Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 40 страниц)

Толпа замерла, люди, затаив дыхание, ждали ответа Ерофея. Не у одной матери, не у одной жены тревожно заколотилось сердце, пока Ерофей, переминаясь с ноги на ногу, молчал.

– Назвать-то как назовешь, вашескородие?

– Ты не бойся, партизаны больше не вернутся сюда.

– Не боюсь я, не знаю ково назвать. Назову одново, а он в гости уехал к свояку, назову другово, а он в городе гуляет.

Ерофей не договорил, офицер ударил его в подбородок, он попятился, споткнулся о камень и упал.

– Двадцать пять атаманских! – приказал офицер.

Солдаты схватили Ерофея, положили животом вниз на скамью и начали стегать шомполами.

Холгитон зажмурил глаза и отвернулся, ему хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать звериного крика Ерофея, но руки его были связаны, они онемели и стали совсем чужими.

– Вспомнил, сволочь, где партизаны? Вспомнил, где мука? – спрашивал офицер.

Полуживого Ерофея сбросили со скамьи, отволокли в сторону.

И тут перед толпой предстал человек в лохмотьях, все лицо в кровоподтеках. Никто не узнал в нем телеграфиста.

Двое солдат подхватили его и потащили к утесу. Телеграфист повернулся к землякам и воскликнул:

– Прощайте, друзья! Победа будет за Советами, за Лениным!

Это были его последние слова.

Офицер повернулся к Холгитону с Пиапоном.

– Вас ожидает то же, – сказал он. – Укажите, где мука, будете живы, откажетесь – пеняйте на себя.

Холгитон пошатнулся.

– Моя не знай, моя совсем не знай.

– Двадцать пять атаманских!

Холгитона бросили на скамью, старик стиснул зубы и заплакал.

После Холгитона офицер допрашивал Пиапона, потом двое рослых солдат повалили его на скамью. Пиапон изловчился и ударил одного солдата ногой в живот, солдат охнул и сел на камень. Отдышавшись, он поднялся на ноги и со всего размаха ударил Пиапона в лицо.

Его бросили на скамью, один белогвардеец сел ему на ноги, другой на голову. У Пиапона сдернули штаны.

«Голый! Перед женщинами и детьми голый!» – Пиапон готов был умереть от стыда и обиды.

– Двадцать пять атаманских!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

«Во время хода кеты ничего у нанай не может быть главнее ее добычи», – говорил всегда Пиапон.

Это нанайцы знали с малых лет. Если не добудешь кету осенью, зимой семья будет голодать, не во что будет одеть и обуть детей, женщин.

Но нынче Пиапон будто не собирался ловить кету, готовить юколу для семьи, костяк для собак, кожу на одежду и обувь. Исполосованное шомполами тело его медленно заживало, теперь он мог вставать и прогуливаться. Жена и дочери, братья и племянники всячески старались отвлечь его от тяжелых мыслей, украсить тягучие однообразные дни. Пиапон совсем превратился в молчальника. За время болезни он не проронил и десяти слов. Что у него было на душе, окружающие могли только догадываться. Молчал он, когда его навестили Глотов с Митрофаном, молчал, когда Калпе сколачивал у его постели артель и братья обещали установить в артели пай для Пиапона. Приезжали из Мэнгэна сваты, был среди них и жених Пячика, но и им ничего не ответил Пиапон.

Дярикта с дочерьми встревожились, не оставляли Пиапона одного, они боялись как бы он не наложил на себя руки. Когда Пиапон выходил прогуливаться или шел к Холгитону, его сопровождал Иван. Пиапон молча брал внука на руки, прижимал к груди, целовал.

– Говорил я тебе, надо было сразу всех богатых уничтожить, не послушался меня, – так каждый раз начинал разговор Холгитон, когда Пиапон приходил к нему. – Если бы сразу всех уничтожили, нам не пришлось бы сородичам своими задами муку зарабатывать.

Пиапон давно слышал эти слова. Какой-то шутник сказал: «Холгитон с Пиапоном нас кормят лепешками и лапшой, это они своими задами заработали нам муку».

Хлесткие слова. Они в общем-то правильные, эти слова, только шутник не знает, что не одни тела исхлестаны у Холгитона и Пиапона, но и души. Телесные раны заживают, а вот душевные – нет. Этот шутник не слышал, что говорит Холгитон, не знает, что творится в душе Пиапона.

Няргинцы выехали на осенние тони ловить кету. Стойбище опустело, все дома и фанзы на подпорках, пройдешь через все стойбище с одного конца до другого и не встретишь ни одного человека, не услышишь детских голосов. Собаки и те все исчезли.

В Нярги остались только Холгитон с Пиапоном и их жены. Холгитон впервые поднялся с постели и вышел из дома.

– Теперь можно выходить, теперь никого не встретишь, – говорил он.

– Чего ты стыдишься своих? – спросила Супчуки. – Люди все понимают из-за чего ты пострадал.

– Люди, может, понимают…

Через несколько дней в стойбище приехали Глотов с Митрофаном. На этот раз Пиапон встретил друзей, сидя на кровати.

– Как чувствуешь, Пиапон? – спросил Глотов.

– Сижу, – ответил Пиапон.

– Плохо еще?

– Хорошо.

Глотов с Митрофаном закурили. Наступила тягостная неприятная пауза.

– Ты уходишь отсюда? – спросил Пиапон.

– Нет, мы отсюда не уйдем, – ответил Глотов.

– Уйдешь. Белые придут, и ты уйдешь.

– Когда они сильнее, надо уходить. Людей надо беречь.

Пиапон опять замолчал, опустив голову.

Дярикта поставила еду на столик, пригласила гостей. Глотов с Митрофаном молча ели, молча пили чай – никогда друзья не чувствовали в доме Пиапона себя так неловко и неуютно.

– Вы без дела не могли приехать, – сказал Пиапон, когда они закурили после чая.

– Было дело, да ты болеешь, – ответил Глотов.

– Ладно, говори. Какое дело? – спросил Пиапон.

– Когда лед станет, по Амуру пойдут партизаны, много партизан, – сказал Глотов. – Их надо кормить. Мы хотим, чтобы няргинские рыбаки наловили нам кету и засолили.

– Еще что надо?

– Обувь потребуется.

– Привези на Чисонко бочки и соль. Богдан умеет солить. Все бочки будут в густых тальниках.

– Ты сам туда поедешь, что ли? – спросил Митрофан.

– Да.

Глотов обнял Пиапона, похлопал по спине и, не говоря ни слова, вышел. Митрофан последовал за ним.

В этот же вечер Пиапон был в Чисонко, собрал рыбаков и передал просьбу партизан. Долго молчали рыбаки, притихли женщины, дети.

– Мы теперь не можем не помогать партизанам, – сказал Пиапон. – Как вы хотите, но я буду ловить им кету. Когда я помогаю партизанам, я этим мщу белым. А вы разве не хотите мстить?

– У них пушки…

– Я не уговариваю вас, – сказал Пиапон. – Кто сердцем решил отомстить белым, тот будет помогать красным партизанам.

Ночью Митрофан с партизанами привез бочки, соль, а утром женщины уже разделывали кету, дети носили разделанную рыбу в густой кустарник шиповника, где Богдан солит ее. Через несколько дней Пиапон отправил неводник за крупой, кормчим назначил Калпе.

В конце кетовой путины все партизанские бочки были заполнены отборной рыбой, надежно закупорены и спрятаны. Между тальниками вялилась юкола, сохли рыбьи кожи.

В начале октября рыбаки вернулись в стойбище, в это же время возвратился Калпе. Он привез полный неводник крупы, чумизы, пшенки.

В середине октября в Нярги опять появились сваты Пячики. Пиапон на этот раз любезно встретил их, посидел с ними, поговорил. Потом говорил наедине с Пячикой.

– Ты все знаешь о моей дочери? – спросил он молодого охотника.

– Знаю, – ответил Пячика.

– Поговори еще с ней, потом продолжим наш разговор.

Пячика в этот же вечер поговорил с невестой и на следующее утро сообщил Пиапону:

– Мы любим друг друга, мы согласны жениться.

– Внук останется со мной. Согласны? – вдруг спросил Пиапон.

Пячика опять встретился с Мирой и уговорил ее оставить сына у матери с отцом. Услышав об этом, Пиапон сказал сватам:

– Моя дочь сама выбирает себе мужа, любит – выходит замуж, не любит – не выходит. Это ее дело. Такого раньше не бывало, скажете вы. Верно, не бывало. Дочь моя согласилась за него выходить, видно полюбила. Если полюбила и сама согласилась выйти замуж, я не прошу за нее тори.

Сваты замерли с раскрытыми ртами, переглянулись.

– Вы думаете, я отдаю без тори потому, что она опозорила меня? – жестко спросил Пиапон.

– Нет, нет, мы ничего не думаем, – поспешил заверить старший сват, заменявший Пячике отца.

– Мы все были молоды, только не знаю, любили вы когда крепко или нет. Я любил. Знаю. Любовь дороже десяти самых дорогих тори! Если моя дочь любит Пячику и Пячика любит Миру – мне не надо тори. Никакое тори не стоит любви молодых.

– Как же так, отец Миры? – испуганно пробормотал старший сват. – Это не слыхано! Этого никогда не было у нанай!

– Мое слово последнее, так я решил.

О странном решении Пиапона сразу же услышало все стойбище, к вечеру узнали в соседнем стойбище, а назавтра об этом говорили на всем среднем Амуре.

– Пиапон не может жить без причуд, – говорили друзья. – Он не может обойтись без выдумки.

– Что же будет, если другие отцы последуют его примеру? Совсем обесценились женщины, ничего уже не стоят, – сокрушались третьи.

– Не все такие дураки, как он, не станут задарма отдавать дочерей, – успокаивали их. – Нет, так умные люди не делают.

До Пиапона доходили эти разговоры и огорчали его.

– Трудно жить среди людей, которые тебя не понимают, – сказал он Богдану. – Сделаешь какой шаг по-своему, тебя тут же начинают осуждать, потому что ты сделал этот шаг по своему желанию. Рядом, под боком живет другой, большой, умный народ, я всегда приглядываюсь к их жизни. Ты ведь тоже приглядываешься к ним, я знаю. Правильно делаешь, – Пиапон внимательно посмотрел в лицо Богдана и спросил: – Ты почему такой бледный? Не заболел?

– Нет, не заболел, – ответил Богдан.

– Устал, наверно. Поедем со мной, отвезем Миру к мужу, там отдохнешь.

– Нет, дед, я не поеду, – ответил он, чувствуя, как закипают в глазах слезы.

Пиапон, охваченный своими думами, не понял состояния племянника и не стал настаивать, чтобы он сопровождал его в Мэнгэн.

«Жалуешься, что тебя никто не понимает, а ты сам других не понимаешь», – подумал Богдан.

Пиапон повез дочь к мужу в Мэнгэн, а Богдан выехал на охоту за лосями на Джалунское озеро. Тут на горной речке он повстречался с Митрофаном, который готовил лосиное мясо для партизан. Митрофан удивился, встретив одного Богдана, но, узнав, что Пиапон выдает Миру замуж, обрадовался.

«Все радуются, только мне одному плохо», – подумал Богдан.

– А где Иван? – спросил он.

– Иван с партизанами, – нахмурился Митрофан.

– А далеко они?

– Не знаю, Богдан, были в Иннокентьевке, после того как ушли из Малмыжа.

Митрофан нахмурился, долго прикуривал трубку и, наконец, сказал:

– Партизаны воюют, Богдан. Когда они пилят телеграфные столбы, режут проволоку и белые по нескольку дней не могут между собой разговаривать, это война, Богдан. Когда партизаны на Амуре переносят знаки и пароходы с срочным грузом со всего хода садятся на мели и просиживают по нескольку дней – это война, Богдан. А когда отбирали муку в Малмыже, убили больше тридцати белых и японцев. Это разве мало? Мы тоже потеряли людей, белые захватили нашего комиссара Ивана Шерого. Это был храбрый человек. Когда мы пришли в Иннокентьевну из Малмыжа, решили немного отдохнуть. Затопили баньку, начали мыться. А вечером белые и японцы со всех сторон окружили нас, канонерка их начала стрелять из пушек и пулеметов. Еле-еле мы пробились. Потом мы тайгой ушли в стойбище Ченку. Командиры поговорили между собой, решили проверить, есть в Иннокентьевке белые или ушли. Комиссар Иван Шерый сам с двумя партизанами на лодке поехал на разведку. В Иннокентьевке его и схватили. Пытали его эти звери. Кто видел его, говорят, на нем живого места не было. Живучий, сильный человек был комиссар. Из Иннокентьевки его повезли по селам: показывали, людей устрашали. Потом его привезли на пароход и там казнили. Партизаны еще не знают, как погиб наш комиссар, расскажу им. Мы должны отомстить этим зверям. Пароход, на котором казнили Ивана Шерого, называется «Казакевич», а фамилия офицера, который им командовал, Пискунов. Мы отомстим им за нашего комиссара Ивана Шерого!

– Я тоже буду мстить! – воскликнул Богдан. – Меня возьмут в партизаны?

Митрофан не знал этого, Богдан ему казался молодым, если бы была воля Митрофана, он не стал бы принимать в отряд таких сосунков, как Богдан. Идти в партизаны – это идти на войну, а на войне убивают и калечат. Что видел Богдан в своей жизни? Ничего не видел, у него вся жизнь впереди.

– Это знают только командир Даниил Мизин и Павел Глотов, – ответил Митрофан.

На следующий день охотники разъехались, и Богдан больше не встречал Митрофана. Добыв двух лосей, Богдан вернулся домой. На берегу его встречал вернувшийся из Мэнгэна Пиапон.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Перед самым ледоставом партизанский отряд Даниила Мизина, бывшего матроса, потом комиссара Амурской флотилии, пришел в Малмыж на свою основную базу. Партизан после тяжелых летних походов ожидал продолжительный отдых: пока не встанет Амур, не начнется движение по нему, не могло быть и речи о каких-либо боевых действиях.

В конце ноября Даниил Мизин получил известие о прошедшей в селе Анастасьевке партизанской конференции, о создании единого партизанского руководства, который должен сплотить и координировать действия всех отрядов на правобережье Амура. А в середине декабря в Малмыж прибыл партизанский отряд, возглавляемый самим командующим Демьяном Бойко-Павловым. Богдан, принятый в отряд Мизина, присутствовал на встрече двух партизанских отрядов. Он видел, как обнимались Бойко-Павлов с Глотовым, как радостно светились глаза его учителя. Но сами партизаны Бойко-Павлова не произвели на него впечатления, они были одеты кто во что горазд: в полушубки, в солдатские шинели, в ватники, на ногах у одних латаные валенки, у других унты, торбаза или олочи из сырой кожи, а многие носили даже обувь из рыбьей кожи. А больше всего Богдана удивило вооружение прибывших партизан. В повозках у них были пулеметы, но в руках держали дробовики, одностволки и двустволки, старые кремниевые ружья, какими даже охотники теперь редко пользовались. Некоторые прибывшие были совсем без оружия, только ножи у них висели на поясах.

Среди прибывших Богдан заметил несколько нанай. Он подошел к ним, поздоровался.

– Вы откуда? – спросил он.

– Из Дубового мыса, – ответил охотник средних лет.

– Давно вы партизанами стали?

– С лета, как только белые и партизаны заявились к нам.

Богдан пригласил охотников в дом Митрофана, где сам квартировался. Митрофан с женой и с сыном радушно встретили охотников из Дубового мыса. Один из них, молодой, красивый парень на чистом русском языке рассказывал:

– Все у нас спрашивают, почему мы в партизаны ушли. Когда собака укусит человека, человек сердится, бьет собаку, а если сильно обозлится, то даже убивает. А белогвардейцы и японцы хуже собак. Пришли они к нам на Дубовый мыс, начали требовать пушнину, спирт. Старика одного, уважаемого всеми, начали мучать. Ушли белые. Через несколько дней пришли японцы, тоже начали требовать пушнину. Мы ничего им не могли дать, тогда они заставили всех нас землю есть. Женщин насиловали. Как это можно вытерпеть? Никто этого не может вытерпеть! Мы все пошли в отряд Бойко-Павлова, чтобы отомстить белогвардейцам и японцам.

Молодой охотник разволновался, отодвинул недопитый чай и закурил. Закурили и другие охотники.

С этого дня Богдан подружился с молодым охотником из Дубового мыса. Его звали Кирба Перменка.

Кирба Перменка с лета находился в отряде Бойко-Павлова, когда из-за продовольственных затруднений отряд был расчленен на мелкие отряды по двадцать человек, Кирба оставался в двадцатке Бойко-Павлова. Истощенные в боях, обессиленные, разрозненные отряды объединились под командованием Бойко-Павлова и начали спускаться вниз по Амуру к Малмыжу.

– Трудно пришлось нам, Богдан, – рассказывал Кирба. – Когда мы начали поход, нас было не больше тридцати человек, у нас не было боеприпасов, оружия не хватало, была одна лошадь. Ели, что попадется, совсем плохо было с едой. В Елабуге к нам присоединились несколько человек. В Вятском мы забрали телеграфный аппарат, там к нам пришел Колька-гармонист. Веселый человек, грамотный, его командир сделал писарем. А в Синде все дома были сожжены белыми, народ был обозлен, многие пришли к нам с оружием, с лошадьми. Силы наши прибавлялись, всюду нам народ помогал чем мог. Теперь видишь, сколько нас, около сотни будет. И лошадей много.

Через день Кирба сообщил:

– Попко, Тряпицын, Наумов, Лебедева отряд организовывают, вниз по Амуру пойдут, Николаевск брать. Наш командир, Бойко-Павлов, отдает им лучших лошадей, оружие, желающих отпускает. Я иду, а ты?

Богдан, не задумываясь, согласился записаться в отряд Михаила Попко. Он пошел с Кирбой к писарю Кольке-гармонисту. По дороге Кирба предупредил его, чтобы он не называл свое настоящее имя, потому что если попадет этот список в руки белых, то белые уничтожат всю семью Богдана.

Колька-гармонист, белокурый красивый парень, весело поздоровался с юношами, вытащил из полевой сумки, с которой не расставался, бумаги и приготовился записывать.

– Лаха Ходжер, из Нижних Халб, – сказал Богдан.

Писарь улыбнулся, прищурил глаза.

– Настоящее имя скажи, зачем врешь? – спросил он.

– Зачем тебе настоящее? – вступился Кирба за друга. – Никто не писал настоящих имен, все писари записывали выдуманные имена.

– То было раньше, друг мой лапотный, теперь другие времена. Вон у нас какая силища, кого нам бояться? Белым скоро конец, и нечего нам таиться. После победы по этим спискам узнают наши имена, прославят живых, воздадут должное погибшим. Если кто погибнет в бою, как потом узнать его настоящее имя? Как и куда сообщать родственникам?

– Пиши, – сказал Богдан. – Заксор Богдан, из стойбища Нярги.

– Он любого уговорит, особенно здорово девушек уговаривает, – восхищенно проговорил Кирба. – Ты заметил, как он чисто одевается? Когда кончится война, я куплю себе несколько рубашек разных расцветок и тоже буду чисто одеваться.

– Тогда все девушки будут в тебя влюбляться, – пошутил Богдан.

– Хорошо, когда девушки любят!

– Пойдем вниз по Амуру, в каждом стойбище в тебя будут влюбляться девушки.

Но пойти вниз по Амуру с отрядом Михаила Попко Богдану не пришлось. Его вызвал в штаб Бойко-Павлов. В штабе, в освобожденной комнате крестьянской избы, кроме Бойко-Павлова, находился Даниил Мизин, Павел Глотов, Яков Тряпицын.

Богдана посадили на табурет.

– Мы хотим тебе, товарищ Богдан, дать такое боевое партизанское задание, во всех стойбищах организовать пошив обуви. Собирать у охотников оружие, порох, свинец. Мобилизовать охотников в партизанский отряд, создадим специальный лыжный отряд. Этот отряд должен стать одной из главных сил в отряде товарищей Попко и Тряпицына.

– Да, лыжный отряд нам необходим, – прогудел высокий, широкоплечий Тряпицын.

– А я записался к нему в отряд, – сказал Богдан.

– Тебе дается более важное поручение, Богдан, – сказал Глотов.

– Да, Павел, тебе как бывшему здешнему жителю все карты в руки, – сказал Бойко-Павлов. – Будешь помогать товарищу Богдану.

Богдан вместе с Глотовым вышел из штаба, он был хмур и недоволен.

– Ты теперь партизан, – говорил Глотов. – Приказ командира для тебя теперь закон. Ты должен его выполнять.

– Буду выполнять, – ответил хмуро Богдан и спросил: – Можно мне сходить домой, я вечером вернусь?

– Ты сегодня свободен, можешь идти.

Богдан прямо с крыльца штаба зашагал в Нярги. Вечером он вернулся в Малмыж, явился в штаб и положил на стол перед изумленным Бойко-Павловым пухлый кожаный мешок.

– Что тут? – спросил командующий.

– Тори за жену, – ответил Богдан и объяснил, что такое тори.

– Значит, пушнина.

– Да. Дед мой запрятал ее от белых.

– А зачем принес в штаб?

– Как зачем? Ты же говорил, оружие требуется партизанам.

– Да, требуется.

– В мешке соболи, лисы, выдры, можно на них у торговцев оружие купить.

Бойко-Павлов повертел в руке мешок, развязал тесемку, вытащил лежавшую сверху связку беличьих шкурок, за ними – соболя. Соболь был мягкий, пушистый и черный. Демьян Иванович залюбовался соболем, разглядывал, гладил большой ладонью.

– Сам добыл? – спросил он.

– Сам, – улыбнулся довольный Богдан. – Дед мой, дяди не разрешали мне торговцам сдавать, говорили, чтобы я на тори копил.

– Хороший у тебя дед, хорошие дяди. Только, товарищ Богдан, мы на эти шкурки нигде не купим оружия.

– Как не купим? У каждого торговца есть оружие, у них купим.

– Это сделали раньше нас белогвардейцы. Возьми, Богдан, пушнину, пока мы ее никак не можем использовать. Установим Советскую власть, тогда понадобится твоя пушнина.

На следующий день Богдан принес обратно домой мешок с пушниной.

– Прячь лучше, мы еще не ограждены от белогвардейцев, – сказал ему Глотов.

Павел Григорьевич собрал няргинских охотников в доме Пиапона и рассказал, зачем он приехал в стойбище. О пошиве обуви охотники даже не стали говорить, сказали только, что это женское дело, что передадут просьбу партизан женам. Этого было достаточно, Глотов понял, что обувь будет изготовлена. Он только предложил, чтобы старшей над женщинами назначили Дярикту, чтобы Дярикта следила, как идет работа, чтобы собирала и хранила готовую обувь.

Когда Глотов заговорил об оружие, порохе, свинце, охотники крепко зажали губами трубки и опустили головы. Расстаться с оружием, которое берег пуще глаз… Оружие охотника кормит его, его семью. Как расстаться с ним?

– Сейчас главное, друзья, разгромить белогвардейцев и интервентов, – говорил Глотов. – После победы все будет у нас, будет и новое оружие. Пока не разгромим белогвардейцев, нам не увидеть новой жизни.

Когда придет эта победа? Когда появится новое оружие?

– Если я пойду в лыжный отряд, как я пойду без оружия? – спросил Калпе.

– Если ты запишешься в отряд, тогда не надо тебе сдавать оружие, – ответил Глотов.

– Тогда запиши меня в отряд, – сказал Калпе.

– Меня тоже, – сказал Дяпа.

– Меня не забудь, – сказал Пиапон и обратился к зятю: – Ты останешься дома, женщин потребуется защищать.

Глотов понимал, что творилось в душе охотников, знал о их заветной мечте отомстить белогвардейцам и нисколько не удивился этому порыву.

– А оружие после войны нам возвратят? – спросил Полокто.

– Этого я не моту обещать, – ответил Павел Григорьевич. – В войне всякое случается, могут сломать оружие, потерять. Так что обещать не могу.

Полокто сходил домой и принес берданку с разбитым прикладом. Этот приклад разбился об очаг, когда Полокто швырнул берданку в старшего сына.

– Ничего, сойдет, – сказал Глотов. – Мы организовали мастерскую на Шарго, там отремонтируют. Иван Зайцев может все отремонтировать.

В Нярги Глотов с Богданом собрали три берданки, три дробовика и около трех килограммов пороха. После Нярги они посетили Хулусэн, Мэнгэн, Туссер, Хунгари, Чолчи, Болонь и выехали в Джуен.

Токто с Потой радушно встретили гостей. Идари хлопотала у очага, не знала, что приготовить повкуснее гостям.

– Кунгас, мы все еще едим твою муку, – сказал Пота.

– За эту муку поплатились жизнью наш комиссар Иван Шерый и несколько партизан, – ответил Глотов. – Пиапон с Холгитоном получили по двадцать пять шомполов.

– Мы знаем, зачем ездишь по стойбищам, – сказал Пота. – Давно услышали. Женщины уже шьют обувь вам, несколько человек отдают берданки, несколько идут в партизаны. Я отдаю свою берданку, мой названый брат уходит в партизаны.

– Надоело сидеть дома, – услышал Глотов неожиданный ответ Токто. – Хочу на родные места посмотреть, да по Амуру вниз спуститься.

Изумленный Павел Григорьевич сказал:

– Мы, Токто, воюем, а не прогуливаемся.

– Если ты воюешь, и я буду воевать.

– Амурские нанай идут в партизаны, чтобы отомстить белогвардейцам и японцам за их зверства, они идут воевать за новую светлую жизнь.

– А я что, за темную жизнь? Если они за светлую жизнь идут воевать, я тоже за светлую жизнь. Рядом с ними буду, вместе буду стрелять.

«Амурские охотники знают за что идут воевать, они развитее, сознательнее, чем Токто», – подумал Павел Григорьевич.

Идари отозвала в сторонку сына, посадила на нары.

– Я слышала, сыночек, на войну ты уходишь, – сказала она, и слезы сверкнули в ее глазах. – Не ходи на войну, хоть один раз послушайся меня.

Идари заплакала. К ней подошел старший сын Гиды, обнял за шею.

– Не плачь, баба, не плачь, он нехороший, – бормотал он.

Идари вытерла слезы, взяла мальчика на руки.

– Он хороший, только непослушный, всю жизнь не слушается твою бабу, – сказала она.

Богдан был рад вмешательству мальчишки, он потрепал его тугие щеки и спросил:

– Где твой папа?

– Папа мой охотится, он мне лук и стрелы привезет.

К Богдану подсела Гэнгиэ, подала раскуренную трубку. Богдан взглянул на нее, встретился с черными лучистыми глазами и смутился.

– О тебе все мы будем беспокоиться, Богдан, береги себя, – сказала Гэнгиэ.

«С чего это она беспокоится обо мне», – подумал Богдан.

На следующее утро он с Глотовым уезжал в Малмыж. Его провожали все джуенские. Идари расплакалась. Ее успокаивали, говорили, что грех на проводах в дальнюю дорогу проливать слезы, как бы потом что не вышло… Гэнгиэ, глядя на него странными глазами, еще раз повторила, чтобы он берег себя.

– На днях я буду в Малмыже! – кричал Токто. – Без меня не уходите.

Поздно вечером, когда Малмыж замер, в густой темноте Богдан с Глотовым подъехали к нему. Их окликнули часовые, узнав Глотова, пропустили. Утром Богдан с Глотовым сдали собранное оружие, порох, свинец, обувь, рукавицы. Всего по бумагам Павла Григорьевича было собрано шестьдесят три берданки и дробовика, больше восьмидесяти килограммов пороха, больше сотни килограммов свинца, около двухсот пар обуви. Вторая партия обуви должна была поступить через неделю-другую. Задание штаба партизанского движения было выполнено.

Богдан не встретил в Малмыже Митрофана с Иваном, они жили с партизанами на Шарго, где базировался основной отряд и куда стекались новые силы. Не застал Богдан и нового своего друга Кирбу Перменка, он ушел вниз по Амуру с отрядом Михаила Попко и Якова Тряпицына.

Богдан побрел к телеграфисту Федору Орлову, который пришел в Малмыж вместе с партизанами и работал всего с полмесяца. Богдан с ним познакомился в первый же день, рассказал ему о его предшественнике и этим расположил к себе.

– Вернулся, Богдан? – встретил юношу Орлов. – Давай-ка, брат, учись на телеграфиста и замени меня. Надоела мне эта сидячая работа, до чертиков надоела. Хотел податься вместе с Тряпицыным на Нижний Амур, да не пустили, сказали, пока не разыщу замены, не отпустят в отряд. А я хочу в бой! Понимаешь? Хочу в бой! Я же партизан, а меня посадили здесь.

Федор Орлов еще долго ворчал. Потом взял листок бумаги, прочитал и в сердцах бросил:

– Сукин сын! Каждый раз одни и те же слова: «По-прежнему люблю, Маша». Так разве любят? – Орлов повернулся к Богдану. – Это я говорю про нашего писаря, Кольку-гармониста. Грамотный паренек, говорит по-писаному, а про свою любовь не может толком высказать. С первого дня, как приехали сюда, каждый день шлет одну и ту же телеграмму: «По-прежнему люблю, Маша. Передай привет дяде. Целую. Коля». Все. Это все, что он может сказать о своей любви. Только в этой последней телеграмме он добавил одно слово: «По-прежнему люблю, Маша. Здоров. Передай привет дяде. Целую. Коля». Он здоров! Дурак!

Орлов сплюнул, поколдовал в аппаратуре и начал передавать. Богдан тихо вышел. «Он проклинает свою работу, а я отдал бы все, чтобы только научиться вести разговор по этим железным нитям», – думал Богдан, шагая к штабу.

– Товарищ Богдан, останешься здесь, в Малмыже, – сказал Бойко-Павлов. – Будешь помогать Глотову сформировывать лыжный отряд.

– Хорошо, командир, – ответил Богдан. – Только скучно тут. Может, найдется какая работа?

Но скучать Богдану не приходилось, каждый день в Малмыж приезжали охотники со всех ближних стойбищ, одни привозили сшитую женщинами обувь, другие жаловались на торговцев, третьи приезжали с просьбой. Каждый раз Бойко-Павлов вызывал в штаб Богдана, и юноша добросовестно исполнял обязанности переводчика, ни одна просьба, ни одна жалоба не оставались не рассмотренной, не обсужденной. Но одну просьбу партизанский штаб никак не мог удовлетворить. Жены охотников просили ножницы, жаловались, что их ножницы слишком малы, быстро тупятся. Ножницами партизаны не могли обеспечить мастериц.

А дня через три после возвращения Богдана и Глотова из Джуена начали прибывать первые записавшиеся в отряд лыжников охотники. В этот же день из Шарго пришла тревожная весть: управляющий лесозаводом сообщал калмыковцам в Хабаровск местонахождение штаба партизанского соединения, письмо перехвачено в Славянке и доставлено в Шарго; писарь Колька-гармонист – калмыковский разведчик, полностью разоблачен, у него нашли шифровку.

– Павел, мне думается, там сейчас готовится самосуд, – сказал Бойко-Павлов. – Надо пресечь, если не поздно. А этого калмыковского субчика надо было лучше допросить, ценные сведения, может, удастся выудить. Давай, езжай в Шарго, калмыковца привези сюда живого. Расстрелять мы всегда успеем.

Глотов приказал Богдану собраться в дороги и бросился запрягать лошадь. Через четверть часа они уже мчались в Шарго. За ними верхом на лошади скакал партизан. После полудня Глотов с Богданом были в Шарго и узнали, что партизаны избрали трех судей, главным – фельдшера из села Троицкого Никанора Никишова. Он и рассказал, как разоблачили калмыковского разведчика.

Ежедневно в Шарго приходили крестьяне из соседних сел, рабочие лесозаготовители, беженцы из Хабаровска и Николаевска. Партизаны одевали их, обували, вооружали чем попадется, но настоящее боевое оружие они должны были добыть в бою. Тут же сформировывался новый отряд из двадцати-тридцати человек и отравлялся под Хабаровск, где концентрировались основные партизанские силы правобережья Амура.

Всех уходивших партизан писарь заносил в списки, требовал назвать подлинные фамилии, откуда и из какого села. Однажды командиром одной из групп назначили Ивана Колычева, и тот удивился, почему так настойчиво Колька-гармонист требует подлинные имена партизан.

– Этого ты не имеешь права делать, – сказал Иван. – Если твои бумаги попадутся врагу, все партизанские семьи будут уничтожены калмыковцами.

– Чего ты боишься? Смотрите, ребятки, командир-то ваш не очень из храбрых, – как всегда улыбался писарь. – Победа на носу, а он поет алиллуйя.

Партизаны расхохотались, Ивану ничего не оставалось делать, как отойти от писаря.

Колька-гармонист исправно выполнял свои обязанности, помогал партизанам писать письма домой, был весел и каждый день в Малмыж к Федору Орлову посылал телеграмму, чтобы тот отстукал ее в Хабаровск. Многие грамотные партизаны знали текст телеграммы, да и Колька-гармонист не скрывал, что писал.

Колька-гармонист нравился партизанам. Дня три тому назад в Шарго пришел измученный, голодный мужик. Встретившись с писарем, он оглядел его и сказал:

– Паря, твое лицо мне знакомо.