Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 40 страниц)

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Быстро промелькнули веселые дни, когда все стойбище Нярги гуляло и радовалось возвращению Пиапона. Эти дни совпали с осенним праздником, окончанием кетовой путины. Пиапон мог бы повременить с жертвоприношением эндури, но он был растроган вниманием и любовью няргинцев и решил в эти же праздничные дни принести обещанную черную свинью в жертву всемогущему эндури.

Празднества продолжались несколько дней. За это время Пиапон получил столько подарков, сколько все жители большого дома не получали за всю свою жизнь. Охотники приносили куску дабы на зимние халаты, другие материи для легких нижних халатов, женщины несли вышитые унты, теплые рукавицы, меховые и ватные чулки, обувь из рыбьей кожи, наколенники. Пиапон принимал подарки и смущался, отказываться он не смел, охотники, чтобы самим скрыть свое смущение, совали подарки ему в руки и говорили:

– Голый собираешься ходить?! Ах ты… Вещей никаких не осталось… Бери, когда дают!

Все вещи Пиапона, по обычаю, Дярикта сожгла на поминках, и муж ее остался, в чем приехал из Хабаровска.

Многие женщины помогали Дярикте шить Пиапону новые халаты. Идари, приехавшая с мужем на поминки, все дни просиживала за шитьем.

Пострадало у Пиапона и охотничье снаряжение, были сожжены луки-самострелы, разломаны нарты и ружье.

Баоса, обрадованный возвращением оплакиваемого сына, заявил, что он больше уже не охотник на крупных зверей и ему не понадобится пулевое ружье, и подарил Пиапону свою винтовку с боеприпасами. Полокто подарил новые, сделанные для себя, нарты; Дяпа, Калпе, Улуска отдали по нескольку луков-самострелов. Так Пиапон в один день нашел все то, что было уничтожено и сожжено на огне во время поминок.

Прошли веселые дни. Разъехались родственники, приезжавшие на поминки, выехали из стойбища охотники, которые по воде решили добраться к месту соболевки. Они спешили, потому что была уже середина месяца петли,[37]37
  Месяц октябрь.


[Закрыть] удобное время охоты на соболя.

Баоса не спешил, он нынче зимой решил не идти на охоту, потому что соболя в тайге стало совсем мало, перебили его. А в некогда лучших охотничьих участках Сихотэ-Алиня в южной его части, в верховьях Кэвура,[38]38
  Кэвур – Тунгуска.


[Закрыть] безобразничали хунхузы, они охотились за соболятниками. В этих угодьях в прошлые годы разыскали исчезнувших соболятников с пулевыми ранениями.

– Я недалеко белковать буду, – сообщил Баоса охотникам свое решение. – Как только белка ляжет в спячку, я тоже лягу, – смеялся он.

– Так уж и ляжешь, – сомневались его собеседники.

– Домой вернусь, из дома стану охотиться за колонками, лисицами, такова наша стариковская доля. Потом хочу научить внука осетров и калуг ловить, при удаче тоже можно прокормиться. Вот мой помощник, должен стать удачливым калужатником, – говорил Баоса, любовно глядя на Богдана.

Весь остаток месяца петли Баоса с внуком провели на рыбалке и на охоте. В тайге они выслеживали барсуков; если попадались их норы с хитрыми переплетениями ходов, вскрывали их и перелавливали всех барсуков.

Баоса охотился не только на барсуков, барсучье сало высоко ценилось нанай, но ценилось и сало енота, а мясо его, хоть и имело запах, было довольно вкусно, шкуру принимали торговцы. Чем не зверь для охоты?

Ночью Баоса тихо плыл по берегу заливчиков и прислушивался к звукам. Чоп. Чоп. Чоп. Чьи-то лапы ступают по воде. Чап. Чап. Чап. Теперь идут по грязи. Остановился. Прислушался. Баоса с Богданом тоже притихли, затаили дыхание.

Лапки побежали дальше, и оморочка охотников заскользила вслед за невидимым зверьком, он совсем рядом ловит рыбу в воде. Баоса прицеливается, прислушивается к всплеску воды и стреляет. Есть! Зверек засучил ногой, бил по воде.

– Ухом, ухом целься, потом умом, – поучал Баоса внука.

Богдан оказался способным учеником, он научился метко бросать острогу, стрелять в енота беззвездной ночью.

После ночной охоты на енота они затапливали в палатке жестяную печку, заваривали чай и обогревались им. В это время Баоса любил поговорить, часто рассказывал о чудовищах, которых сам не видел.

– На кладбище ты пошел бы один? Нет? Страшно ночью, иные и днем не пойдут. А мужчине нельзя бояться, если ты с детства испугаешься чего-нибудь, то всю жизнь будешь пугливым. Это уже плохой охотник.

Однажды он остановился недалеко от старых могил и сообщил Богдану, что здесь лежат дальние родственники Баосы. Наслушавшись рассказов деда, Богдан решил испытать себя и тайком от Баосы ночью сходил к могилам. Когда он вернулся, Баоса сделал вид, что не замечает, как его бьет нервный озноб. Только днем он как бы мимоходом сказал, что ночью, куда бы ни шел человек, лучше всего прихватить с собой ружье, в случае чего выстрелишь, и на душе становится легче. Мальчик понял, что дед знает о его посещении могил.

Однажды Богдан вспомнил о Токто.

– Разве тебе, нэку, со мной скучно?

Баоса пытался проговорить эти слова твердо и непринужденно, но против воли голос выдал его, он дребезжал, будто он, Баоса, говорил в берестяной разбитый манок, которым осенью вызывают лосей.

– Нет, – ответил Богдан.

– Я же твой дед, я тебе все делаю, а ты скучаешь по Токто, который тебе совсем чужой человек.

– Он не чужой, он любит меня, и я его люблю.

Баоса опять закурил и после долгого молчания ответил:

– Твое дело, нэку, кого хочешь, того и любишь, кого не хочешь, того не любишь.

– Дедушка, я тебя тоже люблю, ты хороший и не такой, как о тебе говорил папа.

– Он на меня сердит, твой папа, он и виноват передо мной, сильно меня обидел. За такую обиду в старые времена только кровью расплачивались. Я простил его, и он должен был за это отдать мне тебя, ты должен был стать человеком нашего рода, рода Заксоров. Твой отец не выполнил этого…

– А как папа обидел тебя? Как расплачиваются кровью?

– Ты еще мал, подрастешь еще немного – расскажу. А теперь прямо скажи, как настоящий охотник. Ты не уйдешь к отцу, не откажешься быть человеком рода Заксор?

Мальчик растерянно опустил голову и стал похож на таежную птичку в ненастье.

«Что это со мной? – с поздней жалостью подумал Баоса. – Зачем пугаю мальчонку?»

– Не говори сейчас, подрастешь – ответишь, – как можно мягче проговорил Баоса.

Больше Баоса не поминал об этом разговоре, и ему казалось, что Богдан забыл о нем. Но перед самым выездом в тайгу на белкование, по настойчивой просьбе Ганги, он отпустил Богдана переночевать ночь в его фанзе. Наутро, когда Баоса, накинув на себя теплый халат, сидел на еще не прибранной постели, в фанзу зашел Ганга. Он вприпрыжку подбежал к Баосе, сел на край нар и зло спросил:

– Тебе мало всех этих внуков? Тебе мало того, что у тебя живет дочь моего сына Гудюкэн?

Баоса даже не взглянул на раннего гостя; в последнее время не проходило и дня, чтобы они не ругались из-за Богдана.

– Ты… – Ганга задохнулся от гнева и от сознания своего бессилия.

– Жадный, – подсказал, не разжимая зубов, Баоса.

– Да, да! Ты жадный…

– Я отобрал у тебя сыновей.

– Да! Да! Ты отобрал у меня сыновей! Оставил меня одного, как старую крысу в заброшенном амбаре. У тебя нет сердца. Но Богдан не останется у тебя, я его отвезу к отцу. Ишь чего задумал, старый волк, нашего рода человека сделать Заксором. Тебе мало внуков? Эх, эндури, почему ты не нашлешь на этого человека смертельную болезнь…

Не закончил Ганга свое проклятие, Баоса пнул его в бок, и он мешком свалился с нар на твердый глиняный пол. Пристыженный, в великом гневе, Ганга молча покинул большой дом. А немного погодя вернулся Богдан и заявил, что с этого дня он будет жить у другого деда, на охоту тоже пойдет с ним. Баоса подозвал его к себе, посадил рядом.

– Ты обидел моего деда, – строго, по-взрослому, проговорил Богдан. – Его обидели папа и отец Гудюкэн, они покинули его. Ты хочешь, чтобы я стал человеком рода Заксор…

– Я только сказал, думай, – спокойно ответил Баоса, хотя был немало встревожен заявлением внука, он знал, что ему сейчас надо быть, как никогда, собранным, вдумчивым, малейшая ошибка могла привести к непоправимой беде.

«Принесло мне в соседи этого хорька, – думал он с горечью. – Жил бы хоть в другом стойбище, не пришлось бы тогда делить внука. Погорячился зря, можно было без пинка выпроводить Гангу».

– Я думал, – ответил Богдан.

– Но ты не знаешь еще вины своего отца.

– Не знаю, он виноват, с него спрашивай.

– Не сердись, нэку, и не разговаривай со мной так.

– Не сердись, не сердись. Зачем вы делите меня? Зачем ругаетесь из-за меня? – у Богдана на глазах выступили слезы.

Баоса лаской кое-как успокоил любимца, признался, что погорячился в разговоре с Гангой, и попросил позвать его на завтрак. Ганга, как и ожидал Баоса, отказался прийти, и ему самому пришлось идти мириться, прихватив бутылку водки.

Рассерженный Ганга ни за что не хотел мириться, не принимал поднесенную чарку водки и с ненавистью сверлил маленькими глазами стоявшего перед ним Баосу. Гордый Баоса, никогда не моливший прощения, не пригибавший ни перед кем колени, теперь ползал перед Гангой на коленях и вымаливал прощение. «Терпи, Баоса, ради внука терпи», – успокаивал он ущемленную гордость.

Водка сделала свое дело, любивший это зелье Ганга вскоре сдался, но за нанесенную обиду по закону нанай потребовал железный предмет. Обрадованный примирением, Баоса отдал ему капкан.

Два дня мирились старики, договорились, что внук Богдан останется у Баосы, что Баоса будет отпускать его к Ганге, когда тот только захочет.

После перемирия старики разъехались на охоту. Баоса с Богданом – белковать, Ганга с напарниками – соболевать. Зима выдалась малоснежная, удобная для охоты на любого зверя. Но белок оказалось мало из-за неурожая кедровых орехов, и через месяц Баоса вернулся в стойбище, чтобы приняться за лов калуги. Сразу по возвращении домой Баоса с внуком отвез пушнину малмыжскому молодому торговцу Саньке Салову.

– Молодой совсем, на моих глазах вырос, – хвалил Баоса Саньку, – читать, писать, считать научился, теперь, видишь, после смерти отца его заменил. Мозговитый. Вот бы тебе, Богдан, научиться считать, как Саня, тогда мы ездили бы вместе сдавать пушнину и ни один торговец не смог бы нас обмануть.

– Дака, разве я смогу тебя обмануть, – взмолился Саня, – у меня скорее руки отсохнут! Это китайцы только обманывают, а мы не обманываем.

– Кто тебя знает? Ты сам цены устанавливаешь, сам только умеешь считать. Хоть и умеешь считать, можешь по молодости ошибиться. Вот и получится обман.

Саня уверял старика, что он в торговых делах учился у покойного отца и превзошел его.

– Это я знаю, хотя не умею считать, – усмехнулся Баоса. – Отец твой по-нашему не умел говорить, а ты меня уважительно зовешь – дака. Это уже приятно мне, старику. Потом я думаю так, коли ты превзошел отца в торговле, выходит, ты хитрее его, умнее, – он обернулся к внуку. – Видишь, он какой, мы с тобой не понимаем по-русски, а он по-нашему говорит. Ты тоже учись их языку.

Молодой торговец привлекал охотников своей вежливостью, обходительностью и самое главное – знанием нанайского языка. А самых уважаемых стариков Санька никогда не отпускал без подарков внукам, не угостив хлебом-солью, не напоив чайком. Баосу с внукам он тоже пригласил к себе.

Богдан впервые попал в русскую избу и с изумлением рассматривал высокий стол, стулья, резную деревянную кровать, икону в углу. Но больше всего его поразили висевшие на стене фотографические карточки семьи Салова. На карточке он нашел и юного Саньку. Когда Саня сел за стол, на котором уже дымились тарелки с картошкой и соленой кетой, стояли огурчики с помидорами и бутылка водки, Богдан робко спросил, как и кто так искусно изобразил хозяев дома.

– Э, анда,[39]39
  Анда – друг.


[Закрыть] я тебе, хотя и грамотный, толком не смогу рассказать. Эти карточки сделали нам в городе Хабаровске, куда мы ездили несколько раз по торговым делам, – охотно начал рассказ Саня. – Нас посадили перед черным ящиком на тонких ножках, потом хозяин ящика то ли засунул в ящик голову, то ли просто через него посмотрел на нас – это я тоже не понял, потому что он вместе с ящиком укрывался черной материей. Потом он попросил смотреть на ящик, снял с него стекло, взмахнул, опять надел стекло и сказал: «Готово». Через несколько дней он отдал нам эти карточки. Точь-в-точь. Там так, если закроешь глаза, получишься с закрытыми глазами, откроешь рот, получишься с открытым ртом.

– Умные люди вы, русские, – сказал Баоса. – Ты, Саня, тоже умный.

Польщенный похвалой, Саня зарделся, взял бутылку и разлил по стаканам. После водки Баоса совсем опьянел, собрался к своему другу Илье Митрофановичу Колычеву, но Саня удержал его, сообщив, что Колычевы повезли почтовый груз вниз по Амуру.

Богдан погрузил продовольствие на нарты, закрепил, посадил засыпавшего деда рядом с собой и погнал упряжку в свое стойбище. Всю дорогу у него не выходил из головы черный ящик, который сам делает человеческое изображение. Баоса очнулся возле стойбища, огляделся еще пьяными глазами, узнал родной остров.

– Совсем опьянел, – сказал он. – Правда, хороший умный народ эти русские, а? – И услышал утвердительный ответ внука.

В последующие дни Баоса готовил снасти на калуг и осетров. У него было около двух десятков острых хватких крючков, надо было их подточить, заменить поводки, поплавки. Но Баоса нынче решил выставить несколько снастей и потому обратился к работнику Холгитона Годо, он мог бы попросить сделать осетровые и калужьи крючки и нанайского кузнеца из стойбища Мэнгэн, но ему не хотелось терять драгоценное время на поездку.

Годо повертел в руках крючок и улыбнулся.

– Это сделать можно.

Годо вытащил из огня кусок огненного металла и ожесточенно начал стучать по нему молотом.

Крючья Годо понравились взыскательному Баосе, он их подточил поострее, закрепил самыми крепкими поводками, заготовил красивые поплавки.

Все приготовления были закончены. Нетерпеливый Богдан несколько раз уже начинал расспрашивать, как ставятся снасти, наживляют ли эти большие крючья и чем наживляют, но Баоса отделывался от внука шутками.

– Терпи, нэку, только терпеливые люди становятся великими охотниками и рыболовами, – отвечал он. – В тайге самый умный – медведь, на Амуре – калуга с осетром.

Наконец он в полдень объявил, что сегодня вечером они пойдут на рыбную ловлю, и потребовал, чтобы Богдан об этом не проболтался никому в стойбище. Богдан не находил себе места, чтобы не сказать лишнего своему другу Хорхою, он встал на лыжи и ушел проверять петли, выставленные на зайцев. Вернулся, когда большое красное солнце садилось за голыми тальниками. Баоса лежал на своем месте и дремал. Богдан обиделся, он решил, что дед разыграл его, что они никуда сегодня не пойдут. Куда же идти, когда за окном сгущались сумерки, наступала скорая зимняя ночь. Мальчик разделся и лег рядом с дедом.

Вскоре Баоса поднялся, разбудил Богдана и потребовал есть. После плотного ужина он сам: наложил пшенную кашу в котелок, сунул туда же несколько кусков юколы и начал одеваться. Женщины не спрашивали, куда собрался старик, глядя на ночь; собрался, значит, надо ему идти.

Вышли на морозный ночной воздух. Баоса остановился возле дверей, прислушался, огляделся вокруг. Богдан тоже оглянулся вокруг, но ничего не увидел. Старик все еще прислушивался, а мальчику казалось, что дед его даже принюхивается. Баоса передал котелок с кашей и юколой внуку, подошел к сушильне, взял пешню и сачок и, не говоря ни слова, пошел на берег. Мальчик побежал вслед за ним, его захватила вся эта таинственность подготовки к ловле калуг и осетров.

– Дедушка, почему крючки не взяли? – спросил он шепотом, догнав Баосу.

– Сегодня они не нужны. Ты никого не видел? – тоже шепотом спросил старик.

– Никого.

Баоса остался доволен и быстро зашагал по дороге, вверх по реке. Богдан еле поспевал за ним, спотыкался о ледяные глыбы, ноги разъезжались по обнаженному льду, и он боялся упасть и рассыпать содержимое котелка. Мальчик видел впереди спину деда, белый снег вокруг, а дальше такая темень, будто кто завесил весь мир черным материалом. Наконец Баоса остановился, опять прислушался, принюхался, отошел в сторону от дороги и начал пешней прорубать лед.

«Как он видит? – удивился Богдан. – В такую темень ногу проткнешь пешней».

Но Баоса уверенно продолжал долбить лед. Когда Богдан начал убирать сачком ледяное крошево, то убедился, что прорубь получилась круглая, ровная, без выступов. Лед был толст, вся железная часть пешни уже исчезала в проруби, а до воды еще не добрались.

Богдан вспотел, догоняя деда, а теперь на морозе быстро остывал. Чтобы не замерзнуть, он прыгал, хлопал руками, потом взял у деда пристегнутый за его пояс топорик и нырнул в густую темноту.

– Ветвистую сруби, – вслед ему крикнул Баоса.

«Ветвистую говорит, а разыщу я, где тальники или нет?» – подумал мальчик. Он постоял, прислушался. Дед продолжал долбить прорубь, мороз трещал в тальниках, то там, то тут оружейным выстрелом ломался толстый лед. Мальчик наугад срубил ветку тальника, на ощупь проверил, много ли ветвей, и поволок ветку к деду. Прошел немного, остановился, прислушался – с верховьев реки по дороге ехали люди, скрипел снег под санями, копыта лошади цокали по льду. Деда не было слышно. Где он, как его найти? Сани приближались. Богдан шел наугад, надеялся выйти к дороге.

– Дедушка, где ты? – негромко окликнул он.

– Здесь я, – откуда-то спереди справа откликнулся дед.

Мальчик зашагал к голосу и вышел на дорогу. В это время внезапно из темноты на белый снег выбежала лошадь с санями и остановилась.

– Эй, ты! – спросили по-русски. – Далеко до стойбища Нярги?

Богдан понял только последние слова, догадался, о чем спрашивали, и признался, что сам не знает, далеко или близко до Нярги.

Баоса, как невидимый дух, появился возле внука и недовольно спросил:

– Что нужно?

– Я хотел спросить, далеко до Нярги?

– Нет, рядом тут.

– А вы не туда идете?

Баоса помедлил с ответом, взял у внука топорик, заткнул за пояс и сказал:

– Собрались идти.

– Садитесь, вместе поедем, места хватит, – добродушно пригласил тот же голос.

Баоса сходил за пешней, сачком и котелком с кашей и юколой, сел в сани, и лошадь потрусила дальше.

– Тут, бари,[40]40
  Бари – друг (найхинский говор).


[Закрыть] не скажешь, у кого большой дом, где могли бы мы вдвоем остановиться? Мой товарищ русский.

«Говорит бари, из Найхина родом, – сразу же разгадал Баоса. – Новостей, наверно, много везет».

– Можешь у меня остановиться, у меня места хватит на двоих, – ответил он.

В большом доме не уснули еще, когда вернулись рыболовы с гостями. Женщины тут же соскочили с нар, захлопотали у неостывшего очага, приветили приезжих. Теперь только при свете двух жирников Баоса разглядел ночных гостей, а гости – хозяина большого дома. Русский оказался высоким, худым, без традиционной бородки клинышком и усов, нанай – полная противоположность ему, невысокого роста, коренастый, с быстро бегающими живыми глазами.

Женщины накормили, напоили чаем гостей, постелили постель рядом с Баосой и Богданом. Так вечером Баоса и не узнал, кто такие его ночные гости, куда и зачем едут. «Носит их куда не следует», – сердито думал он. Только утром приезжий нанай сообщил, что едут они в стойбище Болонь, русский учитель там откроет школу и будет учить грамоте нанайских детей, а он на первых порах помогает русскому как переводчик, потому что учитель не понимает нанайского языка.

«Это что же такое? Какая учеба получится, когда дети не понимают русского, а русский не поймет детей, – подумал Баоса и усмехнулся: – Это одно и то же, что бурундук стал бы учить мышь лазить по деревьям, прыгать с ветки на ветку».

Звали нанай Ултумбу Оненко, он окончил в Найхине туземную церковно-приходскую школу, одним из первых нанай научился писать и читать. Баоса с восторгом смотрел на Ултумбу, он прямо-таки гордился им, как родным сыном. Да. Это большое дело, сын рыбака-охотника научился читать и писать! Выходит, у нанай тоже есть способности, они тоже могут овладеть грамотой!

– Пошли в Болонь своих внуков, пусть они учатся, – неожиданно предложил Ултумбу. Баоса сразу замолчал, прикусил язык.

– Нет, Ултумбу, Богдана не могу отдать в школу, – ответил он после длительного раздумья. – Не могу. Мне легче сердце из груди вырвать, чем внука отпустить от себя.

– Он же станет грамотным человеком!..

– Не могу я его отпустить. Не могу.

Гости позавтракали и выехали в Болонь, а Баоса лег на свое место, закурил неизменную трубку и задумался. Он вспомнил, как двадцать с лишним лет так же ездили по стойбищам русские и приглашали детей в тот же Болонь учиться в школе. Баоса не поверил русским, старые мудрые люди говорили, что русские хотят собрать в одну кучу всех детей нанай, чтобы потом легче их было увезти к себе и сделать их русскими. Баоса прихватил с собой обоих сыновей – Полокто и Пиапона – и убежал в тайгу на охоту. Ищите охотника в тайге!

Позже русский поп начал собирать детей в Малмыж, якобы тоже учиться в школе. Но Баоса уже имел опыт убегать с детьми от русских учителей и попов, прихватил он на этот раз Дяпу и убежал в тайгу. Теперь опять открывают школу в Болони, опять приехал русский учитель, который не понимает нанайского языка. Чему он научит? Ведь дети не понимают его. Раньше в Болони тоже учились нанайские дети, но они так и не научились ни писать, ни читать. Какой толк в такой учебе? Правда, Богдан смышленый мальчик, может и на самом деле научиться писать и читать. Конечно, грамотный Богдан помогал бы ему сдавать пушнину торговцам, и те бы не стали при нем обманывать. Но намного ли обманывают торговцы? Ведь охотники тоже обманывают их, желтого соболя сажей покрывают и сдают, вырежут у рябчиков мягкие грудки, а вместо них приморозят белое мясо погибшей после нереста кеты, поймают кабарожку с маленькой струей, наполнят струю калом этой же кабарожки, сдают калужьи хрящи торговцу, напихают вместо спинного мозга гальки, чтобы тяжелее стал, что ни говори, нанай тоже хитрый становится. Правда, хитрых охотников мало, из десяти человек один найдется такой, но они мстят торговцам за других девятерых.

– Дедушка, когда мы пойдем на рыбалку? – перебил размышления деда Богдан.

– Молчи, как вчера молчал. Сегодня пойдем.

– Почему мы вчера вернулись?

– Потому что люди встретились, когда люди встречаются – никогда не будет удачи. Вот почему надо уходить из стойбища так, чтобы ни один глаз тебя не увидел, ни одно ухо чтобы не услышало.

С наступлением ночи Баоса с Богданом вновь украдкой вышли из стойбища и пошли к недорубленной проруби. Баоса молчал, пока не удалились из стойбища, потом придержал шаг, остановился и торжественно сказал:

– Нэку, в жизни я для себя ничего не хочу, запомни это. Я хочу только, чтобы ты был до моей смерти рядом со мной. До моей смерти ты станешь Заксором. Как только откроется в Нярги школа, ты пойдешь учиться. Я хочу, чтобы ты не отставал от людей, мой внук не должен быть хуже других. Понял? Это все, что я хочу.

Баоса продолжал свой путь, он наконец высказал внуку свои мысли, и с него словно свалился тяжелый груз, который он нес с того дня, как появился Богдан в большом доме. Что же ответит мальчик? Молчит. Пусть молчит, пусть думает, времени еще много, Баоса не собирается скоро умирать, он еще дождется, когда внук станет грамотным человеком, как Утумбу Оненко.

Ночь выдалась опять темная, непроглядная, дул с низовья пронизывающий ветер. Богдан, ежась от холода, отыскал оставленную ветку тальника, приволок охапку сухих плавников, собранных на ощупь. Он думал, что дед просил плавник для костра, но старик не обратил внимания на них и продолжал очищать прорубь от мелких льдин. Закончив очистку, он воткнул возле проруби палочку – тороан, напротив – ветвь тальника.

– Подойди сюда, – позвал он Богдана. – Опустись на колени, повторяй то, что я буду делать.

Баоса опустился на колени перед тороаном, поклонился ему и начал моление:

– Отец Мангбу,[41]41
  Мангбу – Амур.


[Закрыть] все его братья Сунгари, Уссури, Кэвур, Анюй, Симин, Харпи и Хунгари, молюсь вам, прошу помощи вашей. Мангбу, кормилец наш, ты нас кормишь, даешь нам сазанов, амуров, муксунов, верхоглядов, ленков и тайменей, нельм и карасей, кету и красноперку, в голодные годы подбрасываешь касаток и чебаков, если бы не твоя доброта, то не размножился бы нанайский народ на твоих берегах, если бы не твоя щедрость – потухли бы огни в наших очагах. Мангбу, кормилец наш, ты не только кормишь, но и одеваешь нас, если бы ты не посылал осенью своей щедрой рукой косяки кеты, то мы перемерзли бы зимой на морозе без теплой обуви из кетовой кожи, без теплых халатов из той же кожи кеты. Мангбу, отец наш родимый, ты был всегда щедр к детям своим, не откажи и сейчас нам. Прошу тебя, дай мне несколько штук твоих осетров и калуг. Не от хорошей жизни прошу я тебя, а от плохой. Состарился я, в тайгу уже не могу ходить – ноги уже не те, подгибаются, глаза уже не те – смыкаются. Руки уже не те, кочерыжками стали. Поверь мне, Мангбу, родной отец, даже гостинца от бедности не мог тебе хорошего принести, – Баоса бросил в прорубь горсть рассыпчатой каши и несколько кусков юколы. – Вот видишь, твоей же юколой тебя угощаю. Мангбу-ама, помоги. Твои слова и моя просьба останутся только тут, ни низовой ветер не разнесет в верховья, ни верховой ветер не унесет в низовья, все наши слова зацепятся на верном моем страже, на этой ветви тальника, они останутся у него вместо листьев.

Баоса щедро бросил в прорубь кашу и юколу, его примеру последовал Богдан.

– Угощайся, Мангбу-ама, угощайся и не обижай своего сына, отдай мне несколько своих калуг и осетров. Помоги!

Он кланялся несколько раз и ловким движением бросал в прорубь кучу плавников.

– Мангбу-ама! Спасибо тебе! Тысячу раз спасибо тебе за твою щедрость!

Баоса ползал по краю проруби и крючком выхватывал из проруби плавники и все благодарил щедрого Мангбу-ама, обещал принести ему такой же щедрый подарок. Потом он зачерпнул котелком из проруби воду.

– Мангбу-ама, спасибо тебе, таких жирных осетров и калуг ты пригнал в мои снасти, я котелком вычерпываю жир! Спасибо, Мангбу-ама.

Баоса поднялся на ноги, бережно понес котелок с водой, подобрал плавники, вытащенные из проруби, связал веревкой.

– Какие толстые, какие тяжелые, какие жирные осетры. Спасибо тебе, Мангбу-ама!

Богдан собрал пешню, сачок, топорик, крючок, все взвалил на плечи и пошел вслед за дедом. Теперь Баоса шел своим молодецким шагом, он боялся расплескать содержимое котелка.

В полночь они вернулись домой. Плавники сложили на сушильню, захватили в дом один толстый обрубыш.

– Вставайте, женщины! Подвалило нам счастье, Мангбу-ама прислал нам жирных осетров и калуг! – закричал Баоса, войдя в дом. Он положил обрубыш возле очага, а воду из котелка вылил в глиняный большой жбан, где держали питьевую воду.

– Смотрите, сколько у нас теперь жиру и какой вкусный жир! – продолжал Баоса. – Попробуйте все, какой это вкусный жир.

Агоака зажгла жирник, и дом осветился тусклым светом. Баоса зачерпнул из жбана кружкой, жадно выпил.

– Какой вкусный жир! Кто выпьет этот жир – сто лет проживет, – продолжал он шуметь.

За ним выпил Богдан и сказал:

– Спасибо, Мангбу-ама!

Выпила Агоака и похвалила:

– Вкусный, жирный жир!

Попробовали Исоака и Далда, заявили:

– Только щедрый Мангбу-ама мог прислать нам такой вкусный жир. Спасибо ему.

Проснулся Хорхой, колупнул пальцем один глаз, другой, сполз с нар, выпил глоток и прохрипел спросонья:

– Чего обманываете, это же вода.

Но никто не слышал воркотни Хорхоя, кроме Богдана. Богдан подошел к нему и прошептал:

– Так надо, утенок, понял? Говори, что это осетровый жир.

– Сам говори, сам ври. Это вода. А ты брехун.

Богдан усмехнулся, мол, что разговаривать с сосунком, который не знает даже обыкновенной молитвы. Сам он две зимы находился в тайге и видел, как отец и дед просили удачи у хозяина тайги.

На второй день, хотя и поднялся крепкий низовик, Баоса выехал ставить снасти. В этот день Богдану впервые за всю зиму пришлось по-настоящему потрудиться. Белкование он не считал особым трудом, там требовалось больше ловкости, сноровки, зоркости и внимательности, а тут ему пришлось продолбить три проруби в саженной толще льда, и каждую прорубь дед очищал сам, потому что Богдан по неопытности, выпустив воду в ледяной колодец, решетил дно колодца, но не мог убрать спайки, выступы.

Три проруби измучили Богдана, он, как никогда, почувствовал усталость, онемели руки, дрожали ноги, болела поясница. В этот день выставили две снасти, на следующий – еще две снасти, но на этот раз Богдан рубил увереннее, в руках чувствовал силу, только поясница предательски побаливала.

– Это наше, заксоровское место, – рассказывал Баоса, когда обогревались чаем возле жаркого костра. – Здесь мой отец ловил осетров и калуг, меня научил, и я здесь впервые поймал калугу. Твои дяди учились здесь, теперь твой черед. Запомни, это заксоровское место, – многозначительно закончил Баоса.

Богдан смотрел на громоздившиеся в беспорядке торосы на правом берегу реки, он нисколько не удивился, что дед передает ему это заксоровское место лова калуг и осетров, потому что в последние дни Баоса по всякому поводу вдалбливал ему, что он Заксор и все заксоровское его.

Богдан сам не против был назваться Заксором, потому что род Заксоров это большой род, про который рассказывают легенды и сказки, он сам много раз слышал легенду, как появился первый шаман, а он был Заксор. Про свой род Киле он тоже, конечно, знает, знает, что Киле от слова килэр, а килэрэми нанай называют тунгусов; выходит, род Киле пришельцы, они не коренные нанай. Тогда Заксоры тоже не коренные жители этих мест. Богдан сам своими ушами слышал легенду о рождении родов, там рассказывается, как Заксоры плыли на плотах и их прибило к берегу где-то в этих местах.

Все перепуталось в голове мальчика, и он махнул рукой: какая разница – Заксор или Киле, как дед захочет, пусть так и будет. Но вслух, о своем решении он не заявил.

Снасти проверяли на третий день после выставления. Выдолбили крайние две проруби, и когда освободились поводки, Баоса разрешил внуку проверить, попалась в снасть рыба или нот. Богдан взял в руки туго натянутый поводок, поводок вибрировал под тугим напором воды. Снасть молчала, она не подавала признаков жизни, всякая рыболовная снасть жива, если в нее попадется рыба.

– Ну что? Нет? – спросил Баоса.

– Молчит, – прошептал почему-то Богдан. Ох, знал бы дед, как ему хотелось в это время, чтобы поводок дернулся, потащил в сторону! Но рыбы не было.

– Вода прибывает, потому не разгуливается рыба.

Богдан никогда не слышал, чтобы вода могла прибывать зимой; летом, понятно, бывают дожди, реки разольются, и Амур наполняется, но зимой чтобы прибывала вода – откуда она может появиться и как дед узнал, что она прибывает?