Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 40 страниц)
Баоса снимал с высоких вешалов сети, связывал их и клал возле себя на горячий песок. Мальчик подбежал к нему, взял связанные сети, чтобы нести на берег к оморочке.
– Постой, куда ты спешишь все время, – остановил его Баоса. – Ходить по-человечески не можешь, все бегом да бегом. Звери в тайге, ты думаешь, все время бегают? Нет, они не бегают. Вон собаки, видишь, тихо ходят, по сторонам смотрят. А тебе все надо знать, потому приглядывайся. Вот посмотри на эту суку, чем она отличается от того щенка?
Мальчик с серьезным видом начал разглядывать обеих собак, снял с их боков клочки свалявшейся шерсти.
– Сука остроносая, а щенок тупоносый, – неуверенно ответил Богдан.
– А еще что видишь?
– Шерсть у суки короче, а у щенка длиннее и гуще.
– Хорошо заметил, правильно. А еще что?
Богдан еще тщательнее начал рассматривать и сличать обеих собак, но никаких других примет, отличавших их, не находил.
– Сука ездовая, а щенок вырастет и будет хорошим помощником охотника, – сказал Баоса. – Это просто понять, но только тебе еще не по разуму. Я тебя потом научу, и тебе никто не подсунет дрянного щенка. – Баоса улыбнулся, погладил шершавой ладонью теплую голову внука и спросил: – Стрижи у вас на Харпи есть?
– Нет, стрижей нет, ласточки есть.
– Ласточки у нас тоже есть, в каждом доме их гнезда. Выходит, ты стрижей не держал у себя?
– Нет.
– А какие птицы у тебя были?
– Большие коршуны. Цапля была, но мама сказала, что она нехорошая, глаз может выклевать.
– А зверюшки какие-нибудь были?
– О, у меня был такой бурундук, он все понимал, глаза такие умные, черные! Он долго жил у меня, все-все ел, я его даже в клетку не сажал, он бегал где хотел, потом сам приходил.
– Хорошо. А хочешь стрижа поймать? Здесь недалеко они живут. Берег высокий, и в нем сотни дыр – это их гнезда. Только опасно руки засовывать в их гнезда, там иногда змеи отдыхают, съедят птенцов и отдыхают.
Баоса погладил голову внука.
– Но можно и не ехать, стрижи сами прилетят сюда. Сядут на вешала, а мы тонким гибким шестом – раз! – и они посыпятся, как листья осенью, на песок. Только быстро надо их хватать, иначе сразу придут в себя и улетят. Я всегда так ловил стрижей. Вот и подумай, если бы стрижи не были глупой птицей, разве можно было их так легко ловить?
– Если они глупые, тогда зачем их ловить?
– Просто так ловят, надо же всякие птичьи и звериные мысли знать с малых лет. Какая из них умная, какая безмозглая, а какая хитрая. Все надо знать. Птицы и звери тоже ведь как люди, думают, голову, мозги имеют.
После полудня Баоса с внуком отправились на дальние озера; они прихватили с собой сети, большую острогу и малую для Богдана, ружье, накомарник. Старик, неестественно выпрямившись, сидел на своем месте, сзади него, где положено лежать грузу или охотничьей собаке, сидел Богдан: и наравне с дедом работал двухлопастным легким веслом.
Берестяная, загнутая с обоих концов, оморочка быстро скользила по воде. Переплыли протоку, на берегу которой стояло стойбище Нярги, потом по тихим заводям вышли на широкое озеро Ойта. Озеро разлилось, затопило низкий прибрежный тальник. Ровным рядом тянувшиеся телеграфные столбы глядели в волу на свои отражения.
– Посмотри, Богдан, на эти столбы, – указал Баоса на телеграфную пинию. – Зачем русские поставили их, да еще натянули между ними железные толстые нитки?
Мальчик осмотрел ближайший столб, полюбовался белыми чашечками и помотал головой.
– Я здесь много раз проезжал, эти нитки у этого столба уходили под землю, потом переплывали озеро под водой, понял? На том берегу выплывали, и их опять навесили на столбах, а столбы тянутся прямо, для них широкой полосой тайгу вырубили.
– Зачем рубили? А на деревьях нельзя было навесить?
– Не знаю, Богдан, я сам ничего не знаю. Это все русские, они понимают. Спроси у отца Кирки, он расскажет.
Богдан долго смотрел на столбы, на белые, как головки сахара, чашечки и на проволоку, туго натянутую между ними, пытаясь разгадать, для чего все это предназначено.
– А у вас на Харпи есть такое? – спросил Баоса.
Богдан сознался, что на Харпи этого нет.
Дед хитрый – в этом уже убедился Богдан – начнет рассказывать про что-нибудь и прервет на самом интересном месте или скажет, что «это тебе сейчас незачем знать, немного подрастешь, и я тебе все объясню».
– Видел, что у нас на Амуре есть? – продолжал Баоса. – У нас, как ни говори, лучше, чем у вас на Харпи. Ты видел железные лодки? Они без весел ходят, быстро ходят, на ста веслах, на тысяче веслах не догонишь.
Богдан давно слышал о русских железных лодках и давно мечтал увидеть их.
– Их просто увидеть. Как-нибудь съездим к нашим друзьям в Малмыж, день проживем, два и увидим железную лодку.
Солнце скатилось к небосклону, нависло над белыми гольцами и смотрело красным оком на деда с внуком, ставивших сети на тихой задумчивой воде среди затонувшего тальника. Потом она будто ударилось о сверкавшие гольцы, брызнуло ослепительным разноцветьем искр и торжественно, медленно скрылось за сразу потемневшими дальними горами. И только гольцы еще долго полыхали красно-огненным заревом.
Баоса закончил ставить сети, отъехал подальше. По сторонам всплескивали воду сильными хвостами испуганные сазаны и щуки.
Старик уступил свое место внуку, сам пересел на его место.
– Ну, кормилец мой, хочу пойманную тобой рыбу есть, – сказал он торжественно.
Богдан взял свою острогу, встал да ноги и, отталкиваясь древком остроги, медленно поплыл по затопленному лугу. Справа метнулась какая-то крупная рыба, ударила хвостом по тугой воде, и этот удар прозвучал оружейным выстрелом в сумеречной тишине. Мальчик вздрогнул от неожиданности, выпрямился и бросил острогу вслед удалявшейся рыбе.
– Ты в уток стрелял влет? – спросил Баоса.
– Стрелял, – ответил мальчик.
– Вот ты сейчас метнул острогу, и если сравнить с выстрелом по уткам, то выходит так: ты спишь в оморочке, над тобой с шумом пролетела стая уток, ты поднялся и выстрелил им вслед. Ты видел этих уток?
– Откуда я знаю? Я не стрелял.
– Рыбу ты видел?
– Видел.
– Какая была рыба?
– Не знаю.
– Зачем тогда говоришь – видел?
– Я видел волну.
– Волна отстает от рыбы. По волне узнал какая рыба?
– Нет.
– Это был амур. Большой был. Такую рыбину твоя острога не удержит. Ты не видел, как он притаился, когда мы подъезжали?
– Нет.
– Как же так? Я сижу – вижу, а ты стоишь – и не видишь. Ты раньше острогой бил рыбу?
– Да. Во время нереста карасей бил, сомов, сазаны попадались.
– Хорошо. С оморочки бил?
– Не-ет.
– А-а, как цапля, вышагивал по воде, за собой тащил бечевку, туда нанизывал пойманную рыбу. Ладно, садись на свое место и смотри.
Баоса встал на место Богдана, огляделся по сторонам, держа свою острогу на весу. Оморочка бесшумно заскользила по почерневшей в сумерках воде. Не отъехали и сто саженей, как Баоса протянул руку вперед, показывая внуку на трепещущую верхушку травы.
Богдан увидел, как верхушка травы вдруг на глазах исчезла под водой. Оморочка медленно, по инерции, подходила к таинственному месту.
Баоса застыл с поднятой острогой. Богдан смотрел, как зашевелилась трава рядом, и не заметил, когда дед метнул трехпалую острогу. Вспенилась вода, измятая трава исчезла в белом буруне.
– Есть, дедушка, есть! – обрадованно закричал мальчик.
Баоса схватил маховик и сильными гребками стал догонять убегавшее древко остроги. Догнал, взял и легонько стал подтягивать шнур, на конце которого притихла добыча. Это был большой белый амур.
– Ты видел рыбу? – спросил Баоса, расправившись с помощью колотушки с бьющейся в оморочке рыбой.
– Нет, – сознался Богдан.
– Как шевелилась трава, видел?
– Да.
– А как?
– Не знаю.
– Надо знать, а то не сможешь установить, где голова рыбы, где хвост и на какой глубине она находится. Это все надо знать, иначе никогда не попадешь в рыбу. Надо даже знать, в какую сторону она отпрянет, все это расскажет тебе травка. Понял?
Богдан ничего не понял и честно в этом признался.
– Ничего, потом все поймешь, я тебя научу всему. А теперь поедем место для ночлега искать, тут неподалеку должна быть высокая релка.
Релка чернела впереди по носу оморочки. Сумерки сгустились, когда рыбаки набрали хворосту и разожгли костер. Баоса разделал рыбу, снял с обоих боков тонкие пласты на талу,[12]12
Тала – блюдо из сырой рыбы.
[Закрыть] а костяк бросил в котел, висевший над огнем. Потом дед с внуком ели талу. Богдан насытился, после талы выпил чаю и прилег на прохладный песок.
Совсем рядом с вытянутой на песок оморочкой всплеснула рыба. Испугавшись этого шума, там и тут ушли в глубину другие рыбы. На противоположной стороне реки запищали утята, и недовольная детьми утка крякнула негромко, успокаивая малышей. Все эти звуки слышал Богдан; по всплеску он мог определить размер рыбы, но не знал, какая она. По писку утят он мог догадаться, почему они встревожены, мог определить, где они прячутся, но не знал, что им сказала утка-мать. Многого еще не знает Богдан, а хочется ему все знать, столько же, сколько дедушка Баоса, а может, и больше. Богдан вспоминает, как промахнулся острогой в рыбу, и чувствует, как огнем загораются щеки и уши. Не надо было ему хвастаться, не надо было рассказывать, как не один раз без отца свалил лося. А раз он убил лося, то все теперь считают его охотником. Охотник – это больше, чем рыбак. Если он даже в жизни острогу не держал, все равно должен владеть ею не хуже, чем ружьем. Богдан научится бить острогой, завтра же начнет учиться!
– Уха готова, будем есть, – сказал Баоса.
– Дедушка, я наелся, – ответил Богдан.
– Охотники так не делают. Откуда возьмется у тебя сила, если не будешь есть горячую пищу? Так не годится. Как бы ни устал, но ты хоть ползком, а собери хворосту и перед сном подкрепись горячей едой. Понял?
– Понял.
– Если понял, то вставай, ешь. Ленивые люди в тайге силы быстро теряют от того, что горячую пищу мало едят.
Богдан сел, взял чашку с ухой и нехотя принялся за еду.
Богдан не мог доесть уху и вернул чашку деду. Передавая чашку, мальчик уперся о песок левой рукой и нащупал какой-то твердый предмет. Это был отполированный черный камень, очень похожий на клин.
– Дедушка, смотри, что я нашел.
Баоса взял камень, повертел перед глазами и сказал:
– Это агди сиварни,[13]13
Агди сиварни – клин грозы.
[Закрыть] храни его, это редкая вещь, небесная. Давай постели, ляжем, и я тебе расскажу про него.
Богдан принес из оморочки две кабаньи шкуры, тонкое стеженое одеяло, постелил шкуры здесь же, возле костра. Он первым залез под одеяло и притих, ожидая рассказа. Баоса лег рядом с внуком и долго возился с трубкой, раскуривая ее.
– Ты по звездам дорогу найдешь? – спросил он неожиданно.
– На небе?
– Нет, на земле. Ты же по земле ходишь.
– А как по звездам? Они на небе, а я по земле хожу.
– Ты идешь по земле, а твоя дорога на небе по звездам отмечается. Понял?
Опять Богдан ничего не понял.
– Когда ты пройдешь свой путь, отмечай его по звездам, потом дальнейшую дорогу по ним же намечай. Но только не забывай, все звезды движутся в одну сторону, только вон та звездочка, что севернее «сушильни юколы», никогда не сдвинется с места. На нее и смотри. Эту звездочку называют «колесом неба». Запомни ее. Вот я воткну шест, конец его придется против той звезды, и когда бы ты ни проснулся, звезда эта не стронется с места. А все другие звезды вокруг твоего шеста будут вертеться. Понял?
Баоса не поленился, вылез из-под одеяла, принес шест и воткнул у изголовья внука; точно так же много-много лет назад отец учил Баосу. С тех пор в представлении Баосы звезда «колесо неба» навсегда неотделима от земли. Так пусть же неотделима будет эта звезда от земли и в представлении всех мужчин рода Заксор! По «колесу неба» они будут сверять свой путь.
– А не потеряется звезда, если я далеко-далеко уеду из наших мест? – спросил Богдан.
– Не может она потеряться, она вечно на одном месте находится и отовсюду видна. Я далеко ездил, в маньчжурский город Сан-Син ездил, и оттуда видна была эта звезда.
Баоса залез под одеяло и засопел своей трубкой. Внук прислушивался к сопению трубки, и когда в трубке захлюпало, он приподнялся и взглянул в лицо деда. Глаза старика были открыты, Баоса смотрел в звездное небо.
– Не сплю, – усмехнулся он. – Думаешь, забыл дед рассказать об агди сиварни. Нет, я никогда не забываю, что пообещаю. Слушай. Тот камень, что ты в руке все еще держишь, – небесный камень, клин грозы. Мой отец, твой, выходит, прадед, носил всю жизнь такой клин и все охотники считали его счастливым человеком. Давным-давно люди знали, что если прогневишь небо, оно тебя не пощадит, оно бросит в тебя клин грозы. Однажды небо прогневилось на одного храброго охотника, напустило на него ливень. Охотник подумал – это просто ливень, надо спрятаться под дерево, переждать. Только охотник спрятался под дерево, и тут ка-ак ударит гром – большое дерево как щепку раздвоило! Когда мы делаем лодки, мы валим толстое дерево, потом клиньями раскалываем на три части и получаем три доски. Долгая, трудная эта работа. А тут гром одним ударом расколол стоящее дерево. Какая сила в этом каменном клине! – Баоса сделал паузу, посопел трубкой и продолжал: – Охотника того нашли мертвым под деревом, у него никакой раны не было, клин в него не попал. Думаешь, клин нашли? Нет, его никогда не найдешь. Он улетает обратно в небо. А вот если сломается, хотя бы отколется маленький кусочек, то все, он уже не может взлететь и навсегда остается на земле. А с твоим прадедом было так же, как с тем охотником, он тоже разгневал небо, и небесный гром метнул в него клин, и клин попал в дерево и расколол его. Прадед твой потерял сознание, а когда пришел в себя, то рядом нашел такой клин. Клин был черный, обугленный, от него отлетел небольшой кусочек, потому он и не улетел на небо. Потом прадед твой много раз просил небо простить его, молился, чушку резал…
Богдан осторожно водил пальцем по гладкой поверхности камня, ощупывал притупившееся острие, и сердце его замирало от мысли, что этот кусок камня некогда имел такую силу, что одним ударом раздваивал вековое дерево, на расстоянии убивал людей. Какая же сила заключалась в нем! А теперь вот лежит на ладони, прохладный, смирный, меньше ладони Богдана. Был когда-то живой, сильный, а теперь он мертв, потому что потерял небольшую часть тела. Значит, камни тоже умирают!
– Эти камни ничего не боятся, – продолжал Баоса. – Ничего, кроме железа. Но ты от грозы никогда не обороняйся острогой или копьем. Острогой или копьем можно обороняться от злых духов, от зверей, но от грозы не оборонишься. Чтобы злой дух избегал твою семью, ты дома под подушкой кладешь острогу или копье, а от зверей как защищаться, ты сам знаешь. Но если ты храбрый человек, поссоришься с небом и захочешь оборониться от него острогой или копьем, то оно тебя сожжет. В старое время один охотник хотел так от грозы обороняться, выставил против грозы острогу и кричал, что он до конца будет за себя стоять. Тут небо разгневалось, ударил гром, и все люди видели, как на конце остроги зажглась молния. Охотник упал на мокрую землю, а фанза вспыхнула большим огнем и вся сгорела. Так люди узнали, что, когда человек защищается острогой или копьем, разгневанное небо не мечет камни, потому что железо может сломать любой камень, оно бросает молнию. Это запомни, Богдан, и не надо храбриться: только безумные люди могут ссориться с небом и солнцем. А теперь подумай о том, что я тебе рассказал, да на конец шеста смотри, не сдвинулось ли «колесо неба».
Мальчик поежился, натянул до самого подбородка одеяло и притих. Баоса приподнялся, пошуровал в потухшем костре палочкой, нашел тлеющий уголек, взял двумя пальцами, поднес к трубке и прикурил.
– Дедушка, ты научишь меня острогу бросать? – спросил Богдан. – Так, чтобы я никогда не промахивался.
Баоса усмехнулся:
– Научу, и ты никогда не будешь приезжать с пустыми руками.
Мальчик повернулся на правый бок, обнял деда и уснул крепким сном. Баоса боялся пошевельнуться: «Кто же его так обнимал во сне? Полокто? Пиапон? Дяпа? Калпе?» Да, да, дети его обнимали, искали у него тепла, когда ночью в зимнике хозяйничал лютый холод. Но это было давно. Очень давно. А недавно, лет десять назад, такой же худенький мальчишка тоже спрашивал его: «Дедушка, научишь меня без промаха бить острогой?» А потом обнимал во сне, бормотал что-то прямо в ухо.
И Баоса учил его всем премудростям таежного охотника и рыболова, учил, потому что он был его внук, отданный ему на воспитание.
Звали мальчика Ойта. Но недолго прожил Ойта с дедом, через год отец Ойты Полокто забрал сына. Обманул Полокто старого отца, не сдержал слова, отобрал единственную отраду Баосы.
Звезды тихо, бесшумной, густой толпой, как странники, брели по черному небу, по своему извечному пути вокруг одинокого «колеса неба».
Уже несколько дней подряд стояла пасмурная, дождливая погода.
Только утром и вечером разъезжаются мужчины стойбища ставить и проверять сети: какая бы ни стояла погода, всегда желудки женщин и детей требуют еды.
В доме Баосы всегда находилась работа для мужчин и женщин, хозяин дома сам не любил сидеть сложа руки и другим этого не позволял. Если мужчина в доме не пошевелит пальцем, ничто в доме не изменится и не будет достатка в семье. У Баосы всегда все хозяйственные дела распределены на все лето, учтены и те работы, которые выполняются дома в непогоду. Вот и сейчас, когда в большинстве фанз охотники, лежа на нарах, рассказывают друг другу разные байки, в доме Баосы мужчины заняты работой. Улуска сидит на краю длинных нар возле дверей сосредоточенный, серьезный, вертит в обеих руках вертушки – он вьет конопляные поводки. Серьезный Улуска и его вертушки не привлекают детей, они скопились возле Дяпы, который с шутками, вызывавшими шум и смех, разгонял, прижав ладонями, похожий на юлу предмет с длинной осью. Подвешенная на нитке юла крутилась так стремительно, что рябило в глазах. Но Дяпа считал:
– Двадцать девять, тридцать… сорок… пятьдесят…
Детвора повторяла за ним:
– Пятьдесят… пятьдесят пять…
Юла замедляла свой бег, но считальщики продолжали считать в прежнем темпе, а маленький Кирка, опережая дядю, выкрикивал:
– Четыре, два, семь, три…
Он был уверен, что считает правильно.
Юла делала последний оборот, останавливалась и начинала медленно раскручиваться. Дяпа брал ее в руки.
– Хорхой самый сильный, – говорил он. – Он так сильно разогнался, что мы досчитали до ста. Калпе – до семидесяти. Гудюкэн – до пятидесяти, а я только до тридцати.
Дяпа мог перевирать как хотел, потому что остальные судьи состязания считали до трех или до десяти-двадцати, а когда Дяпа быстро считал, то они сразу же запутывались.
– Все! Игра закончилась, я начинаю работать! – объявил Дяпа.
– Еще немножко, – взмолились дети.
– Нет, вон видите, у деда совсем мало осталось ниток. Все. Играйте в свои игры.
Дяпа вил нити для сети. Рядом Баоса вязал сеть. Около деда сидел Богдан и наблюдал за его работой. Богдан видел много вязальщиков, каждый взрослый нанай вязал сеть, сам Богдан тоже вязал, но он никогда не встречал такого искусного вязальщика, как его дед. Руки деда мелькали быстро, словно крылья утки.
– Почаще будешь вязать, научишься, – улыбаясь, говорил Баоса.
Но как бы ловко ни вязал дед, долго наблюдать за его работой скучно. То ли дело у кузнеца, где сейчас отец с младшим дядей находятся! Там все необычно и интересно.
– Я пошел, дедушка, – сказал Богдан, слезая с нар, – к кузнецу пошел.
На улице кропит мелкий дождь. Богдан вбегает в маленькую фанзу, где маньчжур Годо организовал кузню.
– Осторожно. Не наступи на это синее железо, – остановил его Калпе.
– А, моя помощника, – широко улыбнулся черный от загара и копоти кузнец, которого все в стойбище звали Годо, – маленько-маленько огонь надо. Э, Нипо, давай Богдану, он мало-мало работает.
Черненький остроносенький мальчик лет семи, очень похожий на Годо, нехотя уступил Богдану кузнечный мех.
– Я маленько покачаю и тебе отдам, – сказал Богдан. – Ты покачаешь и мне потом уступишь. Хороши?
– Ладно, – кивнул Нипо.
Тем временем Годо ловко захватил лежавший на земле остывший кусок железа, подбросил в огонь, выхватил оттуда другой ярко-красный кусок, положил на наковальню и начал бить молотком. Кузница заполнилась веселым перезвоном металла.
– Калпе, твоя тоже скоро делать будет, – скалил в улыбке белые зубы маньчжур. – Все делать будет.
– Научусь, – ответил Калпе. – Захотеть только надо, сильно захотеть, и всему можно научиться.
– Самоуверенный стал, хвастливый, – сказал стоявший рядом Пота.
Калпе не успел ответить, его опередил кузнец:
– Не-ет, хвастай нет, его хорошо все делай, скоро все-все будет делай. Ружье даже делай сможет.
Пота шутил, ему просто хотелось раззадорить Калпе. Калпе много раз рассказывал ему о своей поездке на пароходе в Хабаровск, как он не мог отойти от машины и как наблюдал в окошко за ее работой днем и ночью, потом машинист пожалел его, привел в машинное отделение, и Калпе видел, как большие блестящие железяки со звоном и грохотом падали, исчезали в брюхе лодки, поднимались вновь и опять опускались. Русский машинист рассказывал ему, как работают машины, как их подкармливают дровами; показывал, как останавливаются двигатели. Калпе был ошеломлен и с тех пор и во сне и наяву видел грохочущую машину. Когда, вернувшись домой, он рассказал кузнецу о машине, тот нисколько не удивился и заявил, что он, Годо, сам умеет работать на этой машине, умеет работать и на других машинах, которые поменьше лодочных. Все это Пота слышал из уст Калпе.
– Нет, Годо, он ничего не сделает, – сказал Пота. – Он думает, если раз ездил на русской лодке, то уже и лодку умеет водить.
Веселый Годо понял, что Пота нарочно разыгрывает Калпе, и засмеялся.
– Железную лодку называют па-ро-ход, – сказал Калпе.
– А по-нанайски как скажешь?
– Не знаю.
– Вот, вот, ты ничего не знаешь и ничего не умеешь делать. Ты даже острогу на мелких рыб не сделаешь.
Калпе взглянул на друга, потом на улыбавшегося кузнеца и сказал:
– Я знаю, у тебя нет маленькой остроги, я тебе ее сделаю в подарок.
Калпе сдержал слово. После полудня Пота имел новенькую острогу, выкованную Калпе на его глазах.
– Папа, у тебя же есть острога, отдай мне, – попросил Богдан.
– Правда, Богдан мне помогал, огонь раздувал, острога его, – поддержал племянника Калпе. – А дедушка его научит без промаха бить рыб.
Пота отдал острогу сыну, и тот побежал домой показывать деду свое приобретение.
К вечеру тяжелые черные тучи отошли на север, западный краешек неба заполыхал алым полотнищем. В тальниках защебетали, запели птицы, в небе замелькали острокрылые стрижи и ласточки.
Пота и Калпе поехали ставить сети. Их оморочки шли рядом.
– Калпе, я никак не могу попять, кем Годо приходится Холгитону? – спросил по дороге Пота.
– Как кем? – удивился Калпе. – Работник он. Холгитон все еще считает себя халадой,[14]14
Халада – глава нескольких стойбищ.
[Закрыть] поэтому он должен иметь работника. Вот он разыскал Годо и привез домой. Сперва он заставил Годо огород вскопать, посадить фасоль, табак и синие цветочки для крашения халатов. Потом видит, работник-то умеет с железом работать. Тут понял Холгитон, какого он мастера нашел. Обрадовался старик. Еще бы не радоваться, когда свой мастер в доме появился, который из железа может сделать все что угодно. Годо и ружье чинит и котел дырявый залатает, он все может делать. А огород не бросил, каждое лето сажает фасоль, табак, теперь уже все няргинцы выращивают свой табак.
– Калпе, я не то спрашиваю. Смотрю я на Супчуки, она совсем изменилась, другие женщины стареют, а она молодеет. Совсем другая стала. Потом, дети ее очень похожи на Годо.
Калпе ничего не ответил. Друзья молча выставили сети, и когда вновь сошлись, Пота сказал:
– Калпе, поедем за мясом. Я отвык жить без свежего мяса.
– Поехали, я сам тоже не против мяса, – обрадовался Калпе.
На следующий день с рассветом поднялись жильцы большого дома, женщины начали готовить еду, мужчины собирали охотничьи принадлежности. Солнце поднялось над сопками, когда взрослые и дети вышли на берег. Идари несла свернутую кабанью шкуру, накомарник, одеяло, корзину с продовольствием. Она шла рядом с сыном, который гордо шагал с берданкой за плечами, приклад бил его по икрам ног и чуть не доставал до земли.
– Ох и охотник ты, сынок, кормилец мой, – смеялась Идари. – Опять будешь сидеть за спиной деда на месте собаки?
Охотники укладывали вещи в оморочки. Все предметы первой необходимости должны находиться под руками: табак, кресало, кружка. Винтовки, ружья пока в чехлах и кабаньей шкуры лежат впереди под агборой,[15]15
Агбора – передняя часть оморочки, покрытая берестой.
[Закрыть] спальные принадлежности сзади.
– Ох, сколько охотников, мясом нас завалят, – продолжала смеяться Идари. – Смотрите, всех лосей не перебейте, оставьте самку и самца на развод!
Идари встретилась с жесткими сердитыми глазами отца и осеклась. Смех заглох в ее горле.
– Ты родила двух охотников, а язык все еще не научилась держать за зубами! – закричал Баоса. – Вырвать надо твой язык да собакам бросить.
Мужчины, женщины и дети притихли, потупили взоры. Только Пота, выпрямившись, стоял возле своей оморочки и в упор смотрел на Баосу.
– Дедушка, а на мою маму никогда никто не кричал, – раздался в тишине голос Богдана.
Баоса просверлил внука злыми глазами, но вдруг обмяк, опустил голову и начал перекладывать вещи на место Богдана.
– Дедушка, а где я сяду?
– Ты деда поучаешь, потому на его место сядешь, – ответил Баоса.
– Там я не смогу маховиком махать, оморочка широкая на этом месте.
– Ты будешь сидеть и смотреть по сторонам.
– Нет, я не согласен, я тогда не поеду с тобой.
Баоса не ответил, его руки все еще перебирали одеяло, накомарник.
– Сядешь на одеяла, мягче будет сидеть, – ответил он наконец.
Дяпа и Улуска столкнули оморочки.
– Слушай, мать Богдана, к моему приезду в большом котле воду держи наготове, мясо будешь варить, – громко, во всеуслышание сказал Пота, обнимая жену.
Это был вызов Баосе, но старик, сделал вид, что не услышал кощунственных слов зятя.
Одна за другой закачались на воде оморочки и, провожаемые теплыми взглядами женщин и детей, двинулись вверх по протоке. В полдень охотники приехали на озеро Шарго, где стояло небольшое русское поселение. Здесь жил рыжий Ванька Зайцев – страстный охотник и золотоискатель. Но золото редко попадалось Зайцеву, поэтому в последние годы он занимался промыслом только пушного зверя.
После полудня охотники добрались до устья горной речки, по которой они должны будут подниматься вверх. Это было то место, где Пота десять лет назад обнимал свою любимую, где ему пришла в голову отчаянная мысль украсть ее и убежать куда глаза глядят. Охотники разожгли костер, начали варить еду. А Пота ходил и вспоминал прошлое. Наконец он разыскал место, где стоял летник Идари. Пота до мельчайших подробностей припоминал ту счастливую ночь.
– Дедушка, ты мне разрешишь из берданки выстрелить? – раздался рядом голос Богдана.
– Обязательно. Обязательно выстрелишь, я тебя научу метко стрелять, без промаха.
Баоса с Богданом прошли мимо Поты, не заметив его. Пота проводил их глазами, мысли его тут же переключились от Идари к ее отцу и Богдану. Пота вспомнил, первую встречу с Баосой после побега, как он с Идари на коленях просили прощения. До сих пор холодеет нутро Поты, когда он вспоминает полные злобы и ненависти глаза Баосы, его слова: «Не будете вы счастливы! Дети, которые обижают своих родителей, которые заставляют своих родителей проливать слезы, никогда не увидят счастья! Не будет вам прощания! Идари, ты убила свою мать! Она жива была бы, если бы не ты… Живите уж… Вырастет наш сын, заберу к себе, тогда, может, прощу».
Пота смотрел вслед Баосе и сыну, и острая тревога охватывала его душу.
