Текст книги "Белая тишина"
Автор книги: Григорий Ходжер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 40 страниц)
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Третий день дул низовик, по временам шел дождь. Третий день поднимался по реке Симин Токто вслед за уходящими в горы лосями. Середина месяца петли, кончился гон лосей, и они удаляются с оголенных берегов рек, где исчезли сочные трехлистники, в дальние синеющие горы. Там они будут зимовать, а ранней весной опять возвратятся на обжитые берега, к тонконогим тальникам, где они, возможно, впервые увидели голубое небо и ослепительное солнце; здесь ночью их укрывало звездное черное небо, в жаркие дни спасали их тени могучих деревьев, а теплые воды озер и заливов приятно охлаждали ноющее тело, продырявленное жестокими оводами.
Здесь на берегах рек их родина, они сюда возвращаются каждую весну: придут одиночные горные быки, отделившиеся от матерей двух-трехлетки, целые семьи…
А сейчас Токто поднимается вслед за ними по Симину, еще не зная, где настигнет последних лосей, но он об этом по думает: звери от него никуда не денутся, не было в жизни Токто, чтобы он возвратился с охоты без добычи. Думает Токто о предстоящей свадьбе сына с красавицей Гэнгиэ, в мыслях переносится на три, четыре года вперед и видит внуков. Какое это будет веселое время! Девочки, конечно, будут похожи на мать, светловолосые, а мальчики – вылитые Гида, черноволосые, остроглазые, стройные. Токто-дед будет им: делать самые красивые санки и лыжи, самые певучие, меткие стрелы, самые красивые луки.
Размечтавшись, Токто не замечает ни жгучего ветра, ни дождя, стекающего за ворот халата. Изредка он выходит на берег, осматривает следы. Токто не надо много лосей, его берестянка поднимет одного лося и от силы еще одну косулю, правда, тогда придется ехать по самым тихим местам, чтобы волны не плескались в оморочку, две-три волны достаточно, чтобы она со всем грузом ушла на дно реки или озера. А Токто нужно мясо: через три дня назначена свадьба. Потому так спешит Токто. Так же, наверно, спешит и Пота, выехавший по реке Харпи; так же торопится Гида, оставленный на устье реки, чтобы бить уток. Все они завтра, послезавтра должны быть в Джуене, куда Лэтэ привезет дочь.
Токто после кетовой путины не выезжал в родное стойбище на Харпи, остался в Джуене, потому что оттуда было ближе до Болони; только после свадьбы он возвратится в родной Хурэчэн.
Токто пристал к берегу, перед ним желтым пламенем полыхали на ветру осины. Чутье и опыт подсказывали ему, что здесь должны быть звери. Вступив на землю, он сразу увидел свежие следы косуль, через несколько шагов нашел теплый помет, а еще через несколько шагов увидел самца и выстрелил; тонкошеий самец перекувырнулся через спину и замер, Токто разделал добычу, тут же подкрепился мясом и выехал дальше.
Вечером он добыл еще одного лося. На рассвете он поплыл в стойбище. Быстрое течение набухшей от осенних дождей реки стремительно несло перегруженную оморочку. Весь день плыл Токто. Ел холодное, приготовленное с вечера, мясо.
День был пасмурный, холодный, по-прежнему дул низовик. Сразу за поперечной большой релкой открылось разлившееся, как море, озеро. Это было еще не озеро – большая вода затопила низменные луга, да беспрерывный низовик гнал часть воды из озера Болонь. Токто ехал от одной затопленной релки к другой, выбирая тихие места, но волны все же несколько раз захлестывали через низкий борт перегруженной оморочки. Токто подъезжал к релке с подветренной стороны, вычерпывал воду и плыл дальше.
Спустилась темная, непроглядная ночь.
Токто греб маховиком, он не чувствовал усталости, его подгоняла мысль о свадьбе сына. Конечно, не плохо было бы вскипятить чай, выпить кружку чая: горячая пища всегда удесятеряет силы, но где вскипятишь чай, когда кругом вода, все релки затоплены и сухого места не найдешь, только в Дэрмэне можно встретить сушу, а до нее плыть да плыть, пожалуй, к утру только доедешь.
Токто закурил. Когда куришь, всегда время бежит быстрее, а мысли текут медленно. Токто опять, уже который раз, возвращается мыслями к свадьбе, но теперь он спокоен, гости будут сыты: Пота с Гидой тоже не вернутся с пустыми руками. Гида наверняка добыл по один десяток уток, в этом нет сомнения. Так что угощения гостям хватит. Потом Токто вспомнил маленького Богдана. Теперь он в Нярги, в большом доме. Может, он и прав, что уехал с Харпи? На Амуре как никак веселее, народу много, всякие новости услышишь со всех концов, русские живут рядом, и хотят того амурские нанай или не хотят, но сами, не ведая этого, перенимают у них новое, незнакомое. Доски пилить научились, дома строить, даже оморочки из досок делать! Да, на Амур другая жизнь приходит, а на Харпи как жили раньше, так и живут.
Острый охотничий глаз Токто заметил впереди чернеющую релку, которая называется Лошадиная. «Почему релку назвали Лошадиной, – подумал Токто, – когда ни у одного нанай нет лошади и сколько помнит он себя, никто не имел ее. Правда, в нанайском языке есть слово морин – лошадь. Но это ничего не значит, ведь в нанайском языке есть слова моне – обезьяна, сопан – слон, но ведь нет острова Моне или сопки Сопан. Откуда же здесь появилась релка Морин?»
Токто хотел выбить пепел из трубки о борт оморочки, но почувствовал обжигающую холодную воду под собой. Он еще ничего не понял, взялся было за борт и тут с ужасом заметил, как борт оморочки оказался в уровень с черной водой.
«Тону! Оморочка с мясом уходит на дно!»
Одно мгновение. Только одно мгновение, Токто вскочил на ноги, ухватился за правый борт и, падая на спину в воду, опрокинул на себя оморочку! Когда он вынырнул, оморочка покачивалась вверх дном, и словно живое существо вздыхало тяжело и громко – это воздух выходил из-под нее. Токто не почувствовал ни холода ледяной воды, ни страха, он перевернул оморочку и начал выкачивать из нее воду. Тут ему попалась под руку острога, потом маховик. Токто прижал острогу и маховик под левую мышку и правой рукой продолжал раскачивать оморочку. Вода выплескивалась из оморочки, но стоило Токто попытаться залезть в оморочку, она кренилась и опять зачерпывала воду. Токто опять качал берестянку. Он чувствовал, как коченели ноги, руки, немело все тело. С севера потянул слабый низовик.
«Смерть. Неужели смерть накануне свадьбы сына? – думал Токто. – Какая же это будет свадьба? Похороны, поминки, слезы. Какое это веселье? Нет, нельзя умирать! Нельзя!»
Токто продолжал качать оморочку. Который раз он пытался залезть в оморочку, и который раз она зачерпывала воду – он не помнил. Наконец обессиленный, он воткнул в дно озера острогу, маховик, освободил обе руки и с остервенением стал качать оморочку, потом, собрав все силы, напружинившись, он рывком выскочил из воды и лег поперек берестянки, берестянка накренилась на бок, зачерпнула немного воды, но тут же выровнялась. Токто не поверил себе, он еще долго лежал поперек оморочки и не мог отдышаться. Ледяное дыхание низовика привело его в себя; он осторожно сел на свое место, вода была чуть ниже пояса. Токто лихорадочно стал ладонью вычерпывать воду, она медленно стала убывать.
Оморочку отнесло ветром, тогда Токто, загребая ладонями, подплыл к маховику, подобрал маховик, но острогу оставил воткнутой и поплыл к Лошадиной релке. Было совсем темно, хоть глаз выколи. Перевалило только за полночь.
Токто греб изо всей силы, но мокрая одежда прилипла к телу, и он не мог согреться. Токто чувствовал, как слабеет.
«Замерзнуть летом смертельнее, чем обморозиться зимой», – всплыли из глубины памяти чьи-то слова.
Он подплыл к Лошадиной релке с подветренной стороны, сучья деревьев, пожелтевшие, опавшие листья укрыли его от злого низовика.
«Нет. Нет. Умирать нельзя, ни за что нельзя! Завтра, послезавтра свадьба. Я еще должен понянчить внуков и внучек».
Токто на ощупь провел оморочку в гущу деревьев, поднялся на ноги и стал ломать сучья, пока не почувствовал, что стал согреваться.
А когда Токто совсем согрелся, он снял с себя мокрые халаты, выжал их и вновь надел. Затем вычерпал из оморочки всю воду и сел на свое место. Он не заметил, как задремал.
Токто открыл глаза, огляделся, сквозь густые ветви деревьев на него смотрело утреннее солнце.
«Значит, спал», – подумал он.
Теперь он мог спокойно выехать домой, но вместо этого повернул оморочку назад и поплыл к воткнутой остроге.
Токто подплыл к остроге, сдернул ее и начал трезубцем прощупывать дно, нащупал мясо, подцепил и вытащил. Так кусок за куском Токто собрал со дна мясо. Затем нащупал и берданку, трезубец металлически звякнул о ствол. Токто мысленно представил расположение берданки и без труда нащупал ремень, зацепил острогой и вытащил. Теперь он мог выехать домой: оморочка вновь была наполнена мясом, берданка лежала на месте, острога и маховик при себе, потерял он сидение из кабаньей шкуры, что служило ему и постелью, одеяло, несколько кусков бересты, которыми укрывал мясо, берестяную черпалку, миску и ложку, которые никак невозможно было зацепить острогой. Но котел и кружку он подобрал.
Токто хотелось теперь только курить, но коробка с табаком, кресало и кремень тоже уплыли. Потерялась и трубка. Он утолил голод сырой печенью и пустился в обратный путь.
Подъезжал он в стойбище к полудню. На берегу царило оживление, охотники столпились вокруг большой лодки, одни ругались, другие плакали.
«Не Лэтэ ли приехал? – подумал Токто. – Но лодка не на нашем берегу. Почему плачут?»
Охотники расселись в лодке, оставшиеся на берегу оттолкнули лодку и закричали вразнобой.
– Опозоренный ты охотник! Слышишь, Пачи, опозоренный ты человек! – кричал кто-то из лодки. – Я бы на твоем месте сейчас же застрелил ее… Кровью только смоешь позор!
«Что такое? Кто опозорил Пачи? Кого собираются убивать?» – гадал Токто.
Кэкэчэ, Идари с детьми выбежали на берег встречать его. Кэкэчэ сразу заметила осунувшееся, бледное лицо мужа, встревожилась, не заболел ли он.
– Что тут происходит? – спросил Токто.
– Беда, беда, отец Гиды, – одновременно ответили Кэкэчэ и Идари. – Приезжали за невестой, да вон, видишь, уезжают без нее. Онага отказалась выходить замуж за сына Аями, сказала, что она беременна и не хочет нести в дом мужа чужого ребенка.
Токто выпрямился, взглянул на Идари, потом на Кэкэчэ, женщины опустили глаза.
– Гида? – спросил Токто.
– Не знаем, она молчит.
«Конечно, Гида, кто же, кроме него, может быть, – подумал Токто. – Говорил же он, что она почти его жена. Что же теперь будет? Узнает Гэнгиэ и откажется выходить замуж за Гиду… Нет, так пока не бывало у нас, Лэтэ заставит ее… Да и кто, когда спрашивал у женщины, хочет она выходить замуж или нет? Это воля отца, захочет он – отдаст, не захочет – не отдаст. Другое дело, когда молодой охотник отказывается от невесты. А все же жалко Онагу, может быть, она мальчика родит. Было бы очень хорошо, если бы у Гиды появился сын. Сперва Кэкэчэ родит, потом немного погодя родит жена Гиды. Было бы хорошо».
– Может, она соврала? – предположила Идари. – Увидела, что будущий муж не красив, не силен, и нарочно соврала. Может же так быть?
Токто поднялся на пригорок, к своей фанзе, выпил крепкого чая и уснул. Разбудил его радостный лай, визг собак. В фанзе был полумрак, наступил вечер. На улице кричали и смеялись дети.
«Пота вернулся», – подумал Токто. Он сел и закурил. В фанзу вошли Пота и Гида. Токто поздоровался с ними и спросил:
– Женщины говорят, ты вернулся сам не свой, – сказал Пота.
– Выдумывают же эти женщины! Устал просто, старость, наверно, подходит. Всю ночь ехал, глаз не сомкнул.
Все вместе поужинали и вышли на улицу покурить. Токто долго сопел трубкой и молчал.
– Как же теперь быть? Ведь мы виноваты, – сказал он наконец, ни к кому не обращаясь.
– Не виноват! – воскликнул Гида. – Почему она не вышла за меня, когда я этого хотел. Теперь пусть себя винит.
– А ребенка не жалко? Ведь он твой.
– А кто его знает? Может, кого другого?
Токто посопел потухшей трубкой, выбил пепел и начал набивать свежим табаком.
– Никого, кроме тебя, рядом с ней не было, ты это сам знаешь. Сделал ребенка, так и скажи. Мой ребенок, и нечего тут крутиться, как заяц перед лежкой.
Гида порывисто встал и ушел в фанзу.
– Он до смерти влюблен в свою невесту, – словно оправдывая поступок Гиды, пробормотал Пота.
– Знаю, но зачем напраслину возводить на девушку? Пойдем спать, завтра много дел у нас, – ответил Токто.
Утром Токто вместе с Пото, Гидой и женщинами нетерпеливо поглядывал в сторону Амура. К полудню прибежали сторожившие на сопке мальчишки и сообщили, что недалеко от острова Ядасиан показались две свадебные лодки.
Спустя некоторое время лодки стали видны и из Джуена. Женщины засуетились, забегали. А Токто успокоился, сел в сторонке, закурил трубку: встретит он невесту с родителями, гостей и сядет с ними выпивать. Сколько за свадьбу выпивают водки? Много. Очень много, если справлять свадьбу по всем законам. Надо выпивать на мэдэсинку, когда спрашиваешь согласия родителей невесты, потом на енгси, когда договариваешься о тори; в третий раз пьешь на дэгбэлинку, когда привозишь родителям невесты тори, и последний раз выпиваешь, когда отец привозит дочь в дом жениха.
Токто с Лэтэ не стали соблюдать все правила, потому что настали тяжелые времена, соболей стало мало в тайге, да и запретили их бить, другие пушные зверьки тоже стали исчезать – где охотникам достать пушнины, чтобы по-настоящему по всем законам справлять свадьбу? К тому же и водку запретили продавать. Но по подсчетам Токто, он с Лэтэ выпил достаточно много водки и может быть доволен.
Все встречающие собрались возле фанзы Токто. Здесь были молодые охотники, друзья Гиды, с ружьями в руках, разнаряженные женщины; две женщины надели свадебные наряды, они будут встречать невесту и сопровождать до дома.
Лодки приблизились к стойбищу. На первой лодке за веслами сидели восемь молодцов в ярких нарядах, с аккуратно заплетенными косами; в середине лодки сидела невеста с родителями и близкими родственниками. На втором неводнике меньше было гребцов, но в нем везли приданое невесты.
Токто со всеми вместе пошел на берег. Рядом с ним шагал Гида, бледный, с горящими глазами.
«Счастья тебе, сын», – мысленно пожелал ему Токто.
Лодки развернулись и стали приставать к каменистому берегу. Тут встречавшие невесту молодые охотники подняли ружья и выстрелили в воздух. Надо отпугнуть злых духов, которые последовали из Болони за невестой, да и джуенских, которые могли выйти на берег встречать молодую. Бах! Бах! Бах! В ответ гребцы на лодке подняли свои ружья, и начали палить в небо. Бах! Бах! Бах!
Лодки пристали кормой, к корме поставили широкую доску, и по ней вышла на берег красавица невеста, бренча большими с чайные блюдца, медными бляхами на груди. Все встречавшие расступились, и вперед вышла джуенская женщина, одетая в свадебный наряд. Она поведет невесту в дом, потому ее зовут вожаком меорамди-бонгомди. Женщина держала в руке хогдо,[56]56
Хогдо – дерево с широким ножевидным наконечником.
[Закрыть] она встала впереди Гэнгиэ и начала медленно подниматься в фанзу жениха. Невеста шла за ней, шествие замыкала вторая джуенская женщина, тоже в свадебном наряде и с хогдо в руке.
Гэнгиэ шла с высоко поднятой головой, вперив взгляд в затылок меорамди-бонгомди. Она была в голубом свадебном халате с короткими до локтя рукавами, от шеи до подола, словно водопад в солнечный день, расцвеченный радугами, струилась сотнями рисунков вышивка. На груди передничек – лэлэ, расшитый бисером, сверкает, переливается под скупым октябрьским солнцем. Ниже на нем разноцветные рисунки из шелка и медные бляхи – кунгпэ покоятся на ее девичьей груди.
– Если она в руке держит вместо палки хогдо, значит клянется защищать мужа от всех бед, – говорит пожилой охотник.
– Другие вместо палки на ружья опираются, – подхватывает его сосед.
– Это блажь. Богатые, чтобы прихвастнуть подарком жениху, дают ружье в руки невесты.
Гэнгиэ ничего не слышала и не видела, кроме высокой, как гребень сопки, шапки впереди идущей женщины, она думала о свадьбе, о будущем муже, о том, что закончились ее девичьи дни. Впрочем, большой разницы нет – что девичество, что замужество, вместо отца теперь она будет слушаться мужа, вместо матери – Кэкэчэ; другие обязанности точно такие же, что она выполняла дома: готовить еду, шить одежду и обувь, готовить впрок ягоды, полынь и всякие другие съедобные травы, вялить юколу – все та же вечная однообразная женская работа. Только при мыслях о муже и своих обязанностях, как дюны, у Гэнгиэ сладко замирает сердце: каков он, этот мужчина – муж? Сладко в груди и в то же время страшно… Каков он, Гида? Потом появится ребенок – у всех же женщин он появляется, и у нее должен появиться. Страшно все это, страшно неизвестностью.
Жарко под тремя халатами, под высокой шапкой, отороченной мехом выдры, пот струится по лицу Гэнгиэ. Наконец подошли к фанзе жениха, миорамди-бонгомди уступает дорогу невесте, она наливает в чашечку водку, кланяется Токто и подает ему, после мужа пьет Кэкэчэ. Затем Гэнгиэ переступает порог фанзы и заходит в дом мужа. Здесь Гида угощает водкой отца и мать невесты. Гэнгиэ снимает верхний халат, остается в нижнем амири, тоже вышитом на груди и спине, с побрякушками из морских ракушек на подоле. Она берет ведра и идет на берег. Ее неотступно сопровождают обе нарядные женщины.
– Работящая, – говорят старушки. – Сразу видно, не сидела у матери под крылышком.
Гида обходит гостей с чашечкой, угощает, потом тоже выходит вслед за невестой, он должен созвать на свадьбу всех джуенцев. Токто смотрит вслед сыну и думает: «Позовет он отца Онаги Пачи или не позовет. Почему это меня так волнует Онага? Я же не хотел, чтобы Гида женился на ней, я хотел видеть невестой Гэнгиэ. Она вошла в мой дом, она будет второй хозяйкой, а я думаю об Онаге. Гэнгиэ красивая, работящая».
Старшие охотники сидят рядом с Токто и Лэтэ, молодые чуть дальше, все говорят, все навеселе от выпитого. Заходят приглашенные Гидой охотники, рассаживаются на нарах.
Возвращается Гэнгиэ с ведрами, заходит Гида.
В это время на улице развешивали приданое невесты: меховые и шелковые халаты, одеяла…
– Богатая невеста, – шептали женщины.
– Смотрите, какой шелк, я такого не видела раньше.
– Рисунки какие, смотрите, какие рисунки на рукаве халата.
– А сколько материи! Много всего можно пошить.
– Амурские богаче нас живут, они рядом с русскими, а у русских всегда хорошие товары.
Гэнгиэ вновь облачилась в свадебный халат и вместе с Гидой стала обносить гостей водкой. Сперва она опять поклонилась Токто, подала чарочку, потом Кэкэчэ, от Кэкэчэ перешла к своему отцу, тоже поклонилась, подала водку.
– Ты теперь чужая, дочка, – сказал Лэтэ. – Ты теперь в доме своего мужа. Не срами наш род, будь хорошей женой, матерью, хозяйкой.
– Слушайся мужа, слушайся родителей мужа, – сказала мать, которой Гэнгиэ поднесла чарочку вслед за отцом.
Вслед за женой со своей водкой им кланялся Гида.
– Я тебе привез жену, Гида, – сказал Лэтэ. – Живи с ней счастливо, живи хорошо. Но, если что, не жалей, она твоя жена, она должна слушаться тебя.
– Что ты, что ты, – пробормотал Гида смущенно и подумал: «Как я могу плохо обращаться с ней? Я прикоснуться к ней не осмелюсь…»
– Жалей ее, сынок, она тебя будет слушаться, – сказала мать Гэнгиэ.
– Буду жалеть, она принесла счастье в этот дом, – ответил Гида.
Токто любовался сыном и невесткой, тихо говорил сидящему рядом Поте:
– Смотри, они подают водку, а сами будто никого не видят. Они похожи на двух лебедей в маленьком тихом озерке…
Токто замолчал на полуслове: в дверях появился Пачи.
– Пригласи его сюда, – попросил он Поту.
Проходившая у дверей Гэнгиэ подала новому гостю водки, Пачи пожелал ей счастья, здоровых детей и выпил. За невестой подал водку Гида.
– Живи хорошо, живи безбедно, будь храбрым и удачливым, как отец, – сказал Пачи и осушил чашечку.
Он прошел к Токто и сел рядом.
– Я думал, что не придешь, – сказал Токто.
– Почему?
– Как же? Мы ведь виноваты.
– В таких делах мужчины никогда не бывали виноватыми, всегда женщины виноваты.
Родственник Токто подал им водки, и разговор прекратился.
«Неужели собрался убивать? – подумал Токто. – Но это же ребенок Гиды, наш человек!»
Свадебный пир только разгорался.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Зима наступила внезапно. С первых дней ноября начались морозы, они сковали озера, заливы, а к середине месяца застыли реки, протоки, только Амур широкий не сдавался, шумно, гневно нес ледяное крошево к морю. Но и у него застыли забереги, и рыбаки ловили в них сомов, сазанов, налимов и касаток.
Как только затвердели протоки, ушли в тайгу охотники. Ушел и Пиапон с зятем и с Богданом. К концу ноября начался снегопад, снег шел изо дня в день, охотники отсиживались в зимниках, в хвойных шалашах, а то в палатках, многие сняли капканы, самострелы, чтобы не потерять их.
Пиапон тоже снял самострелы, а капканы вовсе не ставил из-за снега. Сидит он возле горячего каминка уже подряд три дня. Рядом с ним Богдан, у него одного есть занятие: читает книги. Напротив застыл молчаливый зять, ему тоже, видимо, не очень плохо: снегопад, долгий отдых настраивают на молчание. У двери, свернувшись клубком, дремлют три охотничьи собаки.
Пиапон смотрит на них и думает, что собакам легче переносить голод, они привыкли бегать с пустыми желудками. Но как же людям долго голодать? Нынче будет трудная зима, в стойбище люди будут питаться заплесневелой юколой, охотники из-за снега не добудут пушнины. Давно Пиапон не знает, что такое долг, но нынче придется задолжать. Тяжело будет Дярикте, но они взрослые, они перетерпят. Пиапон думает о внуке, которого должна родить Хэсиктэкэ, думает о Мире, которая заболела какой-то непонятной странной болезнью.
«Надо было все же свозить ее к доктору Харапаю», – думает Пиапон и вспоминает Оненко Аями, который приезжал на большой лодке с десятью гребцами сватать Миру. Только после отъезда свадебной лодки Пиапон узнал, что Аями ездил в Джуен за засватанной еще в детстве невестой и отказался от нее по какой-то неизвестной причине.
– Дочь моя младшая – невеста, – сказал Пиапон, когда Аями пришел к нему сватать Миру. – Но ты, Аями, но удивляйся, но я решил дочь отдать только по ее согласию.
– Впервые слышу, чтобы отец спрашивал согласия дочери…
– Спрашиваю, потому что не хочу ей плохой жизни. Выйдет замуж по своему желанию и будет несчастлива – сама виновата, меня не будет обвинять.
– Если отец слушается дочери, выходит, он ниже ее.
– Ты можешь так думать, но я совсем по-другому думаю.
Мира отказалась выходить замуж за сына Аями Оненко. Это был четвертый жених, которому она отказала.
«Почему она всем отказывает? – гадал Пиапон. – Может, крепко любит кого? Наверно, любит. Бодери тоже любила меня, она хотела стать моей женой».
– Дедушка, – перебил размышления Пиапона Богдан. – Сколько на свете чудес бывает, а мы ничего не знаем.
– До, мало знаем.
– Вот мы сидим, снег нам мешает охотиться. А на свете есть земли, где совсем не выпадает снега. Ну, ни столечко! Люди всю жизнь живут и не видят снега.
– Как без снега можно жить? – удивился Пиапон.
– Живут. Там всегда лето, деревья всегда зеленые, цветы все время цветут. Люди ходят голые.
– Это хорошо, шкур не надо добывать, на одежду не требуется зарабатывать.
– Растут всякие съедобные ягоды, некоторые такие большие, с мою голову.
Пиапон представил голубику, смородину, черемуху и яблочки с голову Богдана и усмехнулся:
– Слишком большие.
– Ничего удивительного. Если там нет зимы, лето все время, а они растут да растут, то, конечно, могут вырасти с мою голову или еще больше. Смотри, какие диковинные звери там водятся, – Богдан подвинулся к Пиапону и стал показывать картинки. – Это лев, самый сильный зверь. А это слоны, самые крупные звери. Это обезьяны.
Пиапон смотрел на изображения зверей, действительно они были диковинны, необычны для его охотничьего глаза. Он впервые увидел обезьян, которые совсем не водятся на Амуре, но название их есть в нанайском языке.
– А это жирафы, самые длинношеие животные.
– Да, вот это шея! – удивленно воскликнул Пиапон. – Он, наверно, через самые высокие кедры может выглянуть.
– На такой земле чего не жить, все само растет, до зверей шаг шагнул – и встретил. Я бы тоже там согласился жить, – вдруг заговорил зять Пиапона.
Богдан удивленно уставился на него.
– Там сильно жарко, – сказал он. – Много хищных зверей, змей всяких много, там даже от укусов мух можно умереть.
– Это что, все в книге написано, что ли? – недоверчиво спросил зять Пиапона.
– Да, здесь написано.
– Я бы, пожалуй, не стал на той земле жить, – задумчиво проговорил Пиапон. – Там нет снега, льда, нет холода. А я без холода не смогу жить, потому что жара расслабляет меня, делает вялым, а вялый охотник – это не охотник. Нет, без морозов, без Амура, тайги – нельзя жить. Я бы не смог!
– Есть еще земля, где кругом песок да песок, – продолжал Богдан. – Куда ни пойдешь, кругом песок. Ветер задует, песок весь поднимается, дышать нечем.
– Как же там люди живут?
– Живут. Воду проведут, и на песке начинают расти деревья. Смотри, дедушка, вот этот зверь живет там, верблюд называется. Видишь, какие у него смешные горбы? За счет этих горбов верблюд может много дней не есть, не пить.
– О-е-е, каких только зверей нет на свете! Худеет, наверно?
– Горб худеет, а он сам ничего, живет.
Теперь даже молчаливый, бесстрастный зять Пиапона пересел к Богдану и рассматривал двухгорбого верблюда.
«Да, тысячу раз прав Павел, книги – умные друзья», – подумал Пиапон.
– А в других книгах, что оставил тебе учитель, – наверное много интересного, – поинтересовался он.
– Должно быть.
– А может, меня научишь читать?
– Это трудно, дедушка, я ведь не учитель.
– Ты показывай, я попытаюсь запомнить.
– Ты это от скуки хочешь чем-то себя занять.
– Разве это плохо?
– Конечно, плохо, учитель говорил, что учиться надо хотеть душой и сердцем, надо хотеть стать грамотным человеком, тогда и учиться легче, и запоминаться будет легче.
– Хорошие слова. На охоте ведь тоже так, когда очень и очень хочешь добыть соболя, добудешь обязательно.
– Дедушка, а куда ушел учитель?
Глотов только Пиапону сказал, что после ледостава он исчезнет из стойбища. Еще он сказал, что малмыжский поп пожаловался на него, и он уже не имеет права обучать детей охотников. «Это даже хорошо, – смеялся Павел Григорьевич. – Я теперь свободен и могу сбежать. Только детей жалко оставлять».
Почему он раньше не бежал, почему решился сейчас только бежать, Пиапон не стал спрашивать: сколько бы человек ни жил на чужой стороне, его когда-нибудь обязательно потянет на родную землю.
Когда Пиапон уходил в тайгу, Глотов сердечно попрощался с ним, сам он оставался в стойбище, ждал, когда лед закрепится на Амуре.
– Пиапон, не забывай наши беседы, не забывай, что я тебе рассказывал, – говорил он на прощанье. – Кто знает, может, нам еще придется встретиться.
И Пиапон тоже думал, что в жизни всегда бывает так – встретишь хорошего человека раз, пройдет много времени, и обязательно его опять встретишь. Кто знает, может, и вправду встретится с Глотовым. Только вот далековато живет, ведь на ту землю, где он живет, даже солнце запаздывает.
– Куда же он ушел? Учителя родная земля потянула, – ответил Пиапон племяннику. – Это в крови каждого человека. Я вот ездил совсем недалеко, в Маньчжурию, жил там немного больше месяца, но меня уже дом тянул, даже оморочка снилась по ночам. Поэтому я знаю, мне никогда долго не прожить на чужой стороне, без Амура, без тайги, без нашей рыбы и зверей.
– А мне так хочется куда-нибудь попасть, – мечтательно проговорил Богдан. – Читаю и вижу пустыню, чувствую жару…
– Ты сперва хоть медведя убил бы, – сказал зять Пиапона.
– Ты чего разговорился? – удивился Богдан.
– Это хорошо, – усмехнулся Пиапон. – Это к хорошей погоде.
В этот день зять Пиапона больше не проронил ни слова, а размечтавшийся Богдан говорил безумолчно. О чем только он не мечтал! То переплывал моря на оморочке, сражался с морскими чудовищами, то ехал по пустыне на верблюде, и с ним случались всякие приключения. Пиапон с удовольствием слушал его, иногда, сам не замечая того, включался в эту своеобразную игру и начинал фантазировать вместе с племянником, потом спохватывался, замолкал надолго и думал, что хорошо коротать долгие пурги в тайге с таким весельчаком, как Богдан, что его россказни интересней намного, чем сказки и легенды, что Глотов хорошо поступил, научив Богдана читать; если бы он не научил читать и не дал мальчику книг, то откуда у него, у шестнадцатилетнего юнца, могла разыграться такая немыслимая мечта?
На следующий день установилась погода.
Снегу выпало так много, что собаки совсем тонули в нем и могли идти только по следу лыж охотника. Пиапон отправился на расследование ближних ключей и распадков, он шел налегке, без ружья и копья. Богдан, последовав его примеру, тоже оставил ружье.
Шли долго, широкие лыжи утопали в мягком нежном снегу и быстро утомляли охотников. Богдан совсем устал и попросил Пиапона сделать небольшой отдых. Подобрали укромное место, разожгли костер, начали в кружках заваривать чай.
– Зверей мало, – сказал Пиапон.
– Снег большой, потому спят, – ответил Богдан.
За всю дорогу охотникам встретились несколько следов белок, соболей, горностаев, но ни одного следа крупных зверей. Подкрепившись чаем, охотники пошли дальше. Не прошли и двести шагов, как наткнулись на след лося; таежный великан медленно шагал в этом месте, вся его длинная нога тонула в снегу. Пиапон пошел по следу. Лось временами останавливался, потом так же медленно шагал дальше. Но вот он сделал прыжок и поскакал. Пиапон припустился за ним, оставив племянника далеко позади. Богдан бежал по следу лыж, сзади него неслись собаки, часто зарываясь в снегу по грудь. Следы лося и лыж Пиапона вели на вершину сопки, умный зверь знал, что на вершинах сопки, на гребнях между ними он найдет спасение, потому что там всегда мало бывает снега: ветры сносят его.
Лось бежал с вершины на вершину сопок, неотступно преследуемый охотником, но вдруг за одной сопкой перед ним распахнулась низина, и он вынужден был спуститься вниз, в распадок, где снегу было ему почти по грудь. Но лось был старый, испытанный боец, он ушел не от одного охотника, победил не одного противника в осенних сражениях за самок. Он и сейчас уйдет от преследователя, ему только перейти эту широкую низину, добраться до следующей гряды сопок, и там его не догонят самые быстроногие охотники. Лось спустился в низину и тяжело побежал к возвышавшейся сопке. Бежал недолго, как почувствовал за собой охотника. Он оглянулся – охотник настигал его, тогда он круто повернулся к преследователю и приготовился к бою: нет у него рогов, но зато есть сильные ноги, острые копыта. Он будет драться. Охотник тоже остановился. Снег глубокий, чтобы драться, надо притоптать, примять его. Лось, не сводя глаз с Пиапона, мял снег.
