Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)

– Прибывает вода, и зимой прибывает, – ответил Баоса, – видишь, лед приподнялся немного. Амур дышит.

Как ни приглядывался Богдан к береговой полосе, но никак не мог заметить какого-либо поднятия льда.

– В прорубь тогда гляди, – посоветовал дед, – на воду гляди, как она клокочет.

И вода в проруби ничего не сказала мальчику, она так же, как и в прошлый раз, крутилась в водовороте, рвалась из-подо льда.

– Все примечать надо, нэку, все. Наша жизнь такая, нэку, мы ко всему должны приглядываться, примечать, запоминать. Вот ты в прошлый раз сильно устал с непривычки и ничего не приметил, все пропустил мимо. Это уже нехорошо. Вода прибыла, об этом она сама тебе рассказывает на своем языке. Ты должен понимать язык ветра, звезд, листьев и травы, всяких зверей, птиц и букашек. Все это тебе требуется для твоей же жизни, удачной охоты и рыбной ловли, безопасной поездки и хорошего сна.

Все это Баоса говорил, пока шли по другой снасти. Очистив проруби, освободив поводки, он опять попросил внука проверить ее. Богдан взял поводок и сразу почувствовал слабый рывок, потом еще, еще. Рывки были настолько слабые, что синявка, летом попавшая на крючок, куда сильнее дергается. Мальчик ждал более сильных рывков.

– Что, нет? – подсел рядом с ним на корточки Баоса.

– Слабо дергает, как пескарь.

– Проверим твоего пескаря, – усмехнулся Баоса и, широко расставив ноги, начал вытягивать снасть. Крючья он складывал в правую сторону подальше от ног, клал их так, чтобы они не зацеплялись друг за друга, не спутывали поводок. Один крючок, второй, третий, пятый. И вдруг в проруби мелькнул острый хвост осетра, ударил по воде, забрызгав Баосу и Богдана. Баоса не опустил поводок, он напружинился, удержал поводок в руке.

– Крюк подай, – попросил он, Богдан принес из нарты крюк, прикрепленный на коротком черенке.

– Небольшой, но не пескарь, – улыбнулся Баоса. – Это уже касатка. Теперь смотри внимательно. Самое главное и самое трудное дело это уговорить его повернуться к проруби и к тебе головой. Быстро уговоришь – быстро вытянешь. Не уговоришь – не вытянешь. Если он забушует, то может сорваться и исчезнуть, изорвет бок или оторвет твой крючок. Сам в это время всегда будь осторожнее, смотри, чтобы крючки острием не к руке твоей были, а наружу, может случиться, дернет он, а крючок хвать за руку и утащит тебя или руку разорвет. А еще пуще следи за ногами и за теми крючками, которые у твоих ног.

Баоса, не отпуская поводка, крюком попытался повернуть голову осетра к проруби. Долго он возился, осетр упорно рвался под лед, прятал голову. Крючок вцепился в двух вершках от хвоста. Баоса видел, что крючок впился в мясо и осетру не вырваться, как бы он ни бился. Наконец осетр сдался, словно нехотя изогнулся, и на мгновение показался в голубой проруби острый его нос. Этого мгновения было достаточно, чтобы Баоса ловким движением подцепил крюком под жабры.

– Вот и все, – сказал он облегченно. – Любой осетр, любая калуга, даже если она длиннее твоей лодки, никуда не денется, если ты вот так поддел его крюком, – объяснил он Богдану. – Большую калугу, какой бы ни был сильный человек, ни тремя, ни четырьмя крюками не вытащить, сил не хватит. Потому, поддев ее крюком, надо обвязать под жабрами веревкой и тащить.

С этими словами Баоса легко вытянул из проруби длинного изящного осетра. Рыба забилась на снегу.

– На крючок Годо попался, – сказал Баоса, отцепляя осетра. – Это будем считать твой первый осетр. Хорошо?

– Но я не вытащил его, – возразил мальчик.

– Но ты смотрел, – засмеялся довольный уловом Баоса.

На счастье Богдана, на предпоследний крючок попался другой осетр. Баоса, проверив, крепко ли крючок держит его, убедился, что осетр не вырвется, и разрешил внуку самому вытащить добычу. На удивление, Богдан тут же повернул голову осетра к проруби, подцепил крюком и двумя руками, поднатужившись, вытащил. Осетр был ровно с сажень.

– Молодец. Будешь добычливым калужатником, – сказал Баоса. – Смотри ты, как он быстро послушался тебя, чувствует, что твоя рука – это рука калужатника.

Богдан сам отцепил осетра и готов был прыгать от радости. Теперь он мог сказать, что этот осетр добыл сам, своими руками, потому что ставил снасти, уговаривал осетра вынырнуть из проруби, отцепил его от крючка. Есть первый осетр! Богдан ликовал как и тогда, когда увидел упавшего от его пули лося.

В этот день рыболовы поймали четыре осетра и небольшого калужонка. В следующую проверку добыли еще больше, и Баоса отвез по осетру своему другу Илье Колычеву, его сыну Митрофану и молодому торговцу Сане Салову.

До возвращения охотников из тайги калужатники добыли около сотни калуг и осетров, продали болоньскому торговцу У десятки килограммов хряща. Всех охотников, вернувшихся домой, Баоса угощал жирной вкусной осетровой талой, а те к свою очередь несли ему лучшие куски лосятины, медвежатину, сваренную и нанизанную на палочки.

Когда вернулся Ганга, Баоса отправил ему с Богданом саженного осетра. Ганга обрадовался, даже прослезился, обнимая удачливого внука; сам он на своем веку не поймал больше двух десятков осетров. Неудачливый человек в жизни был Ганга.

«Дружить надо с Гангой, мы два деда, мы должны быть дружны, – думал Баоса, выпивая с Гангой за встречу. – Если мы вдвоем с ним будем отбирать Богдана, то Пота не устоит, отдаст нам сына. Как же ему не отдать? У меня он украл дочь? Виноват? Виноват. От отца убежал? Убежал. Виноват? Очень даже виноват… Поэтому мы, два деда, будем требовать, чтобы за все свои грехи он отдал нам сына».

На третью осень Баоса оставил Богдана у себя. Мальчик сам уже не рвался на Харпи к родителям, он настолько привык к деду, к дядям и их женам, подружился с Хорхой и другими мальчиками Нярги, что стал забывать родителей, Токто, друга детства Гиду.

Богдан теперь привязался еще к Пиапону, любил часами слушать его житейские рассказы о поездке в маньчжурский город Сан-Син, умные рассуждения о жизни, явлениях природы, повадках зверей. Пиапон разговаривал с ним всегда как со взрослым, и это очень пришлось по душе мальчику.

Богдан привязался не только к жителям большого дома, он всем мальчишеским сердцем полюбил Амур, амурскую тайгу. Когда он выезжал на Амур широкий, то сердце его опускалось куда-то вниз к желудку, дух его захватывало от великого простора, от головокружительного течения.

Нравилось ему жить в Нярги еще и потому, что сюда часто наведывались русские друзья Баосы и его сыновей. Богдан выучился русскому языку и теперь на радость деда довольно бегло говорил. Приезжали в Нярги и совсем незнакомые люди, гости соседей, появлялся русский бачика – поп, говорил какие-то непонятные слова, будто даже не русские, все охотники при нем крестились, а когда он уезжал, смеялись над ним и никто больше не крестился. В год раз приезжали полицейские чины, приглядывались, принюхивались и, выкурив по свернутой в бумагу трубке-папиросе, уезжали. Долго они не задерживались, много, как поп, тоже не говорили, а чаще даже, не сказав слова, уезжали. Зачем они приезжали, что им нужно было – никто не знал. Не знал даже сам Холгитон, который все еще считался старостой стойбища.

– Приезжают, только людей шугают, да собакам лишняя забота лаять на них, – ворчал Холгитон.

– Да тебя еще отрывают от молитвы мио, – смеялись охотники.

– Помолиться мио – не грех, – серьезно отвечал Холгитон.

Жизнь в Нярги была намного оживленнее и интересное, чем на Харпи, и потому Богдан совсем не хотел уезжать отсюда. Когда отец с матерью приехали за ним, он ничего не ответил им, только слушал, что говорили два его деда и что отвечал им отец. За дедов заступились дядья, и Поте пришлось отступить. Так Богдан остался в большом доме на третий год и третью осень ловил с дедом кету.

Осень выдалась в этом году дождливая, серая, но кета по Амуру поднималась обильно. Многие няргинцы в эту осень заключили подряды с Санькой Саловым на лов кеты и сдавали рыбу его засольщикам.

– Ловкий ты, Саня, – говорил молодому торговцу Баоса. – Мне помнится, твоему отцу никак не удавалось уговорить нанай ловить ему кету, а ты быстро их уговорил. Это потому, что знаешь нанайский язык.

– Да, дака, верно говоришь, – улыбался Санька.

– Времена другие подходят, – возражал Пиапон. – Да и ты, Саня, торговец уже не тот, что был отец, у тебя, я вижу, другой размах. Не крути головой, молод, чтобы меня обкрутить. Сам ведь все понимаешь, верно? Нанай ведь тоже другие уже, верно? Только мы сами этого не замечаем.

Баоса отходил, когда Пиапон, как он говорил, начинал умничать. Но Богдана в это время ничем нельзя было отвлечь, он не отходил от беседующих, пока они сами не расходились. Любил Богдан наблюдать и работу засольщиков кеты, подружился с ними. Засольщики тоже привязались к смышленому мальчику, учили его засаливать кету, а икорный мастер ему первому давал пробовать свою новую продукцию.

– Хорошо? Вкусно? – допытывался он, будто от ответа Богдана зависела судьба нового засола.

Услышав утвердительный ответ, он пускался в пляс, начинал скоморошничать, смешить товарищей и рыбаков. Веселый, неунывающий человек был икорный мастер.

– Я тебя, Богдан, научу солить икру, прибыльное дело, – говорил он. – Не веришь, спроси у молодого хозяина. Он хоть и молод, но чувствую, собаку съел в вашем деле.

– Как собаку съел? Собачье мясо? – удивлялся Богдан, чем приводил засольщиков в неописуемый восторг.

Часто навещал засольщиков и учился их ремеслу и Полокто. Он подолгу беседовал с Санькой, когда появлялся на тонях. А к концу путины он удивил всех няргинцев, купил у Ворошилина три бочонка и засолил сам около двух сотен кетин. На вопросы любопытных только отмахивался, говорил, что сам будет зимой питаться соленой кетой.

– Правильно, на Амуре воды хватает! – смеялись одни няргинцы.

– Смотри, желудок просолишь, – говорили другие.

Кета прошла, закончилась горячая осенняя пора, наступили праздничные дни. Баоса впервые за последние годы забрал себе родовую святыню – хулусэнский священный жбан.

– Смотри, пэку, это наш заксоровский жбан, – сказал он внуку, когда привез жбан счастья в Нярги, – ни один род не имеет такого священного жбана, ни один род не может его сделать, потому что у них не было великого шамана, который смог бы изготовить такой жбан. Ты Заксор, и это твой жбан!

Священный жбан с двуликим бурханом поставили в угол, и Баоса начал праздновать осенний праздник. К нему приходили соседи, друзья, родственники, не обошли и дети, Полокто с Пиапоном. Потом начали приезжать на молитву охотники из соседних и дальних стойбищ, привозили больных жен, детей, матерей и отцов, всем хотелось выпросить счастья, здоровья у священного жбана, все спешили, потому что многие собирались во второй половине месяца петли уйти в тайгу.

Молился и Бата Бельды, охотник из стойбища Чолчи, он просил удачи в зимней охоте. После молитвы он передал Баосе завернутый в тряпицу серебряный рубль. Баоса был крепко выпивши, он удивленно повертел в руке рубль, усмехнулся и оставил на столике между рыбьими и утиными костями.

Второй охотник из стойбища Джоанко подал ему уже три серебряных рубля. Баоса на этот раз был трезвее, он поднял с пола кланявшегося охотника и его слепнущую мать.

– За что даешь деньги? – спросил он у оторопевшего охотника.

– За молитву, – пробормотал охотник.

– За молитву?

– Да, маме лучше стало, вот я и приехал поблагодарить священный жбан за исцеление.

– Лучше стало?

– Лучше, лучше, – ответила старушка за сына.

– Я молился священному жбану в Хулусэне, там с меня потребовали три рубля, сказали, такая цена за глаза.

– Кто сказал?

– Тамошние хозяева.

– Какие же это хозяева! Это сволочи! – закричал Баоса помолодевшим от негодования голосом. – До чего дожили, за деньги уже молятся священному жбану, за деньги вымаливают здоровье! Что же это происходит на Амуре? Кто у тебя брал деньги?

– Турулэн.

– Турулэн?!

Баоса еще раз переспросил и сел на край нар, свесив ноги, чего никогда не делал с малолетства. «Турулэн сам берет деньги за моление? Турулэн… Самый старейший в рода Заксоров! Турулэн».

Нет, Баоса не мог представить, как это старейший Заксор, уже глядя одним глазом в буни, мог дойти до того, что начал собирать деньги за молитву родовой святыне. «Нет, здесь что-то не то, не может Турулэн этого делать. Почему он промолчал об этом, когда отдавал жбан? Постеснялся? Совесть грызет? Нет, Баоса не может брать деньги за молитву и никогда не возьмет, водка, купленная на эти деньги, будет жечь его нутро, крупу, купленную на эти деньги, не переварит желудок. Как может Баоса брать деньги со своего брата, который пришел к нему за помощью? Как он может лишить его этих денег, добытых кровью и потом? И за что брать? За то, что священный жбан дарует здоровье человеку!»

– Здоровье, счастье, совесть не покупаются и не продаются, – тихо проговорил он и вернул деньги охотнику. – За молитву священному жбану оскорбительно платить и брать деньги.

Баоса вспомнил про вчерашний рубль, оставленный на столике, и начал искать его, но так и не разыскал. Тогда он достал из своей кожаной сумки, где хранились пушнина, деньги большого дома, серебряный рубль и вернул чолчинскому охотнику. А ночью, когда большой дом уснул крепким пьяным сном, Баоса зажег жирник, поставил перед священным жбаном, поклонился три раза и затих.

– Ты великий, ты священный жбан, – прошептал он после долгого молчания. – Тебя создал шаман, равного которому нет на земле, он создал тебя, чтобы ты помогал его роду Заксор выжить на земле и размножиться. Ты помогал нам на охоте, на рыбной ловле, приносил достойным счастье, больным здоровье. Ты честно исполнял желание великого шамана. Потом люди других родов, умиравшие от болезней, начали просить помощи, и ты щедро дарил и людям других родов счастье и здоровье. Ты был щедр, ты был добр ко всем, и тебя признали все нанай Амура, Сунгари и Уссури. Ты был честен, как и твой отец, великий шаман, за щедрые угощения ты щедро выполнял просьбы молящихся и, кроме угощения, ты никогда и ничего не требовал. Если бы ты потребовал, то кто-нибудь из нас услышал твое требование. Ты не требовал, да и требовать не мог. За то, что даруешь человеку радость выздоровления, счастье зачатия детеныша, счастье обретения зрения, ты разве осмелишься попросить какое-нибудь вознаграждение? Нет, не можешь. Ты честен, священный жбан, но тебя пятнают нечестные люди. Как это ты терпишь? Почему не разразишься гневом на них? Или, может, тебе так и хочется, чтобы люди деньги платили за исцеление? – Баоса выжидательно замолчал, поклонился и спросил: – Где же твоя прежняя честность, священный жбан? Если Турулэн берет деньги с молящихся с твоего согласия, то я все равно не буду их брать. Я сейчас лягу, усну, и ты мне все объясни, я хочу знать правду.

Баоса потушил жирник и залез под одеяло. Спал он плохо, ворочался с боку на бок, тревожные мысли о священном жбане, Турулэне рассеивали сон. Утром он проснулся с тяжелой головной болью, ломило поясницу, ныли ноги – вернулась старая болезнь.

При больном хозяине дома неудобно было молиться священному жбану, поэтому жбан и двуликого бурхана перенесли в дом Полокто.

Баоса заболел не на шутку, поясницу ломило так, что нельзя было глубоко вздохнуть, кашлянуть. Агоака прикладывала к пояснице мешочек с горячим песком, но это не помогало. Старик лежал на спине и боялся делать лишнее движение, чтобы не вызвать боль. Рядом с ним постоянно находились Богдан с Хорхой, они приносили ему все новости, и Баоса знал все, что делается в стойбище.

«Не попраздновал как следует, – с горечью думал старик. – Не успел даже счастье внуку вымолить. – И опять его охватывала тревога, которая пришла в то утро болезни. – Неужели это проделки священного жбана? Может, он рассердился за мою резкость?»

А мальчишки не понимали тревог деда и наперебой пересказывали все услышанное и увиденное.

– Хунгаринский охотник привез такую смешную чушку, что все смеялись над ней, черная сама и с желтыми полосами, – похохатывал Богдан, вспоминая полосатую жертвенную свинью.

– А я видел, как двое палками дрались, – сообщал Хорхой, – они даже не пьяные были. Ох, ловко дрались! Трах! Тах, тах тах, тах! Так ловко, так ловко, надо нам, Богдан, научиться так драться.

– Дедушка, я видел, как мэнгэнский охотник деньги совал Ойте, чтобы он передал отцу. Ойта отказался, не взял. А в это время отец Ойты вышел и взял деньги.

– Это было сегодня? – хриплым голосом спросил Баоса.

– Да, сегодня.

Баоса сбросил с себя одеяло, медленно сел, от натуги и боли у него струился пот с желтого лица. При помощи внуков надел теплый халат, подпоясался, попросил принести какую-нибудь палку и, когда Хорхой принес половину галтухина,[42]42
  Галтухин – жердь, на которую нанизывают юколу для вяления.


[Закрыть] он, опираясь на нее, встал на ноги и заковылял к выходу.

На улице дул холодный низовик, высокие волны со снежным гребнем катились по реке, по небу низко плыли растрепанные лохматые куски черной тучи.

Баоса на улице зашагал увереннее, даже пнул ногой вертевшуюся под ногами суку. Осторожно взобрался на крыльцо деревянного дома Полокто, открыл дверь и вошел. Среди пьяного шума, толкотни Полокто все же заметил отца и подбежал к нему. Баоса молча размахнулся палкой-гултухин и ударил по плечу сына. Когда тот согнулся от боли и подставил спину, посыпались удары по спине.

– За что, отец? За что бьешь, при народе срамишь?! – кричал Полокто, увертываясь от ударов.

– Это ты посрамил меня! – выдыхал тяжело Баоса. – Это ты посрамил мое честное имя! Ойта, Дяпа, Калпе, Пиапон и ты сам, собачий сын, сейчас же при мне вынесите на берег священный жбан, погрузите на большой неводник и сейчас же отвезите в Хулусэн. Быстро двигайтесь! А ты все деньги, у кого брал за моление, верни. На моих глазах верни!

– Я не брал, отец, не брал! – закричал Полокто, но тут же получил удар по голове.

– Верни, собачий сын! Не доводи меня до греха! – молодецким голосом закричал Баоса.

Полокто дрожащей рукой вытащил из грудных кармашек халата две тряпицы и, не глядя ни на кого, положил деньги на край нар.

Охотники и их жены, ошеломленные расправой Баосы над старшим сыном, молчали и перешептывались между собой:

– Ошалел совсем, спятил старик.

– Это просто не пройдет, он ведь выгоняет священный жбан.

– Попробуй ему ответь, отец ведь.

– Говорили же, он болен, пошевелиться не может.

– Правильно делает, за что деньги платить?

Тем временем Пиапон с Калпе выносили священный жбан из дому, за ними Дяпа с Ойтой несли двуликого бурхана. Вскоре они выехали на бушевавший Амур.

Баоса вернулся домой, взобрался на нары, лег и больше не мог встать. Он пролежал до ледостава.

Стойбища опустело, все охотники ушли в тайгу, остались только старики, женщины да малолетние дети. Остался в стойбище и Ганга, он тоже побаливал и потому решил охотиться из дому. Он часто навещал больного Баосу, подолгу просиживал рядом и молчал. Старики теперь не ссорились из-за внука, хотя Баоса при Ганге твердил Богдану, что он никакой не Киле, а Заксор. Ганга помалкивал и только однажды решился уточнить, можно ли Богдана женить на девушке из рода Киле. Баоса, конечно, понял подвох и сказал, что девушек для Богдана можно разыскать сколько угодно из других родов, кроме Киле. На этом закончился этот щекотливый разговор: оба старика понимали, что, к какому бы роду они ни причисляли Богдана, отец его выходец из рода Киле и потому их внук не имеет права жениться на девушке Киле.

Ганга изо дня в день слышал от Баосы, что Богдан должен остаться в большом доме, потому что Дяпа и Калпе давно мечтают построить себе деревянные дома и только ждут смерти отца, чтобы уйти из большого дома. Может, останется Улуска, но он не Заксор, он Киле, а наследовать большой дом должен Заксор. Богдан должен стать Заксором.

Ганга совсем смирился со своей судьбой, он не возражал Баосе, если хочет Баоса, чтобы Богдан стал Заксором, то пусть будет Заксором.

Когда Баоса поднялся на ноги, он сразу же принялся за ремонт снасти. Богдан радовался выздоровлению деда и с нетерпением ожидал начала лова осетров и калуг. Баоса не заставил внука долго томиться, в два дня выставил на прежних местах снасти. Теперь им помогал Хорхой. На первой же проверке рыболовы поймали большую калугу; чтобы вытащить этого царя амурских рыб, им пришлось вдвое расширить прорубь, к веревке, которой вытаскивали гиганта, запрягли упряжку собак. На льду калуга возвышалась горой. Хорхой сел на ее горбушку, и ноги не достали до льда. У Богдана ноги тоже не достали до льда.

– Ух калуга, так калуга! – восторженно кричал Хорхой. – А силы в ней, как у железной лодки, верно?

– Дедушка, а как мы ее домой повезем? – тревожился Богдан.

Хорхой любил есть сырые жабры осетров и калуг, и его беспокоило, сумеют ли его зубы грызть жабры этого гиганта.

Калугу, как толстое бревно, вагами закатили на нарты и осторожно повезли в стойбище. Хвост ее волочился по снегу. Нарты скрипели и стонали под тяжестью калуги, и Баоса боялся, как бы они не рассыпались на части.

Когда подъехали к Нярги, все стойбище сбежалось посмотреть на чудовище: не каждый день попадаются такие громадные калуги. Баоса разделал рыбу, раздал по куску всем женщинам стойбища, а на следующий день отвез большие куски неизменному другу Илье Колычеву, сыну его Митрофану и молодому торговцу Сане Салову.

Прошло полмесяца, как Баоса выставил снасти, а в амбаре уже лежало около двадцати осетрин и куча желтого жирного хряща калуги. Баоса предвкушал хороший заработок.

«Одного себя да внука сам прокормлю без охоты на соболя, – думал он. – Белка, колонок, выдра – тоже не плохие шкурки имеют. Можно без соболя прожить».

На эти размышления наводили упорные слухи, ходившие по Амуру. Говорили, что власти хотят запретить лов соболей на несколько лет.

Охотники сами видели, что добыча соболей с каждым годом сокращается. Соболь исчезал в тайге.

«Мы – калужатники, калугу и осетров будем продавать», – думал Баоса.

Однажды вечером возле большого дома остановилась упряжка собак, приехал из Хулусэна старший сын Турулэна Яода. Как только Баоса увидел гостя, сердце его сжалось в предчувствии тягостного разговора. Глава большого дома давно уже ждал посланца Турулэна.

– Бачигоапу сагди ама,[43]43
  Здравствуй, дед.


[Закрыть] – поздоровался сам уже пожилой, рано поседевший Яода. Баоса обнял и поцеловал племянника, посадил возле себя. Агоака подала раскуренную трубку. Яода рассказал хулусэнские новости, порасспросил о житье-бытье в Нярги. Подали столик, еду, разогретую водку.

– Отец послал меня к тебе, – начал Яода после первой чарочки водки. – Отец говорит, жизнь с каждым годом становится дороже и дороже, с появлением денег жизнь стала совсем тяжелая…

– Честно жить, своими руками, ногами, глазами кормить себя всегда было тяжело, – недовольно перебил Баоса.

– Верно, верно, – поспешно согласился Яода. – Отец говорит, приезжие стали мало привозить с собой продуктов, а их кормить надо, откуда брать столько муки, крупы? Поэтому ничего зазорного нет, что мы берем деньги, на них мы кормим их же хозяев.

– Они привозят сколько свиней, куриц, водки, разве этого мало? Этого всегда хватало!

– Отец говорит…

– Пусть что хочет говорит, он обманщик, так ему и скажи. Сам ведь тоже зарабатывал эти серебряные рубли, знает, каких трудов и пота требуется для этого. И как он смеет требовать от своих же братьев и сестер денег?

– Отец сказал…

– Я сказал, если он будет еще брать деньги, я отказываюсь больше брать этот жбан. Он опоганен вами!

– Опомнись, это же священный жбан.

– Был священный, да вы опоганили!

Разговор не клеился, рассерженный Баоса кричал на весь дом, не давал говорить Яоде. Потом лег в постель, укрылся одеялом и заснул. Утром он холодно попрощался с Яодой и уехал с внуками проверять снасти. Всю дорогу он молчал, блуждающим взглядом осматривал окрестность, низкие берега, тальники, тянувшуюся цепочку телеграфных столбов. Богдан попытался разговорить его, расспрашивал о том, о другом, и дед был вынужден отвечать. Постепенно Баоса разговорился.

– Знаю, вы хотите, чтобы я что-нибудь рассказал, – усмехнулся он. – Ну, слушайте. Вон, видите, столбы стоят, а на них железные нити. Много нитей. Для чего их натянули?

– Для разговора, – враз ответили мальчики.

– Умные вы, все знаете.

– Дяди нам рассказывали, да и ты сам говорил.

– Может, говорил, может, нет. Русские-то знали, зачем они нити те тянули, а я тогда совсем молодой, как Хорхой, был и не знал. Иду однажды на охоту на уток, смотрю, летит большой табун шилохвосток, летит прямо на эти нити. Долетели – и один, два, три – посыпались, как кедровые шишки зимой. Это ловко русские придумали, – думаю я, – какую ловушку для уток натянули. Длинная ловушка, долго собирать добычу. Я подобрал уток, положил на видном месте, чтобы русские сразу нашли свою добычу. Потом я вернулся туда же через дней пять, смотрю, утки лежат там же, где я их положил. Конечно, уже попортились, вороны поклевали мясо. «Эх, русские, русские! – закричал я от обиды. – Какие вы нехорошие люди, натянули ловушку, погубили столько уток, а сами не подбираете добычу. Разве охотники так поступают? Зачем же вы губите столько уток, если они вам не нужны?» – возмутился я. Дома рассказал другим охотникам, те тоже рассердились на русских. Потом только мы узнали, что по этим ниткам русские друг с другом разговаривают. Чудеса! «До чего умный народ», – подумал я тогда. Ты, Богдан, правильно делаешь, что учишь их язык, правильно. Ты, Хорхой, тоже учись, тебе с ними жить всю жизнь, их ум, мысли не постигнешь, не зная их языка.

Подъехали к первой снасти. Баоса не спешил, он закурил трубку и наблюдал, как внуки долбили проруби с обеих сторон снасти. Когда они закончили работу и стали проверять, попалась ли на крючки рыба, он подошел к ним.

– Есть, дедушка, дергает, – радостно сообщил Богдан.

– Да, да, дергает, дергает! Ух, как сильно дергает! – кричал Хорхой.

Баоса сел на корточки, подтянул поводок и подтвердил, что попалась небольшая касатка. Всех средних осетров он называл касатками.

Он опустил поводок, рассеянно посмотрел вокруг и ни с того ни с сего сказал:

– Богдан, ты Заксор, но никогда не бери к себе в дом священный жбан. Не бери, он осквернен, опоганен. Понял?

С этими словами он засунул дымящуюся трубку под пазуху.

– Дедушка, халат сожжешь! – вскрикнул Богдан.

Баоса удивленно посмотрел на него, и только тогда, когда мальчик повторил предупреждение, он вытащил трубку, сбил горящий остаток табака.

– Посмотрим, посмотрим касатку, – твердил Хорхой, притопывая ногой. Он держал наготове крюк, чтобы подать деду по первому его знаку.

Баоса медленно подтягивал поводок, из воды один за другим выпрыгивали поплавки, черные крючки с сверкающим острием. Богдан с удивлением заметил, что дед в беспорядке кладет крючки, они цеплялись между собой, запутывались в поводке, ложились рядом с ногой деда.

«Что же он так небрежно собирает? – подумал Богдан. – Запутаются крючки, поводок, потом распутывай их».

Сзади калужатников зарычали собаки, потом кинулись в драку. Баоса выпрямился, разогнул спину, оглянулся назад:

– Я вам! Кончайте! – прикрикнул он на собак и добавил, обращаясь к Богдану: – Палкой их накажи.

Богдан пошел исполнять приказ деда, схватил остол – палку с тяжелым наконечником и начал бить зачинателя драки. Собаки перестали драться, забились под нарты. И тут Богдан услышал испуганный крик Хорхоя, обернулся и остолбенел от ужаса: Баоса по грудь находился в проруби и правой рукой пытался ухватиться за кромку льда, но тут же исчез под водой, как поплавок удочки исчезает в момент поклевки. Он не успел даже вскрикнуть, как был втянут каким-то водяным чудовищем. У Богдана словно приморозились ноги ко льду, он не мог сдвинуться с места. А Хорхой, охваченный страхом, с недетским воплем побежал по дороге в стойбище, споткнулся о льдину, упал, поднялся и опять побежал. Тут только Богдан пришел в себя, подбежал к проруби, схватил поводок и начал бешено подбирать. На другом конце доводка тяжело бились человек и рыба. Потом страшная сила вырвала поводок из слабых рук мальчика, он отступил на шаг назад и закричал:

– Дедушка!! Дедушка!! Спасите дедушку!

Слезы брызнули из глаз Богдана, он опять подошел к проруби и опять бессознательно, как во сне, начал подтягивать поводок. Поводок шел легко сажень, две, пять, появились крючки. Один… три… десять. Поводок, казалось, струился сам, выталкиваемый из воды непонятной силой. Сажень… две… пять. Из воды выпрыгнул зверем камень-грузило. Конец снасти.

Богдан ослепшими от слез глазами смотрел на черный, докрывавшийся стеклянной коркой льда камень и никак не мог понять, откуда он появился перед ним.

И тут он прозрел – это конец снасти! Мальчик с ужасом взглянул на черный камень и бросился бежать за Хорхоем.