Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Озерские нанай, живущие по реке Харпи, даже слушать не хотели о запрете охоты на соболя. Они, как и амурские, заметили его исчезновение, ловили каждый год все меньше и меньше, но отказаться от него все же не могли: без этого дорогого зверя трудно охотнику прокормить семью.
Токто с сыном и Потой тоже охотился зимой на соболя. Добыли они достаточно, чтобы безбедно прожить лето, запастись продуктами на зиму: могли они добыть и больше, но Гида и Пота будто голову потеряли в эту зиму. Гиду Токто понимал – молодой муж оставил дома любимую жену, с которой побыл всего только месяц, конечно, теперь все думы его о красивой Гэнгиэ. Какая тут охота! Но, что происходит с Потой, Токто не понимал. Пота часто вспоминал Богдана, говорил о нем. Это понятно, Пота хотел жить в зимнике с сыном, охотиться вместе. Каждый отец в сыне видит своего помощника, а к старости – кормильца. До старости Поте далеко, он крепок, здоров, никакая болезнь его не берет. По вечерам он подтрунивает над Гидой, уверяя, будто тот в каждом кустике видит свою Гэнгиэ, а сидящего перед носом соболя не замечает. Посмеивается над молодым, но Токто знает, что Пота тоже думает о своей Идари, вспоминает, как он сам страдал в первую зиму, когда оставил дома беременную жену.
А сам Токто. Уж кому-кому, а ему совсем тоскливо. Уже сколько лет подряд он оставлял жену беременной, потом всю зиму по утрам молился восходящему солнцу, всемогущему эндури, чтобы они оберегали его ребенка, единственное его счастье. Но проходило немного времени, и Токто хоронил их. Одних он хоронил в дупле дерева, чтобы стыдились, что их хоронят не по-человечески в гробах и в земле, пристыженные, они вернутся к отцу и матери и больше не покинут их. Других хоронил вниз лицом, чтобы тоже стыдились, что их хоронят не по-людски. Третьих подбрасывал к чужим кладбищам, к людям чужого рода – если не хочешь с родителями, с людьми своего рода жить, живи с чужими.
Сколько детей похоронил Токто – сам не помнит, да и зачем их помнить? Что они сделали такого, чтобы их помнить? Хоть водой напоили? Хоть подвязку на унтах сняли? Хоть трубку подали? Нет, ничего они не сделали, потому нечего их помнить!. Нынче, когда Токто уходил в тайгу, Кэкэчэ ходила последние дни. И опять Токто каждое утро молится восходящему солнцу, всемогущему эндури. Это его последний ребенок, больше, по-видимому, не появятся они, потому что сам он старится, а Кэкэчэ уже седеть начала. Этому его ребенку должны дать силы солнце и эндури. Должны помочь, потому что это последняя надежда Токто.
Но Токто всегда умел сдерживать свои чувства, всегда мог перебороть себя. Когда тоска по любимым женам захлестывала Поту и Гиду, когда давили на Токто воспоминания об умерших детях, он расправлял плечи, будто сбрасывал с себя тяжелую ношу, и начинал рассказывать что-либо веселое, смешное или придумывал такое занятие, за которым Пота и Гида забывали о своей тоске. Гиду заставлял делать подарки будущему сыну, и тот старательно готовил красивые стрелы. Пота готовил приданое маленькой дочурке, вырезал деревянную посуду.
Возвратился Токто с напарниками в стойбище Хурэчэн раньше других охотников. Дома его встретил четырехмесячный сын громким ревом. Токто прижал его к груди, словно хотел оградить от всех невзгод, хотел уберечь от всех несчастий.
– Кричи, сынок, крики громче, – смеялся он. – Кто кричит громко, тот человек! Ты не стесняйся никого, здесь все свои. Кричи, сын!
Малыш замолчал, уставился на отца, долго смотрел широко распахнутыми глазенками и улыбнулся. Токто прижал крохотное тельце сына к груди и тихо сказал:
– Кашевар, помощник мой на охоте и рыбалке. – А про себя помолился яркому солнцу и всемогущему эндури, чтобы они дали силы его сыну преодолеть все жизненные невзгоды, чтобы стал он храбрым охотником.
Гида, мельком взглянув на брата, уединился с женой в своем углу, но Гэнгиэ стеснялась его, а еще больше – Токто и Поты. Она невпопад отвечала на вопросы мужа.
Возвращение охотников из тайги – всегда праздник. Все жители маленького стойбища Хурэчэн собрались в доме Токто, они ели мясо, слушали рассказы охотников, сами делились новостями, привезенными с Амура. Охотники, четыре месяца находившиеся в одиночестве в глухой тайге, с удовольствием слушали эти новости. Они узнали о смерти стариков, рождении новых людей в Джуене, Болони, Мэнгэне, Хунгари, Нярги, Хулусэне, узнали, что в Нярги закрыта школа, учитель сбежал, ученики ушли на охоту; братья Идари, кроме Пиапона, работают в тайге, валят лес, вывозят к машине, которая распиливает доски. Полокто заимел лошадь, но боится ее, и за ней ухаживают сыновья; в Джуене бессовестная Онага, дочь Пачи, родила без отца мальчика, а в Нярги дочь Пиапона, Хэсиктэкэ, тоже родила сына. Больше было приятных новостей. Только рождение сына у Онаги было воспринято по-разному: Токто пожалел, что мальчик теперь будет человеком рода Гейкер, если бы женился Гида на Онаге, он стал бы Гаером: Гиду, наоборот, неприятно задело это сообщение.
Пота сказал:
– Приятно слышать, что рождаются мужчины, это говорит, что наш народ будет расти.
Весь вечер дом Токто был заполнен соседями, Кэкэчэ с Идари сварили гостям второй котел мяса. Поздно разошлись гости, каждая женщина несла домой по куску свежего мяса на суп. Наконец охотники остались одни.
– У нас мало родственников, можем мы сами здесь посоветоваться, – сказал Токто. – Надо дать имя новому охотнику, обряды исполнить.
– Завтра у нас еще есть время, – сказали одновременно Пота и Гида.
Токто засмеялся, посмотрел на Идари и Гэнгиэ и опять засмеялся.
– Пусть будет по-вашему. Тушите свет!
Утром сыну Токто дали имя, чтобы никто не позавидовал, назвали его Тэхэ.[64]64
Тэхэ – пень.
[Закрыть] Решили в следующий день принести жертву солнцу и эндури, для этого требовалась черная свинья и курица. Свинью и курицу взяли взаймы у соседа. Токто обещал возвратить свинью большего размера и курицу летом, когда съездит в Малмыж и купит там. За шаманом поехал в соседнее стойбище Гида. К вечеру все приготовления были закончены.
Токто не совсем помнил все обряды, которые он выполнял после рождения ребенка, чтобы сын или дочь росли здоровыми и крепко стояли бы на земле. Но он точно знал, что ни разу не выполняли обряд окольцевания, этот обряд он мог выполнить и без шамана.
«Окольцевание – это хорошо, – думал он, – но жбан здоровья и счастья лучше. К тому же шаман будет».
Токто уважал шаманов и искренне верил им всем, даже начинающим, над которыми смеялись охотники. Он верил, что шаманами становятся только те люди, которых отметили солнце и эндури. Пусть они вначале неловки в танце, плохо поют, путают обряды, каждый охотник, когда начинает в детство охотиться, тоже допускает немало ошибок, но потом приучается, накопляет опыт. Так и с шаманами. Не сразу все дается.
Шамана он встретил приветливо, угостил водкой, накормил самым жирным мясом, уложил спать под теплым одеялом. Утром задолго до рассвета Токто разбудил его, сел рядом с ним.
– Хочу, шаман Тало, посоветоваться с тобой, – сказал он.
Шаман сел на постели, закурил и приготовился слушать: он привык к самым необычным просьбам, к самым неожиданным приглашениям. В дождь, в снег он возвращался с рыбной ловли или с охоты, только снимал с себя верхнюю одежду, как приходили соседи, просили прийти покамлать над тяжело заболевшим хозяином дома. Тало переодевался и шел к соседу, хотя от усталости подкашивались ноги.
– Ты, Тало, знаешь, о чем буду просить. Ты знаешь, сколько детей у меня умерло. Я самый несчастный человек на Харпи. Помоги мне, ничего не пожалею, отблагодарю, только спаси сына от злых духов. Спаси, Тало!
– Я все сделаю, Токто, все. Но твой враг, сильный враг, он забирает твоих детей.
– Спаси сына, огради его от этого злого духа.
– Сказал я, постараюсь. Душу я могу загнать в мешочек, но мешочек потом останется у меня на целый год. Сейчас у меня дома больше десяти мешочков с душами детей.
– И все они живы?
Шаман попыхтел трубкой, помолчал немного и нехотя ответил:
– Нет, не все.
Токто подумал и предложил:
– Чего же тогда ждать целый год? Может, ты загонишь душу в мешочек, потом сразу – в жбан счастья? Может, так вернее?
– Не знаю, Токто, но по-нашему я должен охранять год душу ребенка.
– Вместе будем охранять. Я буду у себя держать жбан, а ты своей шаманской силой будешь всегда рядом.
Шаман Тало колебался, ему не хотелось уступать Токто, не хотелось нарушать обычай. Что будет, если об этом нарушении узнают другие охотники? Тало не такой большой шаман, чтобы одним словом прекратить всякие ненужные разговоры. Но Токто великий охотник, он победитель всех хозяев рек, ключей, тайги, не удовлетворить его просьбу тоже нехорошо.
– Я подумаю, а ты молись сейчас, – ответил шаман.
Пока Токто разговаривал с шаманом, встали женщины, начали варить кашу, на пару готовить пампушки. Когда все было приготовлено, они поставили на нарах столик и на нем три миски каши и на кашу положили по одной пампушке. Возле зажгли свечу. Токто с Кэкэчэ встали на колени перед столиком.
– Летающий старик Ходжер-ама, эндури-ама! – воскликнул Токто, кланяясь. – Кланяюсь тебе, прошу тебя! Дай силы моему новорожденному сыну, сделай его сильным, чтобы рос без болезней, сделай его таким счастливым, чтобы все болезни обходили его стороной. Ты всесильный, ты всезнающий, эндури-ама! Охрани его от злых духов, сделай, чтобы его окружили только добрые духи! Это ты можешь сделать! Если ты выполнишь мою просьбу, эндури-ама, я в это же время в будущем году принесу тебе в жертву полосатую или черную душу и золотую курицу. Выполни только мою просьбу, эндури-ама, я кланяюсь тебе, я прошу тебя!
Токто и Кэкэчэ поклонились три раза, побрызгали водкой во все четыре стороны, Гэнгиэ взяла одну тарелку с кашей и всем подала по ложке каши.
Пота с Гидой поволокли упиравшуюся свинью в тайгу к молитвенному дубу. За ними Идари несла курицу.
Молитвенный дуб Токто был совсем молодым деревом по сравнению с другими окружавшими его толстыми дубами, он стоял голый и одинокий, казался провинившимся юношей на суде старейшин.
Пота знал все обряды и подсказывал Гиде и Идари, что кому делать. Идари разожгла костер, Гида связал свинье ноги и повалил к западу от молитвенного дуба. Тут же бросил связанную курицу. Сам Пота вырезал три тороана – бурханчиков с человеческими лицами, поставил их возле дуба, повесил на них мио.
Пришла Гэнгиэ, принесла столик, кашу, пампушки. Столик Пота поставил возле дуба перед тремя бурханчиками и связанными свиньей и курицей. На столе три миски с кашей, на них пампушки, горела свеча, и на горлышке бутылки с водкой играли блики.
Когда все приготовления были закончены, явились Токто с Кэкэчэ, они встали на колени перед столиком, лицом к западу. Возле них опустились Гида с Гэнгиэ.
Токто торжественно, почти слово в слово, повторил молитву, прочитанную дома. Все четверо трижды поклонились.
Пота вытащил из ножен нож, проверил зачем-то острие и встал на правое колено возле присмиревшей свиньи. Токто поднялся, бросил беглый взгляд на восток и начал наливать водку в маленькую чарочку.
Солнце еще находилось за высокими голубыми сопками за Амуром, оно должно было вот-вот показаться, озарить ярким светом реки, озера, тайгу, Токто с семьей и жертвенную свинью с курицей. Токто подошел к свинье и налил ей в ухо водку. Свинья, только что дергавшая головой, замерла, будто прислушиваясь к чему-то.
– Эндури-ама еще просит водки, – сказал Токто, глядя на присмиревшую жертву. Кэкэчэ подала вторую чарочку. Но на этот раз, как только попали первые капли водки в ухо, свинья захрюкала и задергала головой. Пота глубоко вонзил ей нож в горло, а женщины подставили тазик под горячую струю крови. За свиньей Пота зарезал курицу и оставил ее возле первой жертвы.
В это время из-за сопок показался краешек солнца и все присутствующие встали на колени лицом к восходящему светилу.
– Великий костер, обогревающий землю! Летающее солнце, благодаря которому мы живем на земле! – воскликнул Токто. – Дай силы моему сыну, вырасти его живым и здоровым! Кланяюсь тебе, великое светило, прошу тебя, умоляю! Когда ты пробегаешь по своей дороге, посматривай на моего сына, оберегай от злых духов, от различных болезней. Пусть растет он здоровым и сильным. Кланяюсь тебе, умоляю тебя, великий костер!
Токто выплеснул в сторону солнца чарочку водки и поклонился трижды. Закончив молитву, мужчины начали опаливать свинью, потом разделывали ее. Все несъедобное из внутренностей, копыта, рыло, хвост перевязали вместе и повесили на молитвенный дуб. Потом все опустились на колени перед дубом.
– Ходжер-ама, летающий старик! – воскликнул Токто. – Тебя мы угощаем, убивая живность с душой. Если сын будет жив и здоров, в следующем году в это же время тебя ждут такие же обильные угощения. Кланяюсь тебе, прошу тебя, вырасти сына живым, здоровым и сильным. Оберегай его от злых духов.
Токто трижды поклонился молитвенному дубу. Все присутствующие молились с жадностью, с упоением, с верой в помощь могущественных солнца и эндури. Только Гэнгиэ растерянно поглядывала на окружавших ее людей и неумело кланялась.
«Верят в эндури, а сами обманывают его, – думала она, шагая за мужчинами, которые на нартах везли свиную тушу домой. – Может, и не верят совсем? Но зачем же тогда молиться так жарко? Значит, верят. Но зачем тогда жалеть кусок свинины? Можно же отдать эндури съедобный кусок».
Вскоре Гэнгиэ, позабыв о жертвоприношении и обо всем на свете, хлопотала возле очага – женщины готовили угощения для гостей. Целый день они варили, парили и жарили: угощений требовалось много. Кэкэчэ часто отходила от очага, потому что виновник всех этих хлопот громким ревом требовал ее, не признавая ни отца, ни Гиду, ни Поту.
Вечером, на закате солнца в дом занесли всех сэвэнов, какие только хранились в семье Токто. Сэвэнов набралось с десятка два: здесь были полосатые собаки, мордастые звери, напоминавшие волков, лисиц, были бурханы с человеческим обличием. Деревянные бурханы оттаяли, покрылись мокрыми полосами. Гэнгиэ обходила бурханов, перед каждым ставила еду, кашу, лепешку и кусочек мяса.
В доме собирались соседи и чинно усаживались на нары. Кэкэчэ подала шаману Тало чашку с кровью. Шаман выпил чашку до дна, губы ему вытерли душистым саори, и Тало начал шаманский танец. Сделал один круг, Кэкэчэ подала ему чашку с настоем багульника. После настоя шаман словно опьянел, танец его потерял ритм, неистово гремели побрякушки на поясе, длинные стружки на голове развевались как при сильном ветре, а саженный шлейф на спине, с бело-черной полосой, змеей извивался за мечущейся фигурой шамана. После пятого круга Тало начал подвывать по-звериному, размахивать прижатыми к локтям орлиными перьями.
В неистовом танце шаман пробегал круг за кругом, потом в изнеможении опустился у порога. Ему помогли снять шаманский наряд, под руку привели на нары, подали трубку.
Кэкэчэ, Идари, Гэнгиэ и еще несколько женщин, каждая с отдельным блюдом, стали обходить присутствующих, каждому совали в рот ложку с едой. Соседи благодарили хозяев, желали здоровья и счастья новорожденному сыну.
Кэкэчэ складывала пустую посуду перед очагом, собирала пищу, поданную бурханам, и шепотом просила добрых бурханов защитить ее сына.
– Если он будет здоров и не будет болеть, в следующем году в это же время вы получите такое же вкусное угощение, – говорила она. – Старайтесь, добрые сэвэнэ, охраняйте моего младенца.
Перед шаманом Гэнгиэ поставила столик, подала еду, водку. Тало отдохнул после танца и с жадностью принялся за еду. Токто наливал ему водку.
– Душу сына схоронишь в жбане? – спросил он.
Шаман обглодал кость, пожевал сочное мясо и ответил:
– Что же с тобой делать, Токто? Отказать тебе не могу. Сегодня поздно, я загоню душу мальчика в мешочек, а завтра в жбане схороним. Есть у тебя жбан?
– Есть, в нем рыбий жир хранили.
– Ничего, сойдет.
Кэкэчэ подала еду мужчинам. Токто с Потой подсели к столику шамана.
Водка у Токто кончилась, ее было так мало, что хватило только на выполнение обряда жертвоприношения, угощения шамана. Но соседи остались довольны и без водки, они наелись мяса, каши, пампушек, фасоли. Когда разошлись гости, шаман «загнал» душу мальчика в матерчатый мешочек, сшитый матерью, и положил себе под подушку.
– Так будет сохраннее, – сказал он Токто. – Под подушкой я храню все души доверенных мне детей.
– А души не перепутаешь?
– Нет, как можно перепутать? Они же в различных мешочках.
Тало сделал оскорбленное лицо, а сам думал: знают или не знают Токто с Потой о том скандале, который произошел год назад. Один из родителей потребовал душу ребенка, тоже захотели схоронить в жбане счастья. Тало привез им мешок – он точно помнил, что мешочек был сшит из синей дабы и таких мешочков было два – и начал выполнять обряд. В это время мать ребенка взяла мешочек, повертела перед носом и закричала, что шаман перепутал души детей, что она мешочек отметила крестиком, а этот мешочек без крестика. Тало и так не пользовался уважением охотников, а тут совсем потерял уважение; его выгнали из дома, заставили сходить за подлинной душой ребенка. Громкий был скандал.
– Шаман ничего не путает, – сказал Токто.
– Нельзя нам ошибаться, от нас зависит человеческая жизнь, – подтвердил Тало и подумал облегченно: «Не слышали».
Токто лег умиротворенный, успокоенный, он за день сделал все, что мог сделать – принес жертву солнцу и эндури. Боги получили жертву, теперь они будут охранять его сына: днем солнце, обходя небо, будет присматривать за мальчикам, ночью эндури будет следить за ним, чтобы злые духи не наслали болезнь на него, чтобы его семейный враг, Голый череп, не посмел приблизиться к мальчику. Сколько детей Токто забрал этот Голый череп? Должен бы насытиться, утихомириться и оставить в покое семью Токто; сколько несчастия, горя принес он Токто. Может же он сжалиться над ним, оставить последнего его ребенка в живых?
Рядом легла Кэкэчэ и сообщила, что поднимается пурга. Токто и без нее давно слышал вой ветра, крупный снег, поднятый им, дробью хлестал по окну, затянутому сомьим пузырем. Токто прислушался к этому треску, а воображение его рисовало сына, сидящего на постели, в руке у него сомий пузырь, с десятком дробинок внутри, мальчик смеется во весь рот и трещит погремушкой. Ветер усиливался, беспрерывно хлестали по окну снежные заряды. Токто уснул и во сне видел сына с погремушкой в руке, погремушка была такая большая, что заняла полнеба, закрыла землю от солнца.
«Зачем ты закрываешь землю от солнца?» – спросил Токто.
«Чтобы солнце не видело меня», – ответил сын.
«Оно же тебя охраняет».
«Никто меня не охраняет, я сам себе живу».
«Тебя охраняет солнце от Голого черепа, убери погремушку».
Мальчик засмеялся, начал еще усерднее трясти ручонками, и сомий пузырь загремел громом, совсем закрыл землю от солнца.
«Что за сон посетил меня ночью? – думал Токто утром. – Хороший он иди плохой? К чему бы все это?»
Он сел на постели и закурил. Женщины уже хлопотали возле очага, они готовили вновь угощения гостям.
– Мать Богдана, сегодня опять обряд будут выполнять? – спросила Гэнгиэ у Идари.
– Да. Знаешь какой?
– Нет.
– Ты же не беременеешь, вот и будем…
– Ты всегда шутишь…
Токто улыбнулся и подумал, что на самом деле Гэнгиэ пора было бы забеременеть, как бы не оказалась она бесплодной, тогда опять придется обращаться к шаманам. Он с нежностью смотрел на невестку и залюбовался ею.
Все мужчины и женщины дома проснулись, мужчины сидели на постели и курили, женщины хлопотали у очага, носили куски льда и загружали ими котлы, кастрюли, носили дрова и топили очаг. Токто раздумывал, обратиться к шаману или нет, чтобы он растолковал его сон, потом забыл, занятый сыном.
А за окном неистовствовала пурга, кружила тяжелый, затвердевший снег, замела все тропинки, завалила двери и окна низких землянок и фанз. Ветер жужжал и свистел в каждой расщелине жилья, наваливался всей тяжестью на травяную крышу, пытался сорвать ее и унести. Сын Токто, разбуженный пургой, ревел во всю глотку, будто пытался перекричать вой ветра.
– Хорошо, сын, хорошо, – улыбался Токто. – Кричи громче, кричи, будешь победителем ветров.
Наступил день, а в доме стоял полумрак. Женщины готовили еду при свете жирника, погасили его только перед завтраком. После завтрака шаман отдохнул, выкурил две трубки. Появились первые соседи, знавшие про камлание.
Шаман попросил подогреть бубен. Идари подогрела бубен, подала шаману. Тало, полузакрыв глаза, запел шаманскую песню, тихо ударял палочкой-гисиол по бубну. Он пел вполголоса, и никто не разобрал слов, и никто не знал, что он поет.
Кэкэчэ переодела мальчика в новый халатик и положила на чехол шаманского бубна. Токто поставил у его ног жбан, а над ним натянул сетку, которая должна была охранять мальчика от злых духов и не позволила бы его душе, превратившись в птичку, вылететь на улицу. Идари тем временем рылась в берестяных коробах, искала лоскуты материи, чтобы обвязать горло жбана.
Шаман продолжал песню, изредка ударяя в бубен, голос его крепчал, бубен загремел во всю силу и, будто соревнуясь с ним, загрохотал по крыше шквал ветра, ветер пересиливал шамана, и он запел тише, голос его постепенно затихал, гром бубна удалялся и совсем затих. Тало отдал бубен подбежавшей Гэнгиэ, она подогрела его и вернула хозяину. Шаман вновь начал песню. Пота взял мальчишку, посадил себе на ноги, лицом к восходу солнца, засунул его левую ножку в жбан, туда же опустил и мешочек с душой ребенка. Идари быстро обернула ножку мальчика и горло жбана лоскутками материи; Гида опустил сеть и окутал ею ребенка. Тэхэ смотрел на все широко открытыми глазенками, но когда на лицо его опустилась сеть, он замахал ручонками, словно пойманная пташка, стал биться правой свободной ногой и руками. Он ревел, пересиливая вой ветра на улице и голос шамана, исполнявшего последние куплеты обрядовой песни. Тало закончил песню под этот рев. Как только затихли последние удары бубна, Пота вытащил ножку Тэхэ из жбана. Гида снял с мальчика сеть, а Идари поспешно завязала горло жбана теми же лоскутками материи, которыми были обвязаны ножки Тэхэ. Кэкэчэ принесла заранее заготовленную глину, и Идари облепила ею горло жбана.
«Теперь ты надежно защищен, сын, – думал Токто, глядя, как Идари замазывает глиной жбан. – Я буду хранить этот жбан, буду оберегать как могу. Он будет стоять у меня в изголовье».
Токто угостил шамана остатками водки. Шаман еще день пережидал пургу и камлал в соседних домах. Когда он уезжал, Токто ему подарил соболя и еще раз попросил, чтобы он не забывал его сына, чтобы при каждом удобном случае при камлании узнавал бы, как чувствует себя душа мальчика, как живет он сам, не хворает ли, не плачет ли сильно, не боится ли чего.
– Теперь от тебя многое зависит, ты держишь душу ребенка, хотя жбан находится у меня, – сказал Токто.
– Все будет хорошо, Токто, – ответил Тало.
