лазить в амбары, и те, исполняя его приказ, вытаскивали припрятанных сэвэнов, складывали в кучу и сжигали. Последний такой погром в Нярги устроил предыдущий священник лет шесть тому назад. За эти прошедшие шесть лет у всех появились новые сэвэны, которые, каждый в свое время, спасли домочадцев от различных болезней. После излечения больных их оставляли у себя и хранили, как хранят запасы юколы, оберегая от мышей, насекомых и от плесени. Так и собирались в каждой семье с десяток, а то и больше, сэвэнов. Каждый член семьи болеет не одной болезнью, то заболит живот, то заноет поясница или начнут ныть ноги, и на все эти болезни изготовляются различные сэвэны по указанию шаманов.
– Когда приезжает бачика? – с тревогой спрашивали рыбаки.
– Не знаю, может, он уже приехал, а может, завтра приедет, – ответил удивленный учитель.
– Тогда забирай всех ребят, мы сами можем одни рыбачить, – сказали рыбаки.
«Они боятся попа», – догадался Павел Григорьевич.
Рыбаки посадили детей в кунгас учителя, крепко наказав, чтобы они по приезде домой подальше попрятали всех сэвэнов. А Павел Григорьевич, обрадованный удачей, улыбался и, глядя на хмурых ребятишек, сравнивал себя с дедом Мазаем, спасавшим зайцев. Только по пути домой, расспросив мальчишек, он узнал, почему встревожились рыбаки при известии о приезде священника. Потом они хором повторяли «Отче наш». Дети перевирали слова, путали строки.
«Ничего, хорошо, они же не знают русского языка. Так и скажем батюшке», – посмеиваясь, думал Глотов.
– Богдан, теперь все вместе прочитайте «Богородицу» на нанайском языке, – сказал он и подумал: «Тут уж не к чему придраться, ни поп, ни я, ни дети, никто не знает эту молитву на нанайском языке».
– Учитель, они забыли молитву, – сказал Богдан.
«Ох, подведет Богдан всех нас!»
– Ну, хорошо, тогда договоримся так. Ты, Богдан, лучше всех знаешь «Богородицу», вспомни, и все вместе повторите. Если хорошо прочтете молитвы, батюшка будет рад и быстрее уедет из стойбища. Вы ведь этого хотите.
Малмыжский священник приехал только на третий день после возвращения школьников в стойбище. Привезли его на лодке четверо дюжих молодых малмыжцев. Священник вышел из лодки, поклонился встречавшим его ученикам Глотова, поздоровался с учителем. Небольшого роста, подвижный, в черной рясе, он показался ребятишкам смешным, и кое-кто прыснул, отвернувшись в сторону.
Оживленно беседуя с Павлом Григорьевичем, он прошел в школу, путаясь в широких полах рясы.
Павел Григорьевич был на голову выше священника и поглядывал сверху вниз, скупо отвечал на его вопросы. Оживленный, говорливый отец Харлампий вселял в него тревогу, и он гадал, что собирается священник делать в стойбище.
– По велению свыше мне вменили в обязанность досматривать за твоей школой, – говорил отец Харлампий. – Но что я смыслю в светских науках? Я уж посмотрю только, чего достигли дети в молитвах. По-русски хоть говорят они?
– Плохо.
– Через молитву только они познают мудрость русского языка. Много ли времени ты уделяешь молитвам?
– Достаточно.
– На своем-то языке они молятся?
– Да.
– Ну, послушаем, послушаем.
С дороги отец Харлампий отдохнул, сидя на табуретке за столом, прихлебывая горячий чай, оглядывая жилище учителя, похвалил, что учитель гольдскую фанзу превратил в вполне русский дом, с потолком, с полом.
– Сам все сделал? Мастеровой?
– Наборщик.
Отец Харлампий шумно отхлебнул горячую жидкость с блюдечка, перекрестился и встал. За перегородкой жужжали дети. Священник вошел в класс. Дети встали и поклонились, как учил их Павел Григорьевич. Отец Харлампий широко перекрестил класс, сел на табурет учителя и начал возвышенно-церковным языком говорить о христианстве, о православной церкви.
– Вы поняли, дети мои? – спросил священник, закончив проповедь.
Дети молчали и не мигая смотрели на отца Харлампия.
– Нет, – раздался голос Богдана.
– Кто это сказал? Ты? Подойди сюда.
Когда Богдан подошел к столу, отец Харлампий осмотрел его колючими глазами с ног до головы и переспросил:
– Не понял, говоришь, сын мой?
– Нет.
– Молитву знаешь какую?
– Учитель учил «Отче наш».
Отец Харлампий бросил косой взгляд на Павла Григорьевича, стоявшего у окна.
– Каждый день читаешь молитву?
– Да.
– В школе молишься?
– Да.
– А дома перед сном молишься?
– Зачем?
– Тогда зачем выучил молитву?
– Учитель учил, я выучил.
Отец Харлампий опять бросил косой взгляд на учителя.
– Родители твои христиане?
– Отец охотник.
Отец Харлампий понял, что Богдан не знает, что такое христианство, а учитель не приобщает детей к церкви, потому они учат молитвы наизусть, не зная, для чего они требуются. Не умеют даже креститься. Он попросил Богдана прочесть «Отче наш», и мальчик бойко, без запинки оттараторил молитву. После Богдана всем классом повторяли молитву, потом священник пожелал послушать «Богородицу» на нанайском языке. Мальчики и девочки вразнобой, как кто что запомнил, прочитали молитву.
Отец Харлампий слушал, глядя на детой, и те, встретившись с его взглядом, опускали глаза.
«Хитрят шельмецы, прячут глаза», – подумал священник.
Он сделал вид, что остался доволен учениками, и опять вызвал Богдана к столу.
– Скажи-ка, сын мой, ужиться могут православная церковь и шаманство?
Павел Григорьевич сжал кулаки, желваки заходили на скулах, он сдерживал себя.
– Не знаю, – пробормотал Богдан, не понявший вопроса.
– У вас в стойбище шаманят?
– Да.
– Ты тоже бываешь, когда шаманят?
– Да.
– А учитель вас молитве обучает?
– Да.
– Что сказано в «Богородице», что по-гольдски ты читал?
– Не знаю, я ничего не понимаю.
– «Богородицу» на своем языке не понимаешь?! Чего тогда ты бубнил?
– Что выучил.
– Это богохульство! – маленький отец Харлампий вскочил на ноги, как ошпаренный кипятком. – Это богохульство, господин Глотов, чему ты их обучаешь?
– Я столько же знаю гольдский язык, сколько и вы. Не кричите здесь перед детьми, это вам не по сану, – с достоинством ответил Павел Григорьевич.
Отец Харлампий просверлил его колючими глазами, но, не добавив ни слова, сел. Богдан изумленно смотрел на покрасневшего попа и удивился, почему он так сердится и за что сердится.
– Шаманить умеешь? – прохрипел отец Харлампий.
– Умею.
– Покажи, как это шаманят.
Павел Григорьевич подошел к столу и тихо сказал:
– Эти дети еще не обращены в христианство, вы это знаете. А шаманить здесь я не позволю.
Отец Харлампий промолчал. Богдан стоял перед ним и не знал, что ему делать: он слышал слова учителя.
– Вы все умеете шаманить? – спросил отец Харлампий.
Мальчики и девочки закивали головами. Священник поинтересовался, что требуется, чтобы исполнить шаманский танец. Узнав, что для этого достаточно одного бубна и гисиол,[55]55
Гисиол – обшитая кожей кабарги палка, которой бьют по бубну.
[Закрыть] он велел всем принести тазы и другие жестяные, медные, железные предметы, напоминающие бубен. Дети разбежались по домам.
Богдан прибежал к Пиапону и попросил медный тазик, который тот привез из Сан-Сина.
– Дедушка, бачика в школе сердится, заставил меня молитву читать по-русски, потом заставил всех вместе прочитать, – захлебываясь, рассказывал он Пиапону. – На учителя он сердится, дурным глазом на него посматривает. Потребовал, чтобы мы все принесли тазы.
– Интересно, зачем ему потребовались тазы? Учитель что говорит?
– Он ничего не говорит, он сердито разговаривал с попом.
Пиапон был занят срочной работой, но, отложив неотремонтированную плавную сеть, пошел в школу: он чувствовал, что там затевается что-то недоброе. К нему присоединились Калпе и еще несколько охотников. Когда они подошли к школе, поднялся такой треск, звон и шум, что уши заложило у охотников. Из-за угла школы один за другим гуськом выходили ученики, они исполняли шаманский танец и беспощадно били палками по тазам. За детьми шел отец Харлампий и, размахивая руками, подбадривал их, он что-то кричал, но за звоном, треском никто ничего не мог разобрать.
Охотники замерли, они словно онемели.
– Это он глумится над нами, – сказал побледневший Пиапон.
Он сдерживал себя, но нервная дрожь охватила все его тело; он медленно обогнул угол школы за отцом Харлампием и, увидев Павла Григорьевича, подошел к нему.
– Павел, это ты велел? – спросил он.
– Нет, это он. – Павел Григорьевич был бледен, правое веко его подергивало.
Ребятишки, кривляясь и смеясь, проходили мимо родителей и учителя, били беспощадно по тазам и выкрикивали, подражая шаманам.
– Веселее! Веселее! – подбадривал их отец Харлампий. – Гоните злых духов! Гоните!
Павел Григорьевич подошел к нему.
– Немедленно прекратите эту комедию, – сказал он. – Вы же глумитесь над человеческой верой.
– Какой верой! Не богохульте, господин учитель! Пусть посмотрят, как их дети, познавшие первые молитвы, издеваются над верой родителей. Смотрите, смотрите, как они кривляются, токмо юродивые. Веселее! Веселее!
Отец Харлампий пошел с детьми в третий круг вокруг школы. Услышав шум, со всех сторон приближались охотники, их жены. Народ собрался, и все с ненавистью смотрели на попа.
– Мы не издевались над ним, не смеялись, зачем он это делает?
– Силу свою знает, сучий сын.
– Хуже бачики, паршивее его и в тайге зверя не сыщешь.
– Что же мы смотрим на это издевательство? – воскликнул Калпе. – Над нами он издевается, наших же детей-несмышленышей заставляет над нами издеваться. Что мы смотрим?!
Калпе вдруг расстегнул ворот халата, и все увидели на его шее маленький крестик: в детстве его крестил священник и велел носить этот крестик, и Калпе носил его, бывая среди малмыжцев, хвалился им, показывал, расстегнув халат. Теперь он силой оторвал нитку и забросил крестик в кусты.
– Он издевается над нами, вот ему!
– Ты бы ему в лицо бросил, – посоветовал кто-то.
Калпе вышел из толпы и, когда приблизился к нему сынишка его Кирка, схватил мальчика за руку и поволок за собой домой. Мальчишки и девчонки растерянно остановились. Кто-то из родителей в ярости тут же перед попом стал избивать свою дочь, другие, прихватив детей, поспешили по домам, проклиная попа и его веру.
Возле школы осталось несколько любопытных охотников. Среди них был и Пиапон.
– Отец Харлампий, гольды честный, добрый народ, они всегда уважают чужие народы, уважают их верования, – сказал Павел Григорьевич. – Вы же, священник православной церкви, глумитесь сейчас над ними, над их верой.
– Какой верой? Никакой другой веры для них нет, кроме христианства!
– Вы поступили не по-христиански, ибо в…
– Ты соглядатай земли Ханаанской! Ты ссыльный! Тебе в темнице находиться! За кого ты заступаешься? Ты учил их детей молитвам, обращал, выходит, в христиан, а они шаманят. Кощунство! Богохульство! Над православной церковью они издеваются, и ты, господин Глотов, был с ними заодно. Анафеме предам!
– Льва Толстого предавали анафеме, а его чтут после смерти больше, чем Христа.
– Еретик ты! В кандалы тебя!
– Анафемы вашей я не боюсь, я не верующий. Атеист.
Отец Харлампий задохнулся.
– Тогда светская власть найдет на тебя управу!
– Она меня сослала сюда, отец Харлампий. А вы будете в ответе, если из-за вашей комедии охотники откажутся обучать детей в школе! – крикнул Павел Григорьевич вслед шагавшему к берегу отцу Харлампию.
Пиапон с охотниками с восхищением следил за стычкой между священником и учителем, им никогда не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь так жарко, храбро ругался с попом: все знакомые малмыжцы преклонялись перед священником, побаивались его. Правда, Павел Григорьевич не верит в бога, но и он должен уважать всеми почитаемого человека, наконец, он должен был бы хотя бы из-за национального родства промолчать. Однако он храбро заступился за нанай! Он, русский, заступился за нанай и поругался с самим попом!
Павел Григорьевич обернулся к охотникам, потер правый висок, задумчиво помолчал и пригласил охотников к себе пить чай.
– Зачем ты ругался с ним? – спросил кто-то.
– Я не верю ни русскому богу, ни нанайскому эндури и никаким другим ботам, а богов на земле столько, что не перечесть. Но я уважаю людей, уважаю вас и не могу позволить, чтобы при мне издевались над вами, над вашей верой. Вы пока верите своим шаманам, ну и верьте, но ваши дети не будут им верить, так же как и я не верю.
– Конечно, но будут верить, – сказал Пиапон, – все у них перепуталось, кому они будут верить? Русские говорят, верьте нашему богу, мы говорим, верьте эндури, а Холгитон привез из Манчжурии еще каких-то богов. Перепутались все боги.
Павел Григорьевич засмеялся, но не стал разъяснять, почему другое поколение нанай не будет верить ни идолам, ни богам. «Не поймут», – решил он.
– Вы знаете, друзья, я сюда приехал и живу не по своей воле, – продолжал Павел Григорьевич. – Меня сюда сослали насильно. Я родился и жил далеко отсюда, так далеко, что когда вы здесь ложитесь спать, мы там только встаем и начинаем работать.
– Солнце запаздывает, – объяснил кто-то.
– Жил я в большом городе, где люди делают материю, из которой вы шьете себе легкие летние халаты. Люди эти живут очень трудно, работают с утра до ночи, денег получают мало, и у кого большая семья – все голодают. Дети от голода и болезней умирают, родители их не успевают состариться – тоже умирают. Рядом с городом в деревнях живут крестьяне, такие же люди, как малмыжцы. Они живут тем, что дает им земля. Но земли у крестьян мало, совсем мало. Всю пахотную землю захватили богатые. На маленьком клочке земли крестьянин сеет рожь, а у него, может, десять ртов, которые просят есть. Чем их он прокормит? Опять голод, опять смерть в русских селах.
Пиапон вспомнил свою встречу со старым манчьжуром в окрестностях Сан-Сина.
– У бедных маньчжуров, корейцев тоже нет земли, – сказал он.
– Земля, на которой мы живем, очень большая. И везде сейчас есть бедные и богатые. Богатые имеют фабрики и заводы, которые шьют одежду, обувь, готовят еду, железо, машины и всякие всячины. На них работают рабочие. Богатые помещики захватили большую часть земли, и бедные крестьяне работают на них. А такие попы, как отец Харлампий, говорят рабочим и крестьянам, живите как живется, слушайтесь богачей. Если вы на земле плохо живете, то после смерти на небе будете жить хорошо. Так попы русские издеваются над русским народом.
– А я хочу на земле жить хорошо! – воскликнул охотник, сидевший рядом с Павлом Григорьевичем.
– Правильно. Так же говорят рабочие и крестьяне, и они поднимаются на борьбу с фабрикантами и помещиками. Они хотят, чтобы на русской земле и на всей земле больше не было ни бедных, ни богатых. Для этого надо уничтожить всех богатых, захватить власть и установить свои рабочие и крестьянские законы. Тогда все фабрики и заводы, вся земля будут в руках бедных. Этого хотим мы, за это боремся. В своем городе я боролся с богатыми фабрикантами, меня поймали, судили и сослали сюда. Но нас много, нас всех не сошлешь. Запомните, друзья, есть люди, которых зовут большевиками, они борются и умирают за то, чтобы на земле жили только те люди, которые своими руками добывают себе еду. И среди большевиков есть человек, которого зовут Ленин. Запомните, друзья, это имя. Имя Ленина вы еще много раз услышите.
Вошел молодой охотник с закипевшим чайником. Павел Григорьевич достал стаканы, кружки и разлил чай, подал сахар, сливочное масло, черствый хлеб и сухари.
Охотники с наслаждением пили густой, ароматный чай, переговаривались между собой, делились впечатлениями об услышанном; они никогда не слышали, чтобы солнце так могло запаздывать, что когда они ложатся спать, другие только просыпались. Говорили о бедняках и богатых, о большевиках, которые, не страшась ни смерти, ни отлучения от семьи, никаких других невзгод, заступаются за обездоленных.
