Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 40 страниц)
– В лавке Салова появилась мука, крупа, материи на одежду.
– Что ты говоришь, Богдан! – закричала Дярикта. – Давайте, быстрее вытаскивайте пушнину.
О том, что в лавке появились продукты, Богдан сообщил всем охотникам стойбища. Но немногие могли этим воспользоваться. Только самые удачливые охотники имели пушнину.
Когда Богдан, обежав все стойбище, вернулся в дом Пиапона, к нему обратилась Дярикта:
– Помоги, Богдан. Ты у нас лучше торговца все знаешь, умеешь читать и писать. Сколько муки и крупы дадут за все это?
Богдан всю зиму охотился вместе с Пиапоном и его зятем, потому знал, какие шкурки зверей завтра дед его повезет в Малмыж. Охота была неудачная, добыли они втроем сотни четыре белок, пять выдр, дикую кошку, шесть рыжих лисиц, пятнадцать колонков и всего два соболя. Соболь в тайге исчезал. Добыча для троих до смешного мала, раньше Пиапон один добывал в полтора раза больше.
– Продукты в лавке Салова привезены из-за большого моря, из другой земли, – сказал Богдан, – и, наверное, будут стоить дорого.
Затем он немного подумал и предложил:
– Знаешь, дед, обменяем и моих соболей, чего они будут зря лежать?
Но Пиапон отказался.
– Эти соболя должны пойти на твое тори, – сказал он.
На следующее утро еще затемно залаяли собаки в стойбище, и одна упряжка за другой выехали на проезжую дорогу.
– Кай! Кай! Тах! Тах! – неслось по стойбищу.
Заржала лошадь Полокто и поискала копытами. Из большого дома вдогонку ему промчались три стремительные упряжки, это выехали Улуска с Агоака, Калпе с Далдой, Дяпа с Исоака. Теперь уже никто в стойбище не удивлялся, что мужчины большого дома ездят к торговцам со своими женами.
Пиапон с Богданом и с зятем выехали на двух нартах. Когда они подъехали к лавке Салова, тут уже собрались все няргинцы, разожгли костер – грелись вокруг него. Приказчик спал, и никто не посмел разбудить его.
Богдан подошел к костру. Здесь были одни няргинские. «Охотники других стойбищ не знают еще», – подумал Богдан. Прошло еще немного времени, когда приказчик, наконец, открыл лавку.
Первыми приказчику сдавали пушнину самые старшие охотники, большинство из них привезли только белку и колонка.
– Колонок нынче соболя заменил, – смеялись они. Но смех их тут же оборвался, когда приказчик объявил, кто сколько получает за сданные шкурки. Цены на муку и крупу резко поднялись.
– Мука-с эта американская, понимаете, американская, – растолковывал приказчик, – везли ее, эту муку-с, из-за моря-океана-с. Далеко везли. Смотрите, какая мука-с, белая-пребелая. Ее везли из Николаевска на лошадях-с. Это тоже увеличило цену-с.
Охотники не слушали приказчика, большинство из них не понимало русского языка, их тревожило, что отдают они свою пушнину за бесценок. «Если у них вздорожала мука, то почему шкурки не вздорожали?» – спрашивали они друг у друга.
Полокто совсем растерялся, у него было так мало пушнины, что по его подсчетам едва хватит на пудовый мешок муки и полмешка крупы. «Сыновья хотели охотиться, надо было их отпустить в тайгу», – с поздним раскаянием терзал он себя.
Приказчик его встретил, как и раньше, вежливо, будто и не было между ними вчерашнего разговора, даже извинился, что не может пригласить на чай. Вежливость его на этом иссякла, в последний раз он улыбнулся, когда хмурый Полокто снимал с весов пудовый мешок американской муки.
Пиапон привез всю свою пушнину.
– О! Соболь! Давно-с не видел такого, – залюбовался приказчик одним из соболей. – Хорош, очень хорош, – хвалил он, будто позабыв о законе торговцев: при охотнике не расхваливать его пушнину. Приказчик высоко оценил соболя.
– Соболь вытянул, – говорили охотники, глядя, как Пиапон с зятем и Богданом выносили мешки муки, крупы. Пиапон купил пороху, дроби. Две нарты, на которых они приехали, были нагружены. Когда они прикрепляли ремнями мешки к нарте, к лавке подошла большая упряжка болонского торговца У. Он поздоровался и скорым шагом вошел в лавку. Вскоре оттуда вышел Калпе.
– Приказчик пошел с У водку пить, – сказал он.
К Малмыжу подъезжала упряжка, сильные собаки неслись издалека, шерсть на них заиндевела, глаза заросли инеем, но собаки бежали, не чуя под собой ног. Это был Американ и его спутник Гайчи.
– Бачигоапу, Пиапон! – поздоровался Американ весело. – Э-э, друг, ты совсем разбогател. Помнится мне, ты говорил, будто бы запрещается богатеть.
– Не смейся, Американ, – ответил Пиапон. – Когда ворона сидит на высоком дереве, ей кажется, что она выше всех других.
– Умом с тобой не состязаюсь, богатством – могу.
– Это богатство, Американ, до наступления лета в землю превратится, а твое золото может вдруг оборотиться…
– А ты мое золото не считай. Теперь другие времена настали. Не боишься?
– А чего мне бояться?
– Ты ведь много нехороших слов говорил про белых.
– А что теперь они скажут?
– Об этом я не подумал. Может, ты скажешь, что они скажут?
– Сейчас мне некогда, я по делу приехал. – И Американ скрылся за дверью.
– Как вороны на падаль слетаются, – сказал Калпе. – Что они хотят? Всю муку и крупу хотят закупить, что ли?
Богдан вспомнил приказчика, горящие глаза его, трясущиеся пальцы, когда он вертел перед носом соболя, и подумал: «Если торговец У предложит ему соболей, то он отдаст ему всю муку и крупу».
Пиапон отвязал упряжку, собаки оглядывались на него, ждали приказа, вожак уверенно выводил упряжку на дорогу в Нярги, но, услышав неожиданное «Кай!», недоуменно оглянулся на хозяина и повернул в обратную сторону, к дому Колычевых. Вторая упряжка последовала за упряжкой Пиапона.
Еще подъезжая к дому Митрофана, Пиапон заметил его красивую кошевку, на которой он гонял почту, и радостно подумал, что наконец-то после длительной разлуки встретится с другом, поговорит по душам. Он привязывал упряжку к колу, когда Митрофан появился на крыльце.
– Эй, что за обоз? – спросил он.
– Это нанайский торговец Заксор Пиапон приехал, – ответил ему в тон Пиапон. – Самый богатый на Амуре.
– Ай да Пиапон, ты на самом деле богач!
Друзья обнялись, похлопали друг друга по спине.
– Постарел ты, Митропан, совсем постарел, борода стала гуще, – говорил Пиапон, оглядывая друга.
– А ты помолодел, совсем молодой, – отвечал Митрофан.
– Тайга всегда молодит человека. Когда ты ходил на охоту, ты был совсем молодой, и борода не была такая густая.
Друзья расхохотались.
Подошли Богдан с зятем Пиапона, поздоровались с Митрофаном.
– Мужик уже, – похлопал Митрофан Богдана по плечу. – Скоро на свадьбу позовешь? Что-то ты задерживаешься, друг.
Богдан смущенно улыбнулся.
– Невесты нет? Хочешь, я тебе малмыжскую девчонку подыщу.
– Правильно, – подхватил друга Пиапон. – Сакачи-Алянский Валчан женат на русской, она все нанайские обычаи знает, по-нанайски говорит лучше, чем я.
– Есть у меня на примете златовласая, красивая, – продолжал Митрофан. – Хорошая будет жена. А дети какие будут?
– Нанай или русские?
– Нет, должны быть серединка на половинку.
Митрофан засмеялся, Пиапон не очень понял, что такое «серединка на половинку», но тоже засмеялся.
Богдан стоял красный от смущения и молчал.
– Достань из своей нарты белый мешочек крупы, – тихо сказал Пиапон зятю, и сам стал развязывать ремни своей нарты. Вытащил пудовый мешок муки, взял его под мышку и направился к крыльцу.
– Зачем муку тащишь? – спросил Митрофан.
– Надя печет вкусные булочки, – ответил Пиапон. – Я самый богатый нанай, – сказал Пиапон, переступая порог. – У меня мука много, крупа много. На, Надя, тебе мука.
– И правда, ты богатый, Пиапон, – говорила Надежда. – Две нарты добра купил. Теперь-то это деньгами не купишь, Санькин приказчик только на пушнину продает.
Пиапон заметил, что Надежда осунулась, и морщинки на лице стали глубже.
А Надежда тем временем хлопотала возле печи, Митрофан полез в погреб за солониной.
– Пиапон, может, тебе хлебы испечь? – спрашивала Надежда.
– Не надо хлебы, лепешки есть, – отмахивался Пиапон.
Митрофан подсел к другу, закурил.
– Я тебе рассказал, как я охотился, – опять перешел на родной язык Пиапон. – Теперь ты рассказывай, как живешь.
– Известно, как живу, гоняю почту, – ответил Митрофан. – Дома бываю мало.
– Надю не болеет? Она как-то…
– Постарела она, Иван ничего не пишет. Где он, жив ли, нет – никто не знает. Время такое пришло, Пиапон, тяжелое время. Когда царя свергли, отец говорил, смута будет, так и вышло. Большая смута на русской земле, большая. Раньше воевали с японцами, с германцами, нынче между собой воюем. Говорят, брат против брата иногда воюет, сын в отца стреляет, отец в сына. Разделился русский народ на красных и белых, да полезли еще всякие япошки, американцы, английцы, басурмане французы. Кому не лень – все полезли на русскую землю, все за богатых, за белых. Солдат, пушки, винтовки сперва присылали, теперь вот муку, крупу и всякое другое присылают. Всю русскую землю ополонили, говорят, только в Расее держится Советская власть. Тяжелое время, Пиапон, очень тяжелое. В наших местах еще не стали людей губить, а в Николаевске, в Хабаровске, говорят, людей за людей не считают, всех, кто с Советами был, – всех губят.
Богдан слушал Митрофана и глядел в окно на дом хозяина железных ниток, на легкий белый дымок, вьющийся из трубы, на снежную крышу. «Может, он сейчас слушает самые интересные, последние новости», – думал он.
– Надя все опасается за меня, потому что все малмыжские знают, что я дружил с ссыльными, – продолжал Митрофан. – Старик Феофан с собой в могилу меня хочет прихватить. За что он на меня сердит – сам не знаю. Старый енот может на самом деле наплести на меня всякое, потому я от белых хорошего не жду.
«Митропану русские угрожают, а мне нанай Американ угрожает, – подумал Пиапон, слушая друга. – Угрожали бы избить палкой, а то грозятся оружием. Если белые везде губят людей, нам тоже, наверно, нечего хорошего ждать».
Надежда поставила на стол дымящуюся картошку, малосольную кету, маринованные грибы, соленые огурцы и помидоры.
– Присаживайтесь, присаживайтесь, чем богаты, тем и рады, – говорила она.
– А это чего? – спросил Пиапон, попробовав грибы.
– Грибы, – ответила довольная Надежда.
– Те, что на дереве растут?
– Нет, Пиапон, на земле.
– На земле плохие грибы растут, умирать можно.
– Нет, это хорошие грибы, грузди. Ох, нынче их было в тайге – тьма.
«Я думал, мы все съедобное в тайге собираем, – подумал Пиапон, – а русские, оказывается, больше нас знают».
Богдану и зятю Пиапона тоже понравились грибы.
– Неплохо было бы сейчас тяпнуть за встречу, – сказал Митрофан.
– Хватит тебе, давеча и так возвернулся выпимший, – прервала его Надежда.
– Ничего, Пиапон, когда я тебе повезу булочки, то чего, может, и придумаю.
– Может, и мне приехать, твою жену и дочерей научить стряпать, а? Чего тебе, теперича ты богатый, – оживилась Надежда.
– Правильно, очень хорошо, – обрадовался Пиапон. – Послезавтра тебя ожидать будем. Только оманывать не надо.
– Нет, Пиапон, приедем обязательно, – затвердила Надежда.
«Хоть бы осетрина какая попалась», – подумал Пиапон.
Он недавно выставил снасти, раз проверял, но ничего не поймал.
После горячей картошки с малосольной кетой пили чай, потом мужчины закурили. В беседе время незаметно промелькнуло, и гости стали собираться в дорогу.
– Митропан, Надя, эта мука и крупа ваши, – сказал Пиапон. – Не говорите, берите, кашу варите, булочки пеките.
– Да ты что, Пиапон? – запротестовала Надежда первая. – Ты не с ума сошел? Это же столько стоит…
Пиапон улыбнулся.
– А дом мой сколько стоит? Печка сколько стоит?
– Нет, Пиапон, как хочешь, но муку эту не возьму, – заявила Надежда. – Или хлебы напеку, шанежки и привезу.
– Тогда я никогда заходить сюда не буду, – нахмурился Пиапон, – тогда я совсем забуду этот дом. Булочки, шанежки не вези в Нярги, обратно выгоню. Там, в Нярги, будешь их печь. Пиапон шибко злой, его не надо серчать.
Хозяевам оставалось только согласиться с упрямым Пиапоном. И еще раз поблагодарив его, Митрофан и Надежда пошли провожать гостей.
– Приезжайте, – сказал на прощание Пиапон и повел упряжку на берег, удерживая за постромки; собаки смиренно шли за ним, но нет-нет, то одна, то другая с лаем бросались на коров или свиней.
Богдан вел другую упряжку, он мысленно попрощался с хозяином железных ниток, глядя на заиндевелые окна его дома.
Пиапон вывел на дорогу упряжку, вскочил на нарты.
– Тах! Тах! – прикрикнул он на собак, и те вихрем помчали тяжелую нарту. Они спешили домой, дома их ждал корм.
Пиапон смотрел на бегущие назад торосы, на маленькое желтое солнце, проглядывавшее из-за туч, и думал о Митрофане и Надежде, об Иване, который позабыл родителей и не сообщает, где находится. Пиапон послезавтра встретит друзей, достанет водки, поймает рыбы – все будет, как надо. Как только прибыли домой, Пиапон сказал жене:
– К нам Надю едет посмотреть, как женщины прибирают дом, как они живут по-новому.
Дярикта замахала руками, будто птица с переломанными крыльями, заохала, она вспомнила прошлый приезд Надежды и как тогда стыдилась, подавая ей уху из осетра и боду. Правда, она могла сделать пельмени, но тогда не было времени на приготовление. Хорошо, она сегодня же начнет делать пельмени.
Хэсиктэкэ с Мирой вдруг заметили, что мокрые унты мужчин оставляют следы на полу, потребовали, чтобы они сейчас же разулись у порога и в одних ватных чулках ходили по полу. Сестры тут же решили завтра с утра приняться за уборку дома.
Митрофан приехал, как обещал, до полудня. Пиапон услышал звон колокольчиков почтовой кошевки и вышел на улицу. К дому подъезжала знакомая кошевка, в ней сидели трое.
«Кто же третий?» – подумал Пиапон.
Лошадь остановилась перед Пиапоном. Из кошевки выскочил высокий, широкий в плечах мужчина, подбежал к Пиапону и обнял.
– Дядя Пиапон, здравствуй! – прогудел он басом в ухо.
– Иван?! – обрадовался Пиапон.
Из большого дома прибежали Калпе, Богдан. Иван обнялся с Калпе, оглядел Богдана с ног до головы и сказал:
– Вот этого парня что-то не помню. Это сын Дяпы?
– Отгадай, – сказал Митрофан. – Ты его хорошо знаешь, ты с ним баловался, когда приезжал сюда.
– Да это Богдан! – засмеялся Иван и обнял юношу.
– Когда ты приехал, Иван? – спрашивал Пиапон, но Иван не слышал его, хлопал Богдана по плечу.
– Позавчера пришел, пешком, – ответил Митрофан за сына. – Зашел, встал в дверях и улыбается. Мать бросилась к нему, заплакала. Женщина, что скажешь.
Надежда стояла между мужем и Пиапоном и посветлевшими от радости глазами смотрела на сына.
Наконец Митрофан вытащил корзину, обернутую вышитым полотенцем, передал Надежде, а сам стал распрягать лошадь. Ему бросились помогать Калпе с Богданом, им хотелось показать Митрофану, что они тоже умеют и запрягать, и распрягать лошадь.
– Торо! Торо! – кричал Калпе, пытаясь удержать ее.
Митрофан с Иваном расхохотались.
– Так только на собак кричат, – сквозь смех проговорил Митрофан.
Пиапон пригласил гостей в дом, а сам пошел в амбар. Вернулся он с огромным осетром.
– Вот это красавец! Сколько лет я не видел такого, – вскочил Иван, увидев осетра.
– Под осетра треба водка, – сказал Митрофан и начал разматывать обернутое вокруг корзины полотенце. Калпе взял топор и приступил к разделке осетра. Вскоре тала была готова, и мужчины для начала хлопнули по стопке водки.
– Теперь, Иван, рассказывай, где был, что видел, – попросил Пиапон.
– Эй, мужики, чево забыли малого? – спросила Надежда. – Митроша, ты распочал корзину, почему малому не подашь гостинец?
Маленький Иванка, увидев столько незнакомых людей, спрятался в дальнем углу и следил оттуда за взрослыми.
Митрофан достал шанежки и позвал малыша, но Иванка полез прятаться под кровать. Все весело засмеялись, а Пиапону пришлось угощать младшего внука под кроватью. Сын Хэсиктэкэ, хоть был старше Иванки, тоже отсиживался в углу.
– Воевал я с германцами или не воевал – сам не понимаю, – начал рассказывать Иван, когда Пиапон вернулся к столу. – Когда я попал на фронт, там началось братание, это, значит, солдаты выходили из окопов, втыкали винтовки штыками в землю и шли друг к другу, обнимались, курили, менялись на память всякими вещичками. Никто не хотел воевать, люди устали воевать, убивать друг друга. Мы, русские, не знаем их языка, а они нашего, а говорим и вроде бы все понимаем.
Потом революция случилась, Октябрьская. У нас среды солдат оказалось много большевиков. Они и раньше говорили, будто после революции война закончится, пока, мол, у власти находятся Керенский и другие всякие министры, нам не видать мира, как своих ушей. Солдаты говорят, мы за тех, кто за мир. А те, кто из крестьян, те услышали, будто большевики им землю дадут, и говорят, мы за тех, кто нам землю даст. И правда, случилась Октябрьская революция, и тут же декреты Ленина вышли – войне конец, власть рабочим и крестьянам, землю крестьянам. Что тут было! Рассказать трудно.
– Это понятно, народ весь поднялся, – поддержал сына Митрофан.
– Народ обрадовался, как не радоваться, своя власть, бедняцкая власть пришла, – продолжал Иван. – Многие солдаты собрались домой, но большевики говорят, мол, буржуи и помещики за здорово живешь не отдадут свои фабрики и заводы, не уступят землю, воевать будут. Мы, здешние, амурские, тоже собрались домой, ехали на паровике, только они по железным рельсам ездят, пыхтят, волокут много вагонов. Интересная штука, быстро бегает, ежели дрова и уголь в достатке. А железные рельсы, посчитай, через всю Расею тянутся, Москва, Питер и другие города, будто узлами, связаны этими рельсами. Они тянутся через всю Сибирь к нам в Хабаровск. Сколько железа потребовалось, жуть! Возвратились мы в Хабаровск, здесь тоже Советская власть. Ну, думаем – теперь по домам! Ушли по домам, да только не мы. С нами были казаки, те разбрелись по домам. Вскоре у них заявились атаманы Калмыков, Орлов, Семенов, Гамов. Взбунтовали атаманы против Советской власти.
Иван скрутил новую самокрутку и закурил.
В доме Пиапона собрались соседи, пришли Улуска, Дяпа, Полокто, явился Холгитон. Старый Холгитон приободрился, он всегда чувствовал себя лучше зимой. Осенью нынче он промышлял белок на Гили, ставил самострелы на выдр, колонков.
– Ты в богатых стрелял? – спросил он Ивана.
– Стрелял, – ответил Иван. – Никто не сможет стерпеть, камни и те не выдержат, глядючи на их зверства. Всюду люди берутся за ружья и уходят в тайгу к партизанам.
– Кто это такие? – спросил Пиапон, услышав незнакомое слово.
– Это те же красные, рабочие и крестьяне, которые живут в тайте и в тех селах, где нет белых, нападают на белых, когда они не ожидают нападения, уничтожают и опять в тайгу. Так и воюют.
– А тайгу они знают? – спросил Холгитон.
– Знают, среди них много охотников.
– Это хорошо, – сказал Пиапон.
– Ты думаешь, – обратился Полокто по-нанайски, – партизаны могут победить?
Выслушав перевод отца, Иван ответил:
– Обязательно победят! Когда я шел по Амуру и ночевал в русских селах, я слышал, всюду народ недоволен, не может народ больше терпеть зверства. Под Хабаровском села горят, белые убивают людей и бросают в прорубь. Осенью, когда лед еще не встал, я видел, как калмыковцы с моста бросали в Амур убитых. Кровь стынет в жилах, когда видишь это. Они никого не жалеют, убивают женщин, стариков, детей. Рассказывают, они маленьких ребятишек бросают в горящие дома.
Богдан, переводивший на нанайский язык рассказ Ивана, замолчал, у него вдруг охрип голос, тугой комок подкатился к горлу. Улуска с Дяпой, не понимавшие русского языка, ждали продолжения рассказа. Полокто внимательно слушал Ивана, он без перевода понимал рассказчика.
«Как можно убивать детей? – думал Пиапон. – В тайге, когда лосенок с матерью, не стреляешь в лосиху, а тут детей в огонь бросают! Разве человек может так делать? Это уже не человек, это бешеная собака, потерявшая разум».
Пиапон взглянул на внуков, которые сидели в дальнем углу и, причмокивая, ели мягкие шанежки.
Женщины возле печи притихли, слушая перевод Богдана.
– Изверги они, – говорила вполголоса Надежда. – Малых-то детишек за что губят? Силов нет это слушать, слезы закипают.
Хэсиктэкэ накрошила талу из осетра и подала на стол. Притихшие мужчины разлили водку и молча выпили. Пиапон прежде всегда пьянел с трех стопок, но теперь водка, казалось, потеряла прежнее могущество.
Дярикта ставила на стол пельмени.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Когда дырявились котлы, кастрюли, ведра, ломались ружья, няргинцы раньше обращались к малмыжским мастерам. Теперь в Нярги был свой мастер, работник Холгитона Годо, он мог отремонтировать все, что сделано из железа и меди. Но Пиапон не обратился на этот раз к нему, потому что боялся, думал, заинтересуется Годо устройством швейной машины, разберет ее, да не сможет собрать. Швейная машина – это не дырявый котел, даже не сломанное ружье, к ней нужен особый подход, в ней может разобраться только русский мастер, потому что эта машина русская.
Машинка Дярикты сломалась в мае, и Пиапон не мог ее сразу отвезти в Малмыж к Митрофану, на то было много причин: ледоход, весенняя путина, охота на уток. Только в середине июня Пиапон поехал в Малмыж.
Пиапон не застал Митрофана дома и удивился, где же его друг может пропадать в эту пору: сено косить – трава еще низкая, рыбу ловить – только нерест закончился, охотиться – звери все худые, да с малыми детьми – не время охоты.
– Где он? – спросил Пиапон у хозяйки.
Надежда, повеселевшая, помолодевшая было после возвращения сына, теперь опять будто состарилась за весну.
– И не спрашивай, Пиапон, – сказала она, – Ивашка будто в воду глядел, появились белые-то. Как только сошел лед, пошли пароходы, тут они сразу, прямехонько и появились и стали всех мужчин в солдаты забирать.
– А Митропана с Иваном тоже забрали? – испуганно спросил Пиапон.
– Нет, они рыбалили, потому остались.
– Чичас где?
– Вчерась тут пароход подходил, они и ушли в тайгу.
– Теперича так будут жить, пароход сюда – они в тайгу, пароход уйдет – они домой.
– Это хорошо, – согласился Пиапон.
– Тревожное время-то, Пиапон, все боимся мы, слух про белых страшный плывет по Амуру. Зверуют они шибко. Ваших-то они не тронут, вы сторонние люди. В солдаты не возьмут.
«Это верно, – подумал Пиапон. – Нас и раньше в солдаты не брали, зачем сейчас возьмут?»
Надежда осмотрела машинку, покрутила и начала что-то отвинчивать.
– Надю, не надо, не трогай. Митропан сам посмотрит.
«Женщина есть женщина, что она понимает? – думал он. – Хоть и умница Надю, но она совсем все разломает. Исправлять такую машинку – дело мужских рук».
– Надю, не надо, не трогай, Митропан сам посмотрит, – умолял он хозяйку.
– Чево Митрофан, тут любая хозяйка, которая имеет машинку, справит.
И правда, к несказанному удивлению Пиапона, машинка затарахтела, застрочила.
– Ое-е, Надю, ты все хорошо умеешь делать! – воскликнул Пиапон.
Надежда, польщенная похвалой, засмеялась.
– Ничево-то я не умею. Скажи жене и дочерям, толстые вещи пусть не шьют.
Пиапон возвращался в стойбище встревоженный. Он беспокоился за своих друзей, вспомнил рассказ Ивана о том, как отец воюет против сына, брат стреляет в брата.
«Так случится, если Митропана белые заберут в солдаты, – думал он, – Иван уйдет к красным, и они будут стрелять друг в друга. Надо их увезти на дальние озера, самому тоже уехать на лето туда, и вместе жить. Туда и белые не придут, и пароходы их не пройдут…»
…В стойбище начали готовиться к большому религиозному празднику касан, дети Баосы собрались отправить душу отца в буни. Впервые после смерти отца собрался совет мужчин бывшего большого дома: Полокто, Пиапон, Дяпа и Калпе. Теперь к ним добавились: Ойта, Гара, Богдан и Хорхой.
Совет решил, кто сколько внесет денег на водку и угощения, кто добудет мясо и рыбу. Все это было решено быстро и без споров. Но возник вопрос, кто будет выступать старшим из четырех братьев. Молодым охотникам, впервые присутствующим на таком совете, вопрос казался бесспорным: Полокто самый старший, и он должен выступать за старшего. Но двое младших братьев, Дяпа и Калпе, решительно заявили, что они хотят, чтобы старшим на касане и главой семьи был Пиапон. Спорили долго, пока Пиапон не сказал, что Полокто старший брат и он должен возглавить семью.
Большой касан – большое событие в жизни целого рода, и к нему надо тщательно готовиться. Большой касан требует много денег на водку и угощения, потому что он продолжается несколько дней, на него приезжают все желающие – родственники и друзья. Приглашается великий шаман, он только один может проводить душу умершего в буни.
После совета охотников бывшего большого дама Богдан ездил ставить сеть и вернулся в сумерках.
– На касане столько бывает всяких игр, – ломающимся баском возбужденно говорил Хорхой. – Эх! Хочется мне побороть кого-нибудь!
– Ты сильный, поборешь, – сказал Богдан и, взглянув на пане, мысленно проговорил: «Это тебя будут сжигать. Скоро мы с тобой совсем расстанемся, и мне не с кем будет делиться своими тайнами. Мы с тобой рядом спали, ели уже семь лет, я к тебе привык. Жалко расставаться. Ты, дед, совсем уходишь?»
– Не сильный я, не смейся, – обиделся Хорхой.
– Не смеюсь нисколько, ты ловкий, ты быстрый, в прыжках и в беге ты обязательно победишь, – ответил Богдан.
Подошла Агоака, поставила перед пане рыбный суп, чумизовую кашу и чай. Семь лет Агоака ухаживает за пане, утром, в полдень, вечером ставит перед ним еду, раскуренную трубку, вечером стелит его постель, утром прибирает. За семь лет она ни разу ничем не обделила пане.
На следующий день дети и внуки Баосы разъехались в разные стороны, одни поехали закупать продовольствие и водку, другие – к хулусэнскому шаману Богдано и к родственникам – оповещать о касане. Возвратившись домой, они готовили мясо, рыбу, и на всю эту подготовку ушел месяц.
К назначенному времени в Нярги стали съезжаться гости. Вскоре Нярги превратилось в большое, многолюдное стойбище. Сколько тут было встреч старых друзей, сколько было новых знакомств, сколько молодых юношей и девушек влюблялось! Всего не перечесть.
В начале касана утром к стойбищу подъехала лодка с великим шаманом. Восемь молодых гребцов сидели за веслами, один к одному, смуглые, сильные, красивые!
– Шамана привезли! Шамана привезли!
Народ устремился на берег, молодые – бегом, пожилые – размеренным шажком, старики – ползком. Все шли на берег.
Подъехал неводник шамана, лихо развернулся и пристал к берегу кормой. Десяток рук подхватили лодку и чуть ли не всю вытащили на песок.
К шаману подбежал Полокто, глава семьи, поднес чашечку водки.
– Ты устал, великий шаман, дорога твоя была длинная и утомительная, – почтительно проговорил он. – Спасибо тебе, что не отказал нам и приехал. Выпей, великий шаман.
Шаман выпил водку. Полокто вновь налил в чашечку и подал сидевшей рядом с шаманом жене.
– Спасибо тебе, что приехала, – сказал Полокто. – Без тебя, может, великий шаман отказался бы ехать.
– Что от нас, женщин, да еще старых, зависит, – ответила седая старушка, и этим ответом изумила всех присутствующих. Ответ ее совсем не подходил этому торжественному моменту.
Полокто пропустил слова старушки мимо ушей, наполнил вновь чашечку-наперсток и подал кормчему.
– Спасибо тебе, кормчий, что так быстро ты привез великого шамана, – сказал он.
– Амур, наш кормилец, помогал нам, – ответил кормчий и выпил.
Тут только поднялся с места шаман и вышел на берег. Полокто преподнес ему вторую чашечку.
– Спасибо, великий шаман, без тебя бы мы никак не обошлись.
– Я еще не совсем уверен в себе, как бы не оставить мне доверенную вами душу вашего отца на полпути.
– Соберись с силой, великий шаман, – сказал Пиапон.
– Постараюсь.
Калпе взял шапку великого шамана с двумя рогами и вынес из лодки рогами вперед. Он же взял берестяной короб с одеждой и бубен. Калпе медленно пошел к дому, за ним поплелся шаман.
Богдано сел на отведенное место, закурил поданную трубку. Возле него сели сыновья Баосы.
– Как ты в эту зиму жил? – спросил Полокто великого шамана.
– Плохие времена пришли, жизнь стала труднее, – ответил Богдано.
Агоака поставила перед ним столик, подала еду. Полокто налил чашечку водки.
– Говорят, жизнь скоро улучшится, – сказал он.
– Кто его знает. Наши охотники зимой не купили муки и крупы в Малмыже, услышали, будто бы торговец У увез всю муку и крупу в Болонь, и поехали туда. Дорого продавал У муку, очень дорого.
Шаман стал есть. Полокто угощал его водкой, смотрел, с каким удовольствием он ест, и думал, что хорошо быть шаманом, его в каждом доме встречают с почетом, он всем нужен, и ему теперь платят царскими серебряными рублями. Сколько денег накопил он? Много, наверно. Зачем ему, старому, деньги, когда у него нет даже детей? Старый-то старый, а выглядит совсем молодо, волосы и те не все побелели.
– Жизнь не улучшится, пока русские не кончат воевать, – сказал Богдано.
– А кто победит, белые или красные? – спросил Калпе.
– Кто сильнее, тот и победит.
«Хорошо ответил», – подумал Полокто. «Хитро ответил», – подумал Пиапон. «Так бы и я ответил», – усмехнулся Калпе.
В это время недалеко от большого дома молодые охотники строили итоа,[71]71
Итоа – сооружение из тальника, крытое циновками, имеет два выхода, восточный – для живых, западный – для мертвых. Внутри и вокруг итоа стелят циновки для сиденья.
[Закрыть] пожилые из куска дерева тесали мугдэ.[72]72
Мугдэ – деревянное изображение покойника.
[Закрыть] Всеми этими работами руководил Холгитон.
– Он был мой друг, я должен видеть, как провожают в последнюю дорогу, – говорил он.
– Отец Нипо, зачем строим итоа? – спросил его Богдан.
– Это последнее жилье твоего деда, вот с этого западного выхода он выйдет и больше никогда не вернется, на вечные времена он уйдет на покой в буни.
Многое было непонятно Богдану в приготовлениях к касану, и он расспрашивал взрослых обо всем, что его интересовало. Он старался ничего не пропустить, все увидеть и услышать.
Когда итоа был накрыт циновкой, он вошел в дом. Полокто подал шаману чашечку водки и сказал:
– Великий шаман, выбирай себе жену.
Шаман с чашкой водки стал медленно обходить охотников, остановился перед Гарой.
– Как женой? Я… я… – испугался Гара и даже побледнел. «Помощником будешь. Помогать будешь», – зашептали вокруг. Гара совсем растерялся.
– Ничего трудного нет, будешь одежду надевать на меня да вешать, где положено, – сказал шаман.
Гара принял с его рук чашечку и выпил. Вторым помощником шаман выбрал Хорхоя, в обязанности которого входило носить бубен шамана, подогревать вовремя, чтобы он звонче гремел.
Шаману сообщили, что итоа построен, мугдэ находится на месте, и он начал одеваться. Гара подал ему халат из китайского шелка, пояс, тяжелый, расшитый передник, яркие рукавицы и шапку с рогами.
Богдано одевался не спеша, он знал, что народ следит за каждым его движением, что некоторые любопытные пытаются даже запоминать, каким узлом он завязывает завязки передника. Два десятка лет Богдано считается великим шаманом, два десятка лет он один из всех амурских шаманов имеет право носить шашку с рогами, знак великого шамана, но до сегодняшнего дня он не может избавиться от тщеславия. Стоит ему заметить в глазах людей страх, восторг и зависть некоторых молодых, и вдруг он будто молодеет, голос звенит, мускулы ног и рук твердеют.
