Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Как предполагали старики, осень выдалась дождливая и ветреная. К концу кетовой путины задул холодный низовик, нанес тяжелые свинцовые тучи с моря. Заморосил надоедливый дождь, так некстати для рыбаков и их жен.

Пиапон в первый подход кеты вдоволь заготовил себе юколы, корм собакам и с наступлением ненастных дней вернулся с семьей в стойбище.

– Скоро учиться начнем, – радовался Богдан, который рыбачил с Пиапоном.

– То, что Павел тебе задал, все выполнил? – спросил Пиапон.

– Да, все выполнил.

– Павел хороший человек, он очень хочет, чтобы вы научились читать и писать. В Болони тоже был учитель, тот как увидел, что дети не слушаются его, полгода посидел в стойбище и уехал. А Павел хороший человек. Другой на его месте не стал бы разъезжать по тоням, да требовать от вас, чтобы учились, махнул бы рукой и отсиживался бы у друзей в Малмыже.

Пиапон всегда разговаривал с племянником как с равным, ему нравилась его любознательность и разговорчивость. Богдан не мог долго молчать – он или расспрашивал о чем-нибудь или сам рассказывал.

Зять Пиапона, напротив, был молчаливый, задумчивый человек. Он мог молчать целыми днями, разговаривать с ним было одно мучение, каждое слово приходилось вытягивать, словно крючьями. Пиапон, сам молчальник, сторонился зятя и только в редких случаях выезжал с ним на охоту или рыбную ловлю.

Вернувшись в Нярги, Пиапон два дня ладил охотничье снаряжение, на третий день с зятем и Богданом выехал на охоту. На Черном мысу Пиапон остановился на полдник. Здесь с весны жили пятеро корейцев, они раскорчевали, расчистили небольшую поляну под огород, посадили овощи, построили две фанзы и все свободное время продолжали расширять участок под огороды. Пиапон решил познакомиться с ними. Как только корейцы увидели охотников, вышли на берег, принесли кочан капусты, крупную брюкву. Все они были босы, в рваных штанах, в грязных изорванных рубахах. Один из них довольно понятно говорил по-русски.

Пиапон отдал им прихваченную из дома свежую кету. Корейцы благодарно закивали головами, потом все вместе сели в кружок и стали пить чай.

– Говорят, вы от русских прячетесь? – спросил Пиапон.

– Нет, русски пряч нету, – ответил кореец. – Русски наса земля давай есть.

Глаза корейца разгорелись веселым огоньком, и он без расспросов Пиапона начал рассказывать о своей жизни. После захвата Кореи Японией не стало житья беднякам-корейцам, японцы издали закон о телесном наказании и пороли беспощадно за малейшую провинность. Порку, может быть, вытерпели бы, но японцы отобрали те маленькие клочки земли, на которых корейцы выращивали овощи, на них начали строить заводы, открывать полигоны, а крестьян сгоняли с насиженных мест.

Ким Хен То, как звали говорившего по-русски корейца, с друзьями ушел из своей деревушки, оставив семью. Сперва он подался в Китай, потом в Маньчжурию, всюду видел беспросветную жизнь бедняков, и всюду бродили такие же безработные, безземельные крестьяне, как и он. Тогда Ким Хен То подался к русской границе, слышал, что на русской стороне много земли и человеку, любящему землю, там можно жить привольно. Но на границе толпились сотни, тысячи корейцев и китайцев, желавших переселиться на русские земли. Здесь он увидел, как из-за русской границы солдаты привели большую группу корейцев и китайцев, солдаты довели их до границы, вывели на китайскую территорию и потребовали, чтобы больше их ноги не было на русской земле. Ким Хен То подошел к одному корейцу, побывавшему по ту сторону границы, и расспросил обо всем: оказалось, что эту группу выдворили из территории России потому, что они не запаслись специальными бумагами, разрешающими безвозмездное проживание на русской земле.

– Русские боятся, что мы заселим их землю, а потом, когда прибудут русские люди, им не хватит земли, – рассказывал кореец. – Купить бумагу я не мог, у меня совсем нет денег. Как я буду жить? Как будут жить мои дети?

Кореец плакал. Ким Хон То на последние деньги купил у русских бумагу, но русские потребовали, чтобы он принял христианство. Ким готов был принять любую веру, лишь бы иметь свою землю. Он принял христианство, русское имя, но теперь забыл свое русское имя и всем говорит, что его зовут Иван. Четверо его товарищей тоже называют себя Иванами. Это не беда – пусть зовут их как хотят, главное теперь, что они имеют свою землю. Ким Хен То с двумя товарищами скоро собирается съездить в Корею за семьями, весной они привезут сюда жен и детей. Здесь он заживет новой жизнью! Здесь не запрещают иметь собственный топор и нож, а в Корее японцы разрешают иметь на всю деревню один топор и один нож.

«Один топор и один нож на всю деревню, – думал Пиапон, отплыв от Черного мыса. – Как же так можно жить? Что за люди эти японцы? Пришли на чужую землю, отобрали ее, выгнали жителей, оставили голодными. Как же так можно? Русские ведь не отобрали у нанай их стойбища, но выгнали в тайгу. Почему это один народ такой, а другой – совсем иной».

– Они, эти японцы, издеватели! – сказал вдруг Богдан. – На все стойбище оставили один топор и один нож. Это как? Если бы в Нярги был один нож и один топор, то мы все подохли б с голоду. Как выедешь на рыбалку или на охоту без топора и ножа?

– Ты правильно говоришь, померли бы с голоду. Я думаю, эти японцы еще боятся корейцев: если у всех корейцев будут ножи и топоры, то они могут порезать и порубить их.

– Трусы! Тогда нечего было захватывать чужую землю!

Пиапон искоса поглядывал на плывущего рядом Богдана, видел его горящие глаза, пылающие щеки и думал: «Близко к сердцу принимает!»

Вечером проезжали лесопилку и кирпичный завод Саньки Салова. Под длинным навесом краснели прямые ряды кирпича, на берегу возвышались штабеля свежих досок, от них шел пряный хвойный запах. Чуть выше штабелей досок под навесом стояло какое-то невиданное металлическое сооружение. Ни Пиапон, ни Богдан, ни зять Пиапона не видали такой машины. Богдан попросил разрешения осмотреть машину. Оморочки пристали к берегу, и Богдан побежал. Пиапон закурил и неторопливо зашагал за ним. Зять его остался в оморочке.

– А, Пиапон! Друг прелюбезный, давно не виделись. – закричал Ванька Зайцев, выходя из-за штабелей досок. – Куда это ты, на сохатого, што ли?

– На сохатого, – ответил Пиапон.

– Машину хоть поглядеть? Знатная она, чертовка. Энта с трубой пар будет давать, а другая одним махом бревно распилит на доски. Понял? Вон сколько нас пильщиков, а она, чертовка, одна больше нас будет выпиливать досок. Понял? Одна! А у сохатых гон начался. Хороша охота. Трубить будешь?

Пиапон так и не разобрал, что говорил Ванька Зайцев, хвалил машину или ругал, хорошая она или плохая. Если она одна заменит всех пильщиков, то выходит, хорошая вещь.

– Давеча я ездил на охоту, добыл одного быка, – сказал Ванька Зайцев. – А чертовка эта хороша. Санька ведь купил. Богач теперь Санька! Покрикивает на нас, нос задирает. Пароход ейный сюда подходит. Бо-огач! Ты, Пиапон, приходи сюда работать, лес треба, много леса треба.

– Нет, охотиться буду.

– Брат твой Полокто с сыновьями тут лодку строил, да сбежал. Эх, Пиапон, желаю на этой чертовке научиться работать. Трудное дело!

– Трудно, наверно.

– Да-а. Легче сотню бревен распилить.

Подошел сияющий Богдан, и Пиапон попрощался с Ванькой Зайцевым.

– Пиапон, ты можешь мясо сюда привезть, купят! – крикнул ему вслед Ванька.

– Дедушка, ух и машина! Какая большая, да тяжелая! – рассказывал Богдан, когда отъехал от лесопилки. – Вот бы посмотреть, как она работает. Мне один русский толковал, толковал, но я ничегошеньки не понял. Ух, машина так машина! Наверно, гудит и пыхтит, как пароход. Вот бы научиться на ней работать, вот здорово было бы! Там колесо повернешь – она вся повернется, там крутанешь – она крутанется.

– Так легко работать, легче, чем работать маховиком, – засмеялся Пиапон.

– Ее же не толкать, с места не сдвигать. Вырасту – обязательно научусь на такой машине работать. Там крутанешь…

– Она крутанется, – подхватил Пиапон, и оба рассмеялись.

Разговору теперь у Богдана хватило до устья горной речки, где они собирались охотиться. Переночевали на устье, утром Пиапон трубил в берестяную трубку, подражая зову самки. «У-а-а. У-а-а-а-х. У-а-а», – неслось по тайге от кедра к кедру, от сопки к сопке. Быки замерли, прислушивались, но не шли на зов. Охотники не дождались зверя и стали подниматься вверх по речке. Вскоре зять Пиапона отделился и поехал по правому рукаву речки.

После полудня охотники добрались до другого разветвления речки, здесь с левой стороны подступала тайга, с правой тянулись ряды релок. Богдан собрал хворост, разжег костер и повесил на таган котел. Пиапон предложил спарить суп из юколы, Богдан же хотел сварить мясной суп из сушеного мяса с капустой и крупой.

– А ты умеешь капусту варить? – усмехнулся Пиапон.

– Чего там не уметь? Накрошить да спустить в котел, – с юношеской самоуверенностью ответил племянник. Богдан при жизни Баосы несколько раз бывал у старшего Колычева, отведал вкусный борщ, квашеную капусту.

– Я помню, русские в суп кладут картошку и всякие другие овощи, – сказал Пиапон.

– А мы тоже вот брюкву накрошим, – стоял на своем Богдан.

Пиапон не стал возражать, ему самому хотелось отведать суп из свежей капусты. Мальчик крошил кочан, под ножом хрустела капуста. Хрустела она и во рту. Пиапон тоже стал грызть серединку кочана.

– Сколько разной еды русские готовят из этой капусты, супы всякие варят, жарят, солят, а соленая, какая она вкусная со свежей ухой, – говорил Пиапон. – А мы ее только у русских пробуем, сами не выращиваем.

– Дедушка, а почему бы нам не сажать капусту, картошку, огурцы, табак? А брюква вкусная, на, попробуй.

– Я сам не знаю, почему мы не выращиваем овощи. Можно было расчистить поляну в тайге и посадить их, семена русские сами дают.

Вскоре закипел суп в котле.

Богдан зачерпнул суп ложкой, подул и попробовал.

– Ну как, есть можно? – спросил Пиапон.

– Сладко-соленая какая-то, – смущенно ответил Богдан.

– Это от брюквы. Посолим покрепче, съедим.

Суп на самом деле получился сладковатый, но охотники съели его с удовольствием. Потом до вечера отдыхали и говорили об огородах; Пиапон вспоминал свою поездку в Сан-Син, о встречах с маньчжурами-овощеводами и думал, почему бы ему на самом деле не посадить картошку. Митрофан как-то говорил, что она хорошо растет на песке, не потребуется много труда раскорчевать кустарник и посадить ее. Приедет в другой раз жена Митрофана, Надежда, наверно, заговорит об этом; весной надо хоть немного посадить картошку, огурцов и китайскую капусту. Понравится, тогда можно увеличить посев. С этими мыслями Пиапон задремал и прогнулся, когда солнце застыло неподвижно, запутавшись в ветвях кедра. Было еще рано приниматься за охоту. Пиапон разжег костер, подогрел остаток супа, и оба подкрепились на ночь.

Солнце совсем скрылось за деревьями, когда они выехали в облюбованные места. Вскоре таежную тишину и вечернюю зорьку вспугнула берестяная труба Пиапона. «Уа-уа! Уа-ах! Уа-уа!» – неслось по реке и тайге, поднималось ввысь, к проклюнувшимся в чернеющем небе звездочкам. «Уа-а! Уах! Уа-уа!» – трубила труба, и вечерняя зорька трепетала, прислушиваясь к страстному зову.

Богдан сидел в стороне от Пиапона и первым увидел черного лохматого быка, осторожно выглянувшего из кустарника. Лось поводил носом, вдыхал пряный аромат осени, пытаясь уловить в нем тот единственный запах, который взбудоражит его кровь, доведет до исступления. Бык смотрел по сторонам налитыми кровью глазами; он знал, что где-то тут рядом находится та, которая полным страсти голосом зовет его, но прежде он хотел отыскать соперника, который тоже должен быть где-то здесь рядом: бык хотел драться, хотел в жестокой драке добиться обладания самкой.

Но соперник не показывался, и лось медленно вышел из кустарника, опять огляделся по сторонам и нетерпеливой рысью направился на зов самки.

Богдан, как завороженный, смотрел на черного лохматого быка, на его гордую голову, на ветвистые тяжелые рога и любовался им: он никогда не видел такого красивого, гордого и большого быка.

«Вот это настоящий сохатый», – подумал он, поднимая берданку.

Лось остановился, повел из стороны в сторону гордой головой, он все еще надеялся встретить соперника. Он жаждал битвы. Богдан видел через прорезь прицела его голову, рога, словно ветви могучего дерева, и опустил берданку: он не мог смотреть на этого великана через прорезь прицела.

«Уа-а! Уа-ах! Уа-уа!» – раздался трепещущий зов, и бык тяжело побежал навстречу этому зову. Богдан больше не поднял берданку: в такого красавца целятся только раз. Немного погодя раздался выстрел Пиапона, потом второй; эхо выстрела замерло вдали, потом вернулось вновь, будто хотело убедиться, действительно ли погиб таежный красавец. Богдан слушал удалявшееся эхо и думал, что он не настоящий охотник, потому что настоящие охотники не отпускают в тайге добычу, которая сама идет к тебе. Ведь в тайге не любуются красотой зверя, в тайге его бьют, чтобы самому насытиться, накормить своих родных и детей. Богдан поднялся и хотел только пойти к Пиапону, как вновь начал Пиапон трубить в берестяную трубу.

«Неужели не убил? – подумал Богдан. – Эх! Почему я не стрелял? Ведь сохатый стоял от меня в двадцати шагах! Голова ты, голова, залюбовался! Чем залюбовался? Куском жирного мяса?»

Богдан казнил себя последними словами. А над тайгой опускалась ночь, звезды загорались ярче, и «лыжня охотника» дымчатым следом лыж пролегла через все небо. Юноша поднялся и побрел к Пиапону, сделал несколько шагов и остановился при звуке выстрела; ночной выстрел прозвучал оглушительно громко, точно мир раскололся на части.

Когда Богдан подошел к Пиапону, тот свежевал красавца великана, которым любовался юноша.

– Убил? – невольно вырвалось у Богдана.

– А что? Убил, – ответил Пиапон, кулаками отделяя кожу от еще теплого мяса быка.

– Я думал, промазал, потому что ты сразу вновь стал трубить.

– Сохатые сейчас бесстрашны, они ничего не слышат, не видят, кровь у них бурлит, они слышат только клекот своей крови.

Ночью при свете костра охотники закончили свежевать обоих лосей, вздремнули немного, и на утренней зорьке опять их берестяная труба зазывала обезумевших от страсти быков. Утро выдалось пасмурное, кропил мелкий дождь. Лоси не шли на зов трубы.

– Холод и дождь остудили их жар, – пошутил Богдан.

– Остудишь. Вырастешь – узнаешь, – ответил Пиапон.

Охотники разожгли костер, поставили варить мясо и стали готовить дрова. Дров требовалось много, чтобы закоптить мясо двух быков. В десяти шагах от костра стояли сухие, некогда погубленные пожаром, березы, клены. Пиапон с Богданом принялись руками валить их, рубить топором. Много было уже заготовлено дров, Богдан устал, пот лил с него градом. Юноша вытер пот с лица и остолбенел от удивления: через зеленые кусты на них шел молодой трехгодовалый бык. Богдан в три прыжка оказался возле своей берданки, когда он взвел курок, лось остановился и ослепшими глазами смотрел в сторону Пиапона, который продолжал валить сухостой. Богдан выстрелил. Лось высоко подпрыгнул и свалился на правый бок. Тут только Пиапон увидел лося.

– Говорил я тебе, они сейчас ума лишились, они идут по велению крови, – говорил Пиапон, разделывая зверя. – Ну, куда он шел? Будь это весной или летом, бежал бы от этого шума, а теперь идет на любой звук.

– Глупый, зачем он шел на шум?

– Как зачем? Сейчас они дерутся из-за самок. Там, где шум, там идет драка. Вот идут смотреть на эту драку. А молодые надеются воспользоваться случаем. Однажды я своими глазами видел, два крупных старых сохатых дрались, рядом стояла самка и пощипывала листья. Я думаю, ей все равно было, кто победит. Я смотрел и говорил себе: «В чужую драку не лезь, пусть они сами решат, кому умереть». Я решил убить побежденного. Смотрю, выбегает такой же молодой трехгодовалый бык, посмотрел на дерущихся быков, потом стал ластиться к самке. Думаю, что же будет дальше. Быки дерутся, а трехгодовик все ластится, ластится, а потом и увел самку в тайгу. А быки ничего не видят, все дерутся. Вот так бывает!

– Ты убил их?

– Зачем? Я же сказал себе, не лезь в чужую драку.

– Отпустил?

– Я сам ушел, не знаю, сколько они еще дрались, старые дураки.

Два дня коптили мясо лосей, заготовленное кренделями мясо нанизывали на бечевки. Все эти дни Пиапон с Богданом питались мясом, варили кости с оставшимся на них мясом, собирали костный мозг в берестяной туесок. Перед отъездом домой свалили четвертого лося, нагрузили мясом оморочки, но поднялся сильный верховик, и охотникам пришлось пережидать непогоду. Вечером верховик стих.

– Тяжелая осень, будет тяжелая зима, – заметил Пиапон.

Богдан много раз слышал такие предсказания от других охотников. Все говорили, что после их ухода в тайгу семьи останутся без свежего мяса и рыбы, а юкола из-за сырой осени не провялилась, заплеснела, если только ею одной питаться, можно заболеть. Слушая эти разговоры, Богдан вспоминал Баосу и лов калуг и осетров.

«Если в стойбище останутся человек десять мужчин, то всех могут накормить свежей рыбой», – думал он.

Ехали всю ночь, ночью же проехали притихший лесозавод, его местопребывание выдавал только острый запах свежепиленых досок.

– Как крутанешь, и она начинает крутиться, – сказал Пиапон.

Богдан засмеялся. Он устал, глаза его слипались, руки онемели, и маховик казался тяжелым, будто выточенным из камня. Шутка Пиапона немного взбодрила его.

Рано утром подъехали к поселенцам-корейцам. Пиапон прихватил большой кусок мяса и отнес им. Корейцы уже были на ногах, они вышли на берег, принесли брюквы, початки кукурузы, фасоли, кочаны капусты.

– Зачем вы столько несете? – говорил им Пиапон. – У нас оморочки перегружены.

– Ничо, ничо, хоросо, – смеялся в ответ Ким Хен То.

К полудню охотники вернулись в стойбище. Все рыбаки возвратились домой, вешала возле каждой фанзы были переполнены юколой, и ожиревшие во время путины собаки спали под ними, свернувшись клубками.

Женщины и мужчины большого дома вышли встречать охотников, перенесли в амбар долю Богдана, помогли Пиапону. Калпе рассказывал, сколько они выловили рыбы, сколько заработали денег и сколько на них купили продовольствия и всяких других товаров. Пиапон очень устал, но все же внимательно слушал брата.

А Дярикта и обе дочери таинственно переглядывались между собой и молчали. Пиапон заметил необычную бледность младшей дочери и спросил, не заболела ли она вновь. Мира с испуганным лицом застыла на мгновение, потом собралась с силами и ответила, что она приболела немного, но теперь совершенно здорова. «Чего же она так испугалась?» – подумал Пиапон.

Когда он наконец зашел домой, то от неожиданности замер в дверях: в левом углу, где раньше был сложенный из камня очаг, стояла настоящая русская печь.

«Это Митропан, кто же, кроме него, сделает, – подумал Пиапон. – Как он так быстро сложил ее?»

– За два дня он закончил, – словно прочитав мысли мужа, сказала Дярикта. – Помогал ему учитель. Опять новую широкую лежанку привез, говорит, это нам с тобой, – Дярикта засмеялась: – Говорит только быстро не раскачайте. Такой игривый этот твой Митропан.

«Мясо надо отвезти, – подумал Пиапон. – Чем же я еще могу его отблагодарить?»

Пиапон прошел за перегородку, осмотрел со всех сторон добротную широкую кровать с резными спинками и ножками.

«Все он делает красиво и крепко», – подумал Пиапон.

– А это, говорит, тебе старый отец его прислал, – сказала Дярикта, указывая на портрет самодовольного рыжего человека, с орденами на груди. – Это, говорит, царь русских, хозяин всей русской земли. Только мне, отец Миры, не нравится этот царь. Посмотри на него внимательно, он смотрит на тебя?

– Да, – ответил Пиапон, потому что царь действительно смотрел ему в глаза.

– Теперь смотри на него и отходи в сторону. Он все смотрит на тебя?

– Да, – удивленно ответил Пиапон: царь так же смотрел на него, и куда бы он ни отходил, царь будто поворачивался за ним и не спускал с него глаз. «Что за наваждение? – думал Пиапон. – Он будто живой».

– Это первой заметила Мира, и ей плохо стало.

– Заболела?

– Плохо ей стало. Я думала, в этого царя черт вселился, разве бумажный человек может за тобой следить?

– Долго болела Мира?

– Нет, нет, совсем не долго. День всего только.

– Странная она какая-то, что за болезнь в нее вселилась? Может, отвезти ее к доктору Харапаю?

– Что ты, что ты, отец Миры! – замахала руками Дярикта и побледнела. – Зачем это? Нет, не надо, мы сами ее вылечим. Ты уедешь на охоту, и мы ее вылечим. К шаману съездим.

«Чего она так боится? – подумал Пиапон. – Мира испугалась, вся побледнела, чего они боятся? Может, какая плохая женская болезнь у дочери? Надо бы съездить к Харапаю, он все болезни вылечивает».

Пиапон очень устал. Он выпил горячего чаю, еще раз прошел из стороны в сторону перед портретом царя, лег на новую кровать и тут же словно провалился в черную яму.

Проснулся он в сумерках. В окно бил ветер, трепыхался, словно подбитая птица крыльями. Пиапон поднялся и сразу встретился с глазами царя. «Что он так смотрит на меня? – подумал Пиапон. – Хозяин всей русской земли, а ничего в нем нет особенного. Может, звезды на груди особые? А так человек, как человек. Только почему так смотрит на меня?»

– И вправду в тебя вселился злой дух, – сказал Пиапон.

Он разыскал сверток, где жена хранила свое рукоделье, вытащил иглу и проколол оба глаза царя.

– Теперь сколько хочешь смотри, – сказал он. – Никому вреда не сделаешь, черт, вселившийся в тебя, погиб.

Пиапон сворачивал сверток с рукодельем жены, когда в дверь кто-то вошел и раздался тихий голос Дярикты:

– Он еще спит.

Пиапон положил сверток на место и вышел из-за перегородки. В дверях стоял Калпе.

– Я к тебе, ага, – сказал он, – пойдем к нам.

– Охотник наш еще спит? – спросил Пиапон.

– Спит.

Братья вышли из дому, и Калпе горячо заговорил:

– Он совсем спятил, его деньги свели с ума. Он опозорил память отца, всех нас, весь род Заксоров!

– Обожди, ты о чем это?

– О старшем брате, о ком же еще! Помнишь, как мы отвозили жбан счастья в Хулусэн? Помнишь, как рассердился тогда отец? Сейчас он все видит и плачет там в буни. Старший брат привез жбан счастья сюда, жбан у него в доме, уже молились люди, и брат наш с них взял деньги. Позор на голову всех Заксоров!

«Все же он добился своего! – с негодованием подумал Пиапон. – Думает, если нет отца, то он может все себе позволить».

– Зайди к нему, пригласи в большой дом, – сказал Пиапон.

В большом доме засуетились женщины, когда он вошел туда. Агоака подала прикуренную трубку. Не выкурил Пиапон и половину трубки, как вошел Полокто.

– Здравствуйте, люди большого дома, – поздоровался он. – Здравствуй, отец Миры, попробовал я твое мясо, печенку с почкой поел, после рыбы – это еда!

К старшим братьям подсели Дяпа с Калпе и Улуска.

– Слушай, отец Ойта, – глядя в глаза брата, проговорил Пиапон. – Слушай и запомни.

Полокто сразу почувствовал недоброе и приготовился защищаться.

– В стойбище говорят, что ты берешь деньги за моление жбану счастья.

– В Хулусэне тоже брали.

– Нас не касается, что берут в Хулусэне. Но когда жбан находится в нашей семье, никто не должен ни с кого брать деньги. Так велел отец, так решили мы все.

– Кто это все?

– Наша семья. Я, Дяпа и Калпе.

– Жбан находится у меня, и я буду делать, что захочу. А ты почему мне, старшему брату, указываешь?

– Я не хочу с тобой ссориться. Будешь брать деньги?

– Это мое дело! Жбан у меня в доме…

– Тогда сейчас же жбан перейдет сюда, в большой дом, и будет стоять там, где он всегда стоял.

Полокто закричал, выругался, но от гнева захлебнулся слюной.

– Мать Гудюкэн, иди и скажи Ойте и Гаре, чтобы они сейчас же принесли сюда жбан, – приказал Пиапон.

Полокто вскочил на ноги, но его крепко схватили жесткие руки Дяпы, Калпе и Улуски. Полокто пнул Калпе, потом Улуску, но кто-то ударил его по ноге, и он мешком свалился на нары.