Текст книги "Бесславные дни (ЛП)"

Автор книги: Гарри Тертлдав

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)

   На западе начали громыхать зенитки. Лицо Джейн исказилось от отвращения. То, что она знала, что это именно зенитки говорило о том, что она провела слишком много времени с Флетчером Армитиджем. Полевые орудия звучали иначе. Их звук был более долгим и низким. К тому же не таким частым.

   Что Флетч знал о том, что волновало её? Да, ничего, по крайней мере, она была не в курсе. Для него самого весь смысл жизни заключался в пушках, бухле и спальне, где он был далеко не так хорош, как сам считал.

   Бормоча про себя, она домыла посуду. Пришедшая ей на ум во время мытья миски для хлопьев мысль, никуда не исчезла. Возможно, нужно сходить в магазин и на всякий случай закупиться. Ей бы очень хотелось, чтобы в Вахиаве был магазин "Пигли-Вигли", как в Гонолулу. Там можно купить всё и сразу. О магазинчике на углу никогда нельзя было сказать, что у них в данный момент есть, а чего нет.

   К тому же всеми этими мелкими лавками заправляли японцы. Когда-то она старалась не думать об этом. Сейчас же вернулась к этой мысли. Всё менялось. Интересно, как изменились они... ну, поживём – увидим.

   Идти в магазин в 8:45 ещё слишком рано. Ещё одна причина, почему она скучала по "Пигли-Вигли". Такие супермаркеты открывались очень рано и закрывались намного позже частных лавок.

   Около часа она занималась уборкой квартиры. Так было надо. Поддерживать порядок, когда рядом не было Флетча, оказалось гораздо проще. Служба в армии должна была сделать его более аккуратным, однако ничего не вышло. Либо, живя с ней, он считал, что домашними делами должна заниматься она и без разницы, сколько и чего предстояло делать. Так или иначе, она была рада избавиться и от этой обязанности.

   Когда Джейн вышла на улицу, катя за собой небольшую тележку для продуктов, то заметила, что на улице полно военных. Учитывая, что город соседствовал сразу с двумя дивизиями, назвать подобную ситуацию удивительной нельзя. Но обычно они заявлялись в город напиться или заложить что-нибудь, чтобы потом напиться.

   Эти солдаты находились явно не в увольнении. Они носили стальные котелки, делавшие их похожими на англичан времен Великой войны, в руках они держали винтовки с примкнутыми штыками. При этом выглядели они так, будто совершенно знали, что делали и это "что-то" могло быть крайне опасным.

   Джейн была рада, что решила пройтись пешком. Солдаты устанавливали на улицах блокпосты и возводили баррикады, что значительно затрудняло автомобильное движение. Повсюду гудели клаксоны.

   – Вы что здесь устроили? – орал толстый мужчина, сидевший за рулем "Форда".

   Сержанту, который обычно имел дело с толпой рядовых, не составило никакого труда поставить крикливого гражданского на место.

   – А что мы устроили? Мы делаем всё, чтобы тебе не отстрелили твою тупую башку! И вот так ты нас благодаришь? Ты с нами в одной упряжке, парень. – И презрительно сплюнул.

   Толстяк сдулся, словно воздушный шарик. Джейн приложила все усилия, чтобы не хихикнуть. Годы, проведенные среди военных, вынуждали её всё больше восхищаться сержантами. Этот солдат повернулся к своим. Времени даром они не теряли. Возведя баррикаду, они затащили на неё пушку. Это было не самое большое орудие, с которыми имел дело Флетч, зато оно было противотанковым. Глядя на его уставившийся на север ствол, Джейн задумалась.

   Когда она пришла в магазин, то увидела, что была не единственной, кому в голову пришла эта идея. Очередь тянулась от самых дверей. Здесь были женщины хоули, японки, китаянки, филиппинки, хотя последних оказалась всего пара. С Филиппин на Оаху приезжали, в основном, мужчины, чтобы работать на плантациях. Иногда они дрались, так как женщин на всех не хватало. Иногда случались драки с поножовщиной на петушиных боях, либо просто, без причины. Джейн старалась с филиппинцами дела не иметь.

   Впереди стояли две японки и разговаривали на своём языке. Японскую речь она слышала практически каждый день, с тех пор, как оказалась на Гавайях. Джейн относилась к ней как к части общего пейзажа – причудливым птицам или пальмам. Сейчас она смотрела на этих женщин с подозрением. О чём они говорили? О чём они думали? Если бы японцы оказались на этих улицах – что практически немыслимо – что бы они делали?

   Из магазина вышла белая домохозяйка с полными сумками. Продуктов она несла так много, что едва могла идти. Она с явной неприязнью посмотрела на японок и сказала:

   – Чёртовы япошки.

   Определенно, те понимали английский. Они внимательно посмотрели на неё, на их плоских лицах с узкими щелочками глаз не читалось никаких эмоций. Джейн, по крайней мере, ничего понять не смогла. Около минуты они вообще ничего не говорили, но затем снова заговорили по-японски. Джейн не знала, то ли поаплодировать им, то ли пнуть по зубам.

   К тому времени как она попала в магазин, тот выглядел, будто на него налетела стая саранчи. И я ничем от них не отличаюсь, подумала она. Она купила консервированные овощи, тушенку, батат, картошку и всё, что могло помочь продержаться. Ну, почти всё: как бы она себя не убеждала, но не смогла взять упаковку риса. Другие хоули не были столь привередливыми. Джейн пожала плечами. Картошку она всё равно любила больше. Ещё она взяла туалетную бумагу, чистящее средство и мыло.

   Джейн подкатила тележку к господину Хасегаве. Он всё посчитал, но не на кассовом аппарате, а карандашом на задней стороне старого конверта.

   – Двацать до'а, сорак три центов, – сказал он, завершив подсчеты.

   – Что вы обо всём этом думаете? – внезапно спросила она.

   На его лице не читалось ничего, прямо как на лицах тех японок на улице.

   -Очень п'охо, – наконец, сказал он. – Мы воевать, где теперь брать продукты?

   Никаких сомнений, на самом деле он думал не об этом, однако эти мысли мало отличались от того, о чём думала она и другие покупатели в магазине. Она положила на стойку "двадцатку" и доллар сверху. Хозяин магазина выдал ей сдачу монетой в 50 центов, 5 и двумя пенни. Она вытолкала тележку наружу и направилась домой.

   Один из солдат, сидевший за противотанковым орудием, присвистнул ей вслед. Она не обратила на него никакого внимания, тот рассмеялся. Злиться на таких, демонстрировать им свой гнев, значит воодушевлять их и им подобных. В этом вопросе Флетч был абсолютно прав.

   А в чём ещё Флетч оказался прав? Джейн гневно помотала головой. Не важно, насколько её уже почти бывший муж разбирался в военных и артиллерии, он ни черта не смыслил в том, как нужно быть мужем. Если он и был на ком-то женат, то не на ней, а на армии.

   Джейн обернулась на солдат. Она смотрела на юг, в сторону столба дыма, тянувшегося от Перл Харбора, и на запад, где в небе над аэродромом Уиллера и казармами Скофилда висело менее плотное облако дыма. Она выкинула его на улицу, когда поняла, что не способна больше прожить с ним ни минуты. Женитьба же на армии предполагала, что тебя могут убить.

   Флетчер Армитидж вставил в «Спрингфилд» свежую пятизарядную обойму и передернул затвор, досылая первый патрон в ствол. Ему срочно было нужно что-то, что могло стрелять дальше броска камня. На бедре всё ещё висел офицерский пистолет, но он уже пару дней им не пользовался. Солдат, у которого он позаимствовал винтовку, скучать по ней не будет – японский снаряд разорвал его пополам.

   Блокпост к западу от Халеивы, на котором он останавливался, долго не продержался. Япошки не били в лоб. Если бы пошли, одно орудие бы их всех перемололо. Вместо этого они обошли по полям, через плантации тростника и ананасов. Эти твари вели себя как вода или ртуть, они проскальзывали сквозь щели в американской обороне и заходили с другой стороны.

   У него ещё оставалось 105мм орудие. И "Де Сото", который его тащил. Лобовое стекло машины было прострелено. В задних дверях зияли дырки от пуль. Флетч не понимал, как при этом никого на заднем сидении не задело. Может, бог, всё-таки, на их стороне. Но, если он существует, как он позволил япошкам высадиться на Оаху?

   Над головой просвистела пуля и срикошетила от ствола орудия. Он рефлекторно пригнулся, хотя было уже поздно. Он не имел ни малейшего понятия, чья это была пуля – японская или американская. Если с той стороны продолжат стрелять, он развернет орудие и отойдет ещё дальше... если сможет. Если не сможет, он всё равно отступит, только перед этим снимет с орудия казенную часть, дабы оно не досталось японцам.

   С левой стороны послышалась стрельба, но это били американские пулеметы. Они стреляли гораздо быстрее, чем японские. Может, вместо того, чтобы обходить, япошки на этот раз решили пойти напролом. Губы Флетча изогнулись в плотоядной ухмылке. Господи, хоть бы так и было!

   Судя по всему, так и было, так как стрельба переместилась севернее.

   – Святый боже, – устало произнес один из артиллеристов. – Я и не думал, что эти узкоглазые уёбки умеют отступать.

   – Мне кажется, они это делают не по своей воле. Кажется, мы их к этому вынуждаем. А это разное, – ответил на это Флетч. Артиллерист помолчал, закуривая, затем кивнул.

   Из зарослей тростника слева от шоссе Камеамеа выскочил пехотинец с обезумевшими глазами. С полдюжины человек, собравшихся у орудия, разом вскинули винтовки. Солдат даже не понял, насколько близок был к смерти. Он видел лишь серебристые прямоугольники на рукавах формы Флетчера Армитиджа.

   – Слава богу! Офицер! – выкрикнул он.

   – Какого хера? – удивился Флетч. В обычное время призывники старались держаться от офицеров подальше. Они надеялись, что командование оставит их в покое. Когда рядовой специально искал лейтенанта, значит, в этот Датском королевстве что-то явно прогнило.

   – Сэр, прошу вас, идёмте со мной, – сказал рядовой, едва не плача. – Вам нужно кое-что увидеть.

   – В чём дело?

   Солдат помотал головой.

   – Вам нужно увидеть, сэр. О, Господи! – он сглотнул, будто боролся с рвотными позывами.

   Флетч уже повидал больше, чем хотел. Война сильно отличалась от стерильных условий, в которых армия устраивала учения на материке и вокруг казарм Скофилда. Люди не просто погибали. Их разрывало на части, перемалывало в фарш. Их раны не были аккуратными дырочками, это были рваные раны, из которых ручьями хлестала кровь. Флетч чувствовал запах дерьма и горелой плоти, порой от одного и того же раненого. Он слышал крики, они будут преследовать его до самой смерти, которая, судя по всему, не за горами.

   Грязный, заросший щетиной рядовой был ярким свидетельством царившего бардака. Как ему удавалось не видеть, не чувствовать всего того, что видел и чувствовал Флетч? Как он сумел не очерстветь под натиском войны? То, что он там увидел, видимо, потрясло его до самой глубины души.

   Значит, то, что шокировало его, должно шокировать и Флетча. Сам Флетч считал, что бойца контузило. Однако он всё же направился следом за ним в заросли тростника. Вокруг шуршали стебли и стрекотали жуки. Один сел на него. Флетч отмахнулся от насекомого, стараясь идти как можно тише.

   – Эдди? – позвал рядовой, сжимая "Спрингфилд". – Эдди, ты там?

   – Да уж не хотелось бы, – отозвался чуть впереди другой солдат. – Ты нашел офицера, Билл?

   – Лейтенанта, – едва слышно сказал рядовой Билл.

   – Веди его сюда. – Этот Эдди казался не очень торопливым. – Я тут с Уилбуром. Япошек пока нет.

   Следуя за Биллом, Флетч проделал оставшийся путь через заросли. Эдди оказался коренастым смуглым солдатом, родом откуда-нибудь из Адской кухни, или похожих на неё трущоб. Он охранял труп. Руки покойника были связаны за спиной, Флетч заметил это в первую очередь. Билл сказал:

   – Эти твари взяли Уилбура живым. Подойдите, сэр. Посмотрите, что они с ним сделали.

   "Я не хочу, правда, не хочу", – мелькало в голове Флетча в десятитысячный раз, пока он делал пять или шесть шагов вперед, чтобы увидеть, что японцы сотворили с захваченным американским солдатом. Рядовой оказался прав. Флетч даже не представлял, насколько.

   – Блядь, – тихо сказал он. Это было самое мягкое для данной ситуации ругательство.

   Японцы истыкали его штыками. Они били его в грудь и в живот, стараясь избегать левой стороны, где было сердце, дабы этот Уилбур прожил как можно дольше. Когда он всё-таки умер (Флетч очень наделся, что боец к тому времени уже умер), они сняли с него брюки, отрезали член и сунули ему же в рот. Видимо, они очень гордились своей работой, так как рядом с трупом оставили картонку, на которой по-английски было написано: "Он умирал долго".

   – Блядь, – повторил Флетч. – А я-то тут зачем?

   – Что нам с ним делать, сэр? – спросил Эдди. Он говорил как потерявшийся ребенок, а не как крепкий мужик.

   – Похороните, – ответил Флетч раньше, чем успел отреагировать мозг. Мгновением позже разум взял верх и он добавил: – Закопайте и ради бога никому не рассказывайте, что с ним произошло. Вместо этого, говорите всем: живыми япошкам сдаваться нельзя.

   Эдди и Билл кивнули.

   – Есть, сэр, – одновременно ответили они, довольные тем, что кто-то, наконец, сказал им, что нужно делать. Билл спросил:

   – А как же Женевская конвенция?

   – Не знаю. А что с ней? – Флетч указал на изуродованные останки, в которых едва можно было узнать человека. – Как считаешь, япошкам есть до неё дело? Может, Уилбура спросим?

   Оба вздрогнули.

   – А если мы кого-нибудь из них захватим? – спросил Эдди.

   Флетч снова посмотрел на мертвого солдата. Он уже понял, что ответит. Он сказал:

   – Что бы вы ни задумали, ничего не говорите офицерам, ясно?

   – Так точно, сэр! – не без энтузиазма ответили Билл и Эдди.

IV

Еще живя, в Аннаполисе, Джим Петерсон читал много книг по военной истории. Он вспомнил, как примерно во времена жизни Христа, римляне пытались завоевать германцев (сегодня эта идея выглядела весьма неплохо, жаль не срослось). Октавиан Август послал в сердце Германии три легиона под командованием неумелого легата и обратно те не вернулись. Император кричал: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!».

   Петерсону же хотелось кричать: "Генерал Шорт, верни мне мои самолеты!"

   Да, японцам удалось потопить "Энтерпрайз" и "Лексингтон", но это далось им дорогой ценой. Их самолеты тоже сбивали. Пара выживших пилотов с "Лексингтона" утверждала, что им удалось повредить вражеский авианосец, может, даже два.

   А, что же армия? Перед нападением японцев, они построили все самолеты на взлетной полосе крылом к крылу. Ходил слух, будто прославленный генерал Шорт боялся саботажа. Петерсон слухам не верил. Шорт выстроил самолеты, будто кегли на дорожке для боулинга. И как только японцы явились, они посшибали их один за другим.

   От поведения ВМС тоже пахло далеко не розами. Насколько Петерсон мог судить, там тоже всякого наворотили. Решение адмирала Киммела заводить корабли Тихоокеанского флота в порт по выходным выглядело далеко не идеальным. Если бы кто-нибудь из подданных императора Хирохито приглядывал за Перл Харбором, да вообще, любой, у кого хватало мозгов сложить одно к одному, они бы бросились, сломя голову. И снова американцы проиграли, потому что японские офицеры видели всю ситуацию, а их собственные нет.

   Петерсон недоумевал, почему и армия и флот проглядели появление японских авианосцев, пока с тех не полетели самолеты. Кто-то должен был смотреть на север. Это же логичное направление, откуда могли напасть япошки, будь они достаточно безумны, чтобы вообще нападать на США. Петерсон их таковыми уже не считал.

   Безумцы ли они? Эти узкоглазые твари сорвали банк.

   – Да я просто умник, – пробормотал он, сидя в общежитии для холостяков в Перл Харборе, куда попал прямиком с острова Эва. К тому моменту, общежитие уже превратилось в палаточный городок. Японские самолеты разнесли кирпичное здание на куски и улетели.

   "О, нет, здесь ад, и я всегда в аду". Петерсон изучал и английскую литературу. Эти строки застряли у него в голове наряду с восклицанием Октавиана. Они отлично описывали то, во что превратился Перл Харбор. У всех на лицах были надеты какие-то повязки. Несмотря на все усилия американцев по тушению, топливохранилища горели и спустя неделю после бомбардировки. В воздухе стоял ядовитый дым. Он проникал повсюду, люди вокруг были похожи на участников менестрель-шоу.

   Издалека, с севера послышался гром. Только это был никакой не гром. Это грохотала артиллерийская перестрелка между японцами и американцами. И опять же, новости с фронта доходили только посредством слухов. Время от времени включалось радио, диктор нёс какую-то оптимистичную ахинею, от которой Петерсона тянуло блевать. Враньё он отличал без особого труда.

   Судя по слухам и рассказам, американцы проигрывали. Тот факт, что отдаленный грохот не был столь уж отдаленным, говорил о том, что у этих слухов были определенные основания. Ещё говорили, что сдаваться в плен японцам нельзя. Петерсон об этом ничего не знал. Он говорил с людьми, которые говорили с людьми, которые говорили с другими людьми, которые что-то там, где-то видели. Может, это так, а может, и нет. Есть такая игра, когда люди передают друг другу на ухо одно и то же сообщение. Когда оно возвращается к первоисточнику, то никогда не бывает похоже на первоначальный вариант. Петерсону слухи были неинтересны. Если японцы издевались над пленными американцами, не станут ли те в ответ пытать пленных японцев? Кто в своём уме рискнет устраивать подобное?

   Из общежития его выгнали отнюдь не сомнения. Никто до сих пор так и не придумал, в какую часть его приткнуть. Он терпел и ждал столько, сколько мог. Теперь же он решил колотить кулаками по столам и орать на людей, пока не добьется своего. Эта стратегия больше походила на классическую истерику, но иногда она работала. Это скрипучее колесо нуждается в смазке. А Петерсон не скрипел. Он кричал.

   Он вышел из палатки и поморщился. Гавайи всегда казались ему раем на земле. Ну, или чем-то на него очень похожим. Эта мысль была совершенно неоригинальной, но истинной она быть не перестала. Здесь же, рай превратился в ад. Кругом стоял ядовитый дым, где-то он был гуще, где-то не очень, в зависимости от направления ветра. Может, маска на лице и помогала, но в горле по-прежнему стоял неприятный привкус, а в глаза, будто кто-то насыпал битого стекла.

   Черное топливо заливало бирюзовые воды залива. Пожар на воде погас. Это немного помогло, но лишь немного. Гордость ВМС США – линкоры – лежали разбомбленными, их грация и изящество превращены в руины. "Оклахома" лежала на боку. "Западная Вирджиния" и "Калифорния" потоплены. "Аризона" не только потоплена в результате взрыва кормы, её фок-мачта и мостик превращены в груду почерневшего от дыма и гари металлолома. Ещё "Невада", или то, что от неё осталось. Во время третьей волны атаки в корабль угодил бронебойный снаряд, после чего он выбросился на берег у Хоспитал Пойнт, где горел до сих пор. Спасти его ещё можно, но работа предстоит тяжелая.

   Бомбы угодили и на остров Форд, вырвав с корнем и разбросав вокруг пальмы. Вот так выглядит война. Вот на что она похожа. Вот так она пахнет. Так думал Петерсон. Не так он её представлял, живя в Аннаполисе. Он представлял её не такой даже, когда долбанные япошки его сбили. То был воздушный бой, честная схватка, не считая того, что его "Уайлдкэт" выглядел как неповоротливый хряк, по сравнению с техникой, на которой летали японцы. В этом же... В этом не было ничего честного. Япония пнула США прямо по яйцам, а всё вокруг – это последствия.

   Петерсону от всей души хотелось увидеть то же самое в Токио. Но он не мог. Его страна не могла. Думать об этом было больно. Но японские солдаты уже высадились на Оаху и быстро продвигались вперед. И у него появлялась возможность расплатиться с ними за то, что они сотворили с Гавайями.

   О том, что они могли сделать с ним, он старался не думать. Всё время, что он провел в армии, он учился на пилота. Бой на земле оставался для него закрытой книгой, которую хотелось открыть.

   "Если мне откажут, я украду "Спрингфилд" и мотоцикл и сам отправлюсь на фронт", – думал он. "Блин, мне даже мотоцикл не нужен, пешком дойду. Остров тут, не сказать, что большой". То, что он был готов не подчиниться приказу, говорило о том, насколько он измотан.

   Диспетчерский пункт тоже был разбомблен. Здесь есть хоть что-нибудь, куда бомбы не попали? Но писари, властелины ручек и печатей, мастера печатных машинок, без которых ни одна армия нормально не работала и которые сами себя, а не бойцов на передовой, считали самыми важными фигурами – эти люди продолжали упорствовать, несмотря даже на то, что им пришлось переехать в палатки. Некоторые из них тут погибли. Некоторые, возможно, даже сражались.

   – Простите, лейтенант. Самолетов нет. У нас для вас нет ни одного самолета, – сказал писарь из-под маски.

   Петерсон знал, что самолетов не было. Он знал об этом с тех самых пор, когда те старики-гольфисты привезли его на аэродром Эвы.

   – Тогда, дайте винтовку, каску и разрешение отправиться на север. Там война.

   В отличие от капитана морпехов, писарь помотал головой.

   – Мы этого не можем себе позволить, сэр. Если мы найдем самолеты, мы не хотим, чтобы те, кого специально учили на них летать, погибли в бою.

   – Ты совсем умом тронулся? – взорвался Петерсон. – Откуда ты будешь брать самолеты? Из жопы достанешь? Все вокруг знают, что япошки разбомбили все самолеты на Гавайях. Зачем я вообще пошел во флот, если мне не дают сражаться?

   Лицо писаря покраснело.

   – У меня приказ, сэр, – флегматично ответил он. – И если позволите такое сравнение, отправлять вас с винтовкой на фронт это то же самое, что сажать в кабину самолета пехотинца.

   – Да ну нахер! – По мнению Петерсона, сражаться на земле проще. Целишься в япошку, убиваешь сучонка, затем целишься в следующего. Что тут сложного? Летать на самолете – совсем другое дело. Для этого требовалось обучение разным навыкам.

   Писарь пожал плечами.

   – Как пожелаете, сэр. Отправлю вас к лейтенант-коммандеру МакЭндрюсу. У меня нет полномочий изменять приказы, а у него есть.

   – Давай его сюда! – в нетерпении бросил Петерсон.

   Лейтенант-коммандер МакЭндрюс занимал помещение в уцелевшем каменном здании. Как и везде, звание давало определенные привилегии. Этот толстый мужчина, сильно за сорок, смотрел на Петерсона, будто тот был тараканом, попавшим в салат.

   – Значит, хотите стать героем, да? – холодно спросил он.

   – Никак нет, сэр. Хочу сражаться за свою страну, сэр. – Петерсон мог кричать на писаря – тот был по званию ниже него. Здесь же ситуация была иная. Надо было действовать осторожно. – Мне не позволяют вернуться за штурвал. Если бы позволили, я был бы рад летать. Но враг здесь. И я хочу с ним сражаться.

   – Вы не можете действовать так, как вам хочется, – сказал МакЭндрюс. – Дела у нас идут неважно. Армия наобещала больше, чем смогла выполнить. – Он хмыкнул, словно, иного от армии и не ожидал. Судя по всему, противостояние между родами войск заботило его больше, чем война с японцами.

   Может, в мирное время в этом и был какой-то смысл. Петерсону тоже было, что сказать об армии. А у кого из моряков не было? Но это зашло уже слишком далеко.

   – Господи, сэр! – воскликнул он. – Значит, им сейчас нужна вся наша помощь.

   МакЭндрюс с любопытством посмотрел на него.

   – Вам так не терпится покончить с собой, лейтенант?

   – Никак нет, сэр, – ответил Петерсон. – Мне не терпится убивать желторылых тварей, ударивших нам в спину.

   – Вашему боевому духу можно позавидовать, – сказал МакЭндрюс, но прозвучало это не как комплимент. – Наша задача – не рисковать людьми, обладающими навыками, которые могут понадобиться нам в будущем...

   – Как? Где? У нас даже самолетов нет, а свободных пилотов столько, что мы не знаем, что с ними делать. Сэр.

   – Если бы у меня было много лишних денег, я бы не стал швырять их в костер, – холодно произнес МакЭндрюс. – А вы, лейтенант?

   – Не знаю, сэр. У меня никогда не было лишних денег. – На самом деле, Петерсон не единожды выбрасывал деньги на ветер так, что проще их было сжечь. Находясь в порту, он тратил их на выпивку, девок и всякие безделушки. А зачем они ещё нужны?

   – Это была метафора. – Тон лейтенант-коммандера МакЭндрюса говорил о том, что Петерсон не распознает даже самую явную метафору. Он с тем же успехом, мог обвинить молодого человека в том, что тот ел неправильной вилкой. – Но если вы настолько сумасшедший, что хотите отправиться...

   – Сэр, если там япошек никто не остановит, как считаете, они придут сюда? – поинтересовался Петерсон. – А когда они сюда придут, что они будут делать?

   Судя по испуганному выражению лица МакЭндрюса, он об этом даже не задумывался. Американцы очень часто не догадывались о возможностях японцев, пока не становилось слишком поздно. Петерсон это прекрасно понимал. Он сам был одним из таких. Возможно, МакЭндрюс просто не желал об этом думать. И когда Петерсон напомнил ему, он посмотрел на него с ненавистью.

   Через пять минут Петерсон держал в руках долгожданный приказ, отпускавший его в пехоту. "Во имя интересов ВМС и Соединенных Штатов Америки". В глазах МакЭндрюса читалось желание, чтобы Петерсон поскорее поймал зубами пулю. Но тому было плевать. Что бы там ни думал этот МакЭндрюс, он получил то, что хотел.

   Уходя с Гавайев, американцы сделали всё, чтобы разрушить аэродромы неподалеку от небольшого городка на севере Оаху. Они взорвали взлетные полосы, чтобы на них никто не мог ни сесть, ни взлететь. Чтобы вернуть аэродром в рабочее состояние понадобится много народу с кирками и лопатами, а японская армия не могла отвлекать такое количество людей.

   Когда лейтенант Сабуро Синдо взлетал, его невыразительное лицо озарила улыбка. Американцы не настолько умны, как сами считают. Когда их выгнали из Халеивы, они бросили несколько бульдозеров и каток. С их помощью японские военные инженеры восстановили взлетную полосу за пару дней, а не за пару недель.

   Улыбка исчезла, когда он набрал высоту. У взлетно-посадочной полосы стоял выкрашенный в приветливый гражданский желтый цвет бульдозер. Эта непринужденная демонстрация американского богатства встревожила Синдо, но лишь немного. Подобную строительную технику была невозможно встретить в маленьких японских городках. Его соотечественники смогут воспользоваться открывшимися возможностями. Однако сами производить подобное они не умели. Нападение на тех, кто умел, внушало тревогу.

   Синдо пожал плечами и перестал думать об этом. Подобные дела должны волновать адмиралов и кабинет министров, а не простого лейтенанта. Собственно говоря, мало что могло заставить Синдо проснуться посреди ночи. Он смотрел вперед, а не назад.

   Впереди находились позиции американцев. Армия США оборудовала оборонительные позиции между двумя горными хребтами – Ваиана на западе и Кулау на востоке. Видимо, они считали, что земли за ними не имели важного значения. Пока они даже не пытались остановить продвижение японцев, они лишь старались его затормозить.

   Позади "Зеро" Синдо вспыхнули черные разрывы зенитных снарядов. Сейчас американцы настороже, не то, что в первый день нападения. Но за японскими истребителями они всё равно не успевали. Они не подозревали, насколько маневренными были "Зеро".

   Синдо спикировал на артиллерийскую батарею на склоне Ваианы. Рано или поздно янки поймут, что японцы уже не пользуются авианосцами, а взлетают с наземных аэродромов. И, когда они это поймут, их 105мм орудия без труда достанут до этих аэродромов. Вывести их из строя – очень важная задача.

   Он спикировал прямо на орудия. Американцы тоже понимали, что их позиция очень важна, но пока не осознавали, почему. Мимо склонившегося "Зеро" полетели трассеры от пулеметов. Синдо не мог с ними ничего поделать, поэтому решил игнорировать. Если его собьют, значит, такова карма. Если не собьют, он свою задачу выполнит.

   Большой палец лег на гашетку. Его навыки уничтожения наземных целей серьезно улучшились, чем это было до войны. Он уже не промахивался. Как и в других делах, практика – это главное. Расчеты орудий начали разбегаться, кто-то упал. Пара человек вскинула винтовки и начала по нему стрелять. Смелый поступок. Равно как и бесполезный.

   Так Синдо думал, пока одна из пуль не звякнула о фюзеляж. Он дернулся в сторону, одновременно осматривая приборную панель. Бак не пробит. Глаза лейтенанта бегали то влево, то вправо. Баки в крыльях тоже не горят. Все системы работают. Видимо, пуля угодила в защищенное место. Сидя в кабине в одиночестве, он позволил себе вздох облегчения.

   Американцы утяжеляли свои машины, устанавливая дополнительные баки и бронируя кресло пилота. Таким образом, они жертвовали скоростью и маневренностью. У японских летчиков подобные действия вызывали насмешку. Лейтенант Синдо тоже смеялся... но после сегодняшнего боя уже не так часто. Да, дополнительный вес пагубно влияет на маневренность. Но Синдо сам видел, как американские самолеты получали такие попадания, от которых любой "Зеро" бы уже давно загорелся, а они спокойно летели себе дальше. Во всём были свои преимущества.

   Одним глазом он смотрел на землю в поисках других укреплений. Другим глазом он смотрел в небо. Даже сейчас янки присылали уцелевшие истребители. Когда их замечали заранее, особого толку в них не было, но когда такой садился тебе на хвост, это оказывалось очень неприятным сюрпризом. Пилот, который не следил постоянно за небом, частенько не доживал до увольнительной.

   В этот раз Синдо ничего не заметил. Как всегда, небо над Оаху принадлежало японцам. Беспокоиться следовало об огне с земли. Но и о нём лейтенант переживал не сильно. Он знал его возможности.

   По шоссе, протянувшемуся через весь остров, на север шла колонна грузовиков оливкового цвета. Колонна шла не так быстро, как могла бы. Вдоль дороги выстроились беженцы с юга, пешие и на машинах. Синдо рассмеялся. Он такое уже видел. У американцев не было никакого понятия о дисциплине. Они наотрез отказывались держать беженцев вне дорог, чем японцы постоянно пользовались. И они расплачивались за эту мягкотелость.

   Двигатель "Зеро" взревел и самолет спикировал на шоссе. Синдо открыл огонь из пушек и пулеметов. Впечатление было, будто он наступил в муравейник. Люди внизу бросились искать укрытие, но они двигались, как в замедленной съемке, слишком медленно, чтобы успеть укрыться от пуль и снарядов.

   Из легковых машин и грузовиков повалил дым. По сравнению с дымом над Перл Харбором это были тонкие струйки, но каждый такой столбик дыма исправно выполнял свою задачу. Солдаты не пойдут туда, куда задумали, возникни у них такое желание. Это поможет японцам продвигаться вперед.