Текст книги "Белая тишина"

Автор книги: Григорий Ходжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 40 страниц)

Токто вышел на берег, умыл лицо холодной горной водой и поехал дальше. Он мог бы переночевать на релке, но ему не хотелось больше видеть родное стойбище и чувствовать его близость. Только после наступления кромешной темноты он пристал к берегу и уснул в оморочке. Утром на рассвете подбил одним выстрелом трех шилохвосток, сварил завтрак и плотно поел.

«Все беженцы ушли вверх по реке, так требует обычай, таежные законы, – думал Токто. – Вниз по течению бежали только мы одни, и по течению за нами спускалась болезнь, так должно быть. Мы нарушили таежный закон, бежали к людям, им несли болезнь… Может, и правда, мы неправы были, да наше счастье, что нашелся русский человек Харапай, он спас нас всех. Но спаслись ли те, которые бежали в тайгу, вверх по реке? Не зря ли я еду?»

Недолго размышлял Токто, он был не такой человек, чтобы остановиться на полпути. Токто заезжал в каждый заливчик, поднимался на каждую релку, останавливался на больших кривунах и искал следы стоянок людей. Особенно его влекли те мысы, где тайга вплотную приступала к реке, он знал, что такие мысы излюбленные места стоянок охотников.

Охотничье чутье не обмануло Токто, на одном из мысов он обнаружил шалаш, сделанный из хвои. Он обошел вокруг шалаша, однако свежих человеческих следов не обнаружил. Тогда он заглянул внутрь шалаша и отпрянул назад: там лежало два скорчившихся трупа.

Кто они, откуда, отчего умерли? Токто этого не знал, и знать ему не следовало, он обязан их захоронить под их жильем. Токто вырезал длинный шест и без труда разрушил хвойный шалаш, хвоя покрыла оба трупа, и только в одном месте из-под нее выглядывал какой-то предмет. Это была охотничья шапка, богато разукрашенная орнаментами.

«У кого же я видел эту шапку?» – подумал Токто.

Весь день пытался вспомнить, кто был хозяином красивой шапки, но так и не вспомнил. А вечером того же дня Токто увидел дымок. Подъехал. На берегу между густыми деревцами черемухи стояла охотничья палатка, возле нее тлел костер. Вокруг никого. «Если горит огонь, значит жив человек», – подумал Токто и подошел к палатке.

– Кто-нибудь здесь есть? – спросил он.

В палатке кто-то зашевелился.

– Кто там? – спросил еле слышный женский голос.

– Выходи сюда.

В палатке заплакал ребенок, но плач этот походил, скорее, на стон, на щенячье скуление. Прошло довольно много времени, пока из палатки выглянуло изможденное женское лицо с глубоко запавшими глазами. Женщина оглядела Токто, застонала.

– Кто ты такая? – спросил Токто. – Откуда? Чем болеешь?

– С голоду умираем… – прошептала женщина.

Токто больше не стал спрашивать, принес свой котелок с остатком вареной утки и стал подогревать на огне. Потом он с ложки накормил женщину и ее сына, мальчика лет трех-четырех. Сперва он дал им по две ложки наваристого супа и, как ни просила женщина и ни плакал ребенок, – отказался больше дать. Токто много слышал, как изголодавшиеся в тайге охотники, сразу набрасываясь на еду, тут же умирали от боли в желудке.

– Потерпите, немного потерпите, пусть ваши желудки привыкнут к пище, – уговаривал он мать и ребенка.

– Аоси,[32]32
  Аоси – зять.


[Закрыть] ради всего на свете, дай еще супу, – просила женщина.

Токто показалось, что он ослышался и потому спросил:

– Ты назвала меня аоси?

– Да, аоси… дай супу…

– Кто ты?

– Сноха… из большого дома… дай…

Как ни пытался Токто узнать по чертам лица женщины, которая же это сноха Пэсу Киле, но так и не узнал. Всю ночь не спал Токто, всю ночь через небольшие промежутки времени подкармливал женщину и мальчика. Мальчик сидел на коленях у Токто, он был легок как перышко, кости да кожа.

На следующий день женщина немного ожила, она уже могла сидеть, ползком выходила и заходила в свое жилье. Звали ее Сиоя, она была второй снохой Пэсу, женой Годо. А сына ее звали Гида.

– Бежала я с сыном, взяла из амбара что попало под руку, ничего не соображала, только об огне и думала, без огня не проживешь. Муки взяла, крупы… еда была, – Сиоя говорила медленно, останавливалась надолго, дышала с трудом. – Потом встретился нам молодой шаман с женой…

«Да! Вот чья это шапка! – вдруг вспомнил Токто. – Да, это красивая шапка молодого шамана».

– Он заболел тоже, попросил муки, зачем просил, когда у него своя была? Я отдала часть муки и бежала от них… Если бы я была мужчиной, мы бы не голодали так… я даже ружья не взяла с собой. Кончилась мука, крупа, собаки разбежались голодные, что им тут делать… Одну мы все же съели. Потом совсем плохо стало, мы пили только черемуховый отвар… ветки варили… Не было бы сына, спокойно умерла бы, для него только и жила…

«Не зря я приехал, – думал Токто, слушая горестный рассказ Сиои. – Хоть ее с ребенком спасу. Привезу в Болонь, доктор Харапай ее быстро на ноги поставит, мальчик тоже скоро побежит».

Но спасти Сиою не удалось. Когда Токто вернулся в Болонь, доктора Харапая уже не было в стойбище, он уехал в свое село. Сиоя, по ее словам, чувствовала себя хорошо, но все замечали, что она таяла как снег под весенним солнцем. Она умерла в середине лета. Сын ее Гида к этому времени совсем окреп и уже бегал на улице, гонялся за собаками, качал люльку маленького Богдана, сына Поты.

Так появился у Токто и Кэкэчэ приемный сын Гида. Теперь ему тринадцать лет – помощник отца, радость матери. Мальчик не помнил свою мать, он считал Токто родным отцом, а Кэкэчэ – матерью.

Токто любил мальчика, но все равно что-нибудь да напоминало ему, что Гида не родной сын, кто-то будто нашептывал в ухо: «Это не родной сын, он узнает правду и уйдет от тебя. Повзрослеет и уйдет». И Токто решил рассказать мальчику правду. Когда ехали в Хулусэн молиться священному жбану, он сделал дневную остановку в Болони и вместе с Гидой пошел на кладбище. От могилы Сиои остался небольшой, поросший густой травой бугорок.

– Гида, сынок, я не твой родной отец и женщина, которую ты зовешь матерью, – не твоя родная мать, – с дрожью в голосе проговорил Токто. – Отец твой умер, мать твоя тоже, она похоронена здесь, этот бугорок – ее могила.

Мальчик оглядел могилу, обернулся к Токто и сказал:

– Я их не видел, не знаю.

– Ты должен поклониться матери.

Мальчик опустился на колени и поклонился.

– Когда бываешь в Болони, ты обязан приходить на могилу матери и кланяться.

– Хорошо, папа.

Токто сделал вид, что не слышал ответа Гиды, но сердце его забилось быстро-быстро.

– Папа, я тебя всегда буду звать папой, – сказал Гида, когда они возвращались в стойбище. – И маму буду звать мамой. Можно?

У Токто к горлу подкатил тугой комочек – ни вздохнуть, ни выговорить слова. Он обнял сына, прижал к груди.

– Можно, сын, можно. Ты теперь знаешь правду, и я спокоен, душа моя чиста, – ответил он, и голос его странно дребезжал.

…Время подошло к полудню, жаркое солнце беспощадно пекло голову и спину. Гида перегнулся через борт и окунулся с головой в воду.

– Ух, хорошо! – смеялся он, отфыркиваясь. Потом опять окунулся раз, второй.

– Хватит, сынок, хватит, застудишь голову, – говорила Кэкэчэ.

Токто смотрел на смеющегося сына и улыбался. Он мог сейчас пристать и подождать, пока сын выкупается, этим он принес бы ему безмерную радость, а жене тихое удовлетворение, но Токто не пристал. «Сын – охотник, а охотник должен быть сильным и выносливым», – рассуждал он.

Впереди широким ослепительным зеркалом сверкал Амур, и в нем исчезли острова, дальние берега и сопки. С правой стороны чернел Малмыжский утес, виднелись дома поселенцев, слева возвышался Серебряный утес, за которым находилась Болонь.

Лодка свернула влево в одну из многочисленных проток. Токто выкурил одну трубку – впереди показалось стойбище, выкурил другую – под днищем лодки зашуршала галька.

Оставив вещи в лодке, Токто с женой и сыном заглянул к родственникам.

– Ты всегда спешишь, всегда у тебя больше, чем у других, дела, – ворчала хозяйка дома, подавая свежую уху из сазана. – Нет, чтобы отдохнуть, погостить, всегда торопится, всегда ему некогда.

– Отдыхал, погулял в Хулусэне, больше душа не выдержит, – смеялся в ответ Токто.

Токто поел и пошел к приказчику торговца У. Старый, седой, с редкой бородкой, с постоянно бегающими глазами, приказчик переломился в пояснице при появлении охотника. Токто был, пожалуй, единственный охотник, которого побаивался сам торговец У и его помощник.

– О, мы всегда рады видеть храброго охотника у себя в торговом доме, – елейным голосом проговорил приказчик, глядя куда-то под прилавок.

– Знаю, много раз слышу. Долгу больше не потребуешь от мертвецов полоканских?

– Нет, нет! – испуганно замахал руками старый приказчик. – Ты не шути больше, храбрый охотник, эта твоя шутка всегда пугает нас, сам хозяин боится… Вот книга…

– Не показывай свою книгу, кто в ней разбирается? Все, что захотите, напишите, никто не разберется, вы это хорошо знаете. Грамотных людей нет среди нанай, вот вы и пользуетесь этим. А как вы требовали долг с мертвых, я вам до смерти буду напоминать.

– Не надо, храбрый охотник, не надо! Не вспоминай прошлое, не вспоминай. Это было так давно.

Старик все же вытащил толстую переплетенную книгу с разлинованными листами. Все страницы пестрели иероглифами, точно вороньи следы на чистом снегу.

«Боишься, – с удовольствием подумал Токто, глядя, как дрожат тонкие длинные пальцы приказчика. – Давно было, говоришь, потому можно забыть. Нет, старая росомаха, такое не забывается!»

Случилось это сразу после возвращения Токто из Харпи с больной Сиоей и Гидой. В доме кончились запасы крупы, муки, и Токто пошел к торговцу У. Торговец, как всегда, встретил его с почестями, с неисчезающей улыбкой на устах. Токто взял пудовый мешочек муки, столько же крупы, немного сахару и полностью расплатился шкурками соболей. Тут ему услужливая память напомнила прощальные слова старика Чонгиаки Ходжер: «Долг не отдал, стыдно».

– Сколько Чонгиакингаса Ходжер тебе должен? – спросил он торговца.

– Чонгиаки, Чонгиаки, сейчас посмотрю, – улыбаясь, листал торговец долговую книгу. – А что, он попросил тебя уплатить? Честный старик, хороший старик.

Эта неисчезающая улыбка на устах торговца, елейный голос и разговор, похожий на тот, когда человек говорит пустяковые слова, поглаживая спину своей собаке, взбесили Токто. Он весь побагровел, вздувшиеся вены на висках трепетно запульсировали.

– Ты, гад, сколько лет живешь на нашей земле? Наш язык выучил, на наших женщинах женат, наши обычаи знаешь! Что я тебе сказал?! Как я назвал имя старика?!

Торговец с книгой в руках отскочил от прилавка и затрясся от страха. Он был бледен как бумага на его долговой книге.

– Я что сказал?.. Ты что сказал? Я не расслышал, – бормотал он трясущимися губами.

– Как я назвал имя старика?!

– Чонгиаки, так я расслышал… Разве не так?

– Сколько тебе должен Пэсунгаса Киле?!

– А что… он тоже… это просил заплатить?

Токто медленно вытащил из ножен свой узкий стальной охотничий нож и прыгнул на прилавок. Торговец закричал истошным голосом, прикрылся долговой книгой. На его крик прибежал помощник, но тут же выскочил на улицу и заверещал на все стойбище:

– Убивают! Убивают торговца! Спасайте, спасайте, люди!

Встревоженные охотники выскакивали из фанз и бежали к торговому дому. Выбежали жены торговца и, не разобравшись толком, запричитали:

– Убили! Убили нашего кормильца!

Когда охотники вбежали в торговый дом, Токто держал смертельно бледного торговца У за грудь и медленно, отчеканивая каждое слово, говорил:

– Твое счастье, У, ружья с собой нет, было бы ружье под рукой, ты бы сейчас рядом с прадедом находился. Ножом я еще не убил ни одного зверя, потому и тебя не буду резать.

Охотники перелезли через прилавок, окружили Токто и торговца У. Кто-то слишком ретивый схватил правую руку Токто.

– Осторожно, порежешься, – предупредил его Токто и никак не мог вложить нож в ножны: руки его тряслись.

– Что случилось? Что такое? – спрашивали охотники.

Торговец не мог стоять. Как только отпустил его Токто, он сразу же свалился на пол. Его подняли, усадили на мешок с крупой. Он медленно приходил в себя. Охотники не обращали на него внимания, все столпились вокруг Токто.

– Не мог, друзья, стерпеть, было бы ружье под рукой, убил бы его, – рассказывал Токто. – Паршивый пес, с мертвых требует долг. Старик Чонгиакингаса, умирая, сказал мне, стыдно умирать, не отдав долг. Я хотел узнать, большой ли долг был. У этого торговца совести нет, он не человек, он хуже росомахи.

Потрясенные услышанным, охотники молчали, потупив взоры, один за другим выходили и расходились по домам: ни один из них не мог представить, как это можно требовать долг с мертвого человека, и многие вдруг вспомнили, как У требовал от сыновей уплаты долга умерших отцов.

На следующий день прошел слух, что торговец У решил съездить к русским властям и подать жалобу на Токто. Этот слух заставил охотников заговорить, люди вспоминали все обиды, нанесенные торговцем. В этот день ни один охотник не переступил порог торгового дома, ни один охотник не поздоровался с торговцем, ни один рыбак не принес ему свежей рыбы на уху.

Только вечером к нему зашел молодой охотник и в присутствии домочадцев заявил:

– У, охотники велели сказать, хочешь жить, как жил, живи. Не хочешь – уезжай отсюда. Если хочешь на Токто жаловаться, иди, жалуйся. Но перед тем как идти, попрощайся о детьми и женами, а лучше, сказали охотники, сразу гроб себе приготовь. Все охотники метко стреляют, чья пуля тебя настигнет, никто никогда не узнает, ни русские, ни твои друзья-торговцы. Понял? Так велели тебе сказать.

Торговец У молча выслушал слова молодого охотника, жены его тихо всхлипывали на нарах. Когда молодой охотник собрался уходить, У остановил его и сказал:

– Передай охотникам, я не знал, что старик умер.

– Врешь, весь Амур знает, что погибло все стойбище!

Молодой охотник так хлопнул дверью, что со стен посыпалась глина. Торговец никому не жаловался, он остался жить в Болони. Затаил злобу на охотников или нет, никто не мог этого сказать: он был вежлив, услужлив и вел себя так, как будто ничего не произошло между ним и охотниками. Только один Токто замечал, как бледнел он при его появлении в торговом доме, и, чтобы лишний раз пощекотать его нервы, спрашивал: «Долг не потребуешь?..» Токто видел, как злился торговец, и рассуждал: «Когда собака злится, ее надо еще больше дразнить, а когда бросится на тебя – одним ударом прикончить».

…Токто ненавидел торговца, но и без него не мог обходиться.

– Дай мне мешочек муки, мешочек крупы, сахару, – сказал он помощнику торговца. Получив продукты, он выехал в свой летник на озеро Болонь.

Солнце еще высоко висело над стеклянной гладью озера, когда лодка Токто обогнула мыс Нэргул. Каждый раз, когда Токто возвращался с Амура, он с нетерпением ожидал того момента, когда перед ним как бы распахивалась огромная дверь и открывался захватывающий дух простор озера. И каждый раз Токто не мог удержаться и издавал тихий возглас изумления, восхищения. Он любил простор и красоту озера. Любил его тихим и задумчивым, как сейчас, ослепительно гладким и спокойным, а когда оно сердилось, пенилось и по нему бежали волны высотой с самую высокую фанзу, он восхищался его силой. Как тогда шумит оно! Дух захватывает.

Токто направил лодку напрямик через озеро к мысу Большой Ганко, уселся поудобнее и запел песню, в которой рассказывал о своей любви к большому озеру Болонь, которое ласково и щедро к нему, потому что каждое лето не жалеючи отдает ему вкусных сазанов, муксунов, и он вдоволь на зиму готовит рыбий жир, а когда есть рыбий жир, то ноги охотника вдвое быстрее бегают, догоняют любого зверя, когда Токто поймает много соболей, у него будет много муки, крупы, сахара, он сможет сшить новые халаты жене, сыну и себе.

Солнце все ниже и ниже опускалось, лодка была на середине озера, когда оно скрылось за горами.

– Папа, ты видел, сколько сегодня муксунов поднялось? – перебил песню отца Гида.

– А ты видел?

– Видел. Как мы выехали на озеро, так они туда-сюда убегали от нас.

– Сегодня хорошая погода, солнце, ветра нет, муксун должен был подняться.

– Папа, разреши, я немного пошумлю, может, они запрыгают и в лодку попадут.

– Не надо мирных людей пугать, они тоже отдыхают, гуляют, веселятся. Когда понадобится, тогда и попугаешь. На случай не надейся, надейся на свои глаза и руки.

Сумерки быстро сгустились, сперва почернел берег, сопки отчетливо вырисовывались на светлом небе, а чернота берега быстро приближалась к середине озера, захватывала водную гладь, но стоило лодке подойти, как она отступала назад, будто какая невидимая сила отталкивала это черное полотно.

– Папа, смотри, костер зажгли! – обрадованно закричал Гида. – Значит, Богдан вернулся!

На мысе Большой Ганко горел костер.

«Пота с Идари вернулись, – подумал Токто. – Богдан вернулся, ох как соскучился по нему!»

Гида начал грести во всю силу, подталкивал впереди сидевшую мать, требовал, чтобы и она гребла сильнее, ему не терпелось быстрее увидеть друга, с которым он рос, как с братом, ел за одним столиком, спал на одной постели.

Но зря спешил Гида, напрасно волновался Токто: костер разжег русский из села Тайсин, недавний знакомый Поты и Токто.

Странный человек был этот русский, ездил он один на большой русской лодке, обмазанной какой-то черной густой, худо пахнущей жидкостью, которая застывала на холоде, а на жаре смягчалась и липла. Дрянная жидкость! А русский говорит: «Это смола, чтобы лодка не текла». Зачем обмазывать лодку, когда можно законопатить мхом – и все. Свою лодку он называет то кунгас, то баркас и хвастается, что может на ней переплыть озеро в любой шторм.

Как-то Пота разговорился с ним, начал расспрашивать, откуда он приехал, что тут на озере делает, как живет, если не умеет ловить рыбу и бить зверей. Русский засмеялся и ответил, что хотя не умеет ловить рыбу и зверей бить, зато знает грамоту, умеет читать и писать. Но Токто не мог понять, как можно на это жить: другое дело, если ты торговец или русский начальник, тогда тебе все просто.

– Никакой я не начальник! Наоборот, русские начальники меня взяли да сослали сюда. Живу теперь в селе Тайсин, а раньше жил в городе, работал.

Потом он долго и непонятно рассказывал, где он работал. Токто кое-как понял, что он работал в большом доме, где книги делают. Он плохо понимал по-русски, и к тому же русский рассказывал о таких вещах, которые никак не укладывались в голове. Видимо, и вправду этот русский очень грамотный человек.

…Русский вышел их встречать.

– Токто, это ты вернулся, – обрадованно воскликнул он. – Ну, здравствуйте, здравствуйте все.

– Дорастуй, – ответил Токто и подумал: «Нехорошо получается как-то, он запомнил мое имя, а я не помню, как его зовут, даже фамилию забыл».

Токто с Потой в шутку звали нового своего знакомого «Кунгасом», но Токто сейчас не решался его так называть.

– Как съездил, хорошо погостил? – допытывался русский.

– Хоросо, хоросо.

Токто было досадно, что не знает русского языка.

– Я сегодня не удержался дома, сел в свой кунгас и покатил по озеру. Был у якутов, что живут на Черном мысу, отличнейшие мастера! Ружья чинят, паяют, латают и бог его знает, что еще делают.

– Якуты хоросо, – сказал Токто, чтобы только не молчать.

– Учись, Токто, русскому языку, обязательно учись, ты скоро будешь жить рядом с русскими. Вот Пота выучил язык, говорит, все понимает.

– Да, Пота понимай.

– Когда он сюда возвращается?

– Знай нет.

Кэкэчэ, как только сошла с лодки, перетаскала вещи в хомаран и сразу принялась готовить ужин. Ей помогал Гида, принес воды, дрова. Он очень расстроился, не встретив на берегу своего друга Богдана.

– Ничего, Токто, наверно, скоро вернется Пота, тогда мы продолжим наши беседы. Ох и шутник же этот твой браг, насмешник. А рыбу я сейчас ловлю не сетями, конечно, удочки приспособил, якуты мне крючки сделали. Сегодня больше десяти карасей поймал, да такие крупные, ну просто лапти. Уху сварил в полдень, сделал жаркое на вертеле, да не умеючи так обжарил, что карасиные бока обуглились. Вот еще поживу с вами, тогда всему научусь, это в жизни очень пригодится.

Токто слушал речь знакомого и только четвертую часть его слов понимал. Чтобы собеседник не принял его за неучтивого хозяина, он кивал головой и поддакивал.

«Язык надо выучить, живем рядом и земля наша общая, из одной реки, из одного озера воду пьем, потому должны знать друг о друге все, а чтобы знать, надо понимать язык», – думал Токто.

– Ну, Токто, спать пора мне, пойду лягу в свом кунгасе.

– Надо кушай, спать не надо.

– Спасибо, я только что поел уху. Сыт, друг, сыт.

– Нет, кушай надо. Нет.

Токто удержал знакомого, накормил подоспевшим ужином. «Спать, говорит, как же я тебя отпущу спать, если ты не поел у меня ничего, какой же я нанай, если отпущу тебя, не угостив тем, что есть у меня», – думал он, лежа в постели.

– Ничего, сейчас я не пропаду с голоду, удочки есть, – смеялся он, прощаясь.

Погода по-прежнему стояла ясная, безветренная. К полудню Токто столкнул оморочку, посадил сзади себя Гиду и выехал на озеро бить острогой муксунов.

А когда вечером он вернулся с полной оморочкой муксунов, почти враз с ним к берегу пристала лодка Поты. Идари и Кэкэчэ бросились друг к другу, обнялись.

– Где Богдан? Дядя, где Богдан? – теребил руку Поты Гида.

Токто даже не подошел к лодке, он стоял возле оморочки и не двигался с места.

– Где Богдан? – спросил он, когда Пота подошел к нему.

– У дедушки остался погостить, – как можно небрежнее ответил Пота.

Токто устало сел на борт оморочки.

– Зачем оставил?

– Сам он захотел остаться.

– Теперь он уже не твой сын, Баоса не вернет его.